2011 №9

Глава первая

Все, что я делал, делаю или буду делать в этой проклятой жизни, — все это ради тебя, далекая и счастливая страна всеобщей справедливости. Все ради тебя, мой Советский Союз!

— Да, — схватил я валявшуюся на полу трубку. Веки отяжелели, в голове разливался гул — все же я задремал. Это плохо. Звонил Гарибальди. Звонок этот я ждал весь день.

— Хы, салют! — раздался сиплый голос на том конце. — Эта, кароче… Ну че, пацаны согласны в принципе. Думали там, кумекали, но, типа, третий вариант лучше.

Третий… Значит, “Альфа-банк”.

— Ну хорэн, — отозвался. — Это радует. Чуток прикольнемся хоть. Давно душа томилась.

— Ага, вот и я о том же.

— Че, за бухлом смотаться?

— Не, не суетись. Крупняк сами доставим.

— Ага. Значит, автоматы сам привезет.

— Но там как бы культурно надо, хы. Без зихеров.

— Ну, как получится.

— Хорошо надо, чтоб получилось. Праздник таки.

— Да ладно, ладно. Дети, что ли… Че, как мне добираться?

Антон прокашлялся. В трубке слышались завывания ветра. Видимо, звонил прямо с улицы.

— Ты девок выцепляй. Мелкая пусть мотор хватает и до меня гонит. Я порося толкану, он сам доползет. У почты на точке заберем вас. Минут через сорок чтобы собраться, а?

— Успеем. Че еще?

— Все пока. Ну давай.

— Давай.

Ну слава богу! Все же в Политбюро очухались от предновогоднего расслабона. Решили и Родине чуток послужить. Санкционировали экспроприацию.

Я набирал номер Белоснежки.

— Сестренка?

— Ага! — откликнулась она радостно.

— Собирайся. Гуляем.

— Какой план?

— Намбер фри. Колеса на ходу у тебя?

— Да, без проблем.

— Ну, гони до бугра. Он там сам потом объяснит.

Просунул ноги в ботинки. Куртка тоже валялась под боком, рядом гандончик. Это, в общем, хорошо, что свой ствол брать не придется. Он что-то не держится у меня за ремнем. Разживусь деньгами — кобуру возьму. Один чувак предлагал. А то как-то раз почти выпал в метро. А рядом, само собой, какой-то черт в военной форме. Может, и пожарник, я не вглядывался, но все равно стремно.

Прежде чем надеть куртку, нацепил на толстовку октябрятский значок. Наш символ.

— Сладенькая?

Кислой всегда волнуюсь звонить. Почему-то. Да понятно почему, всем понятно. Мне тоже… Наташа хорошая, добрая. И верной бы стала, как талисман, не сомневаюсь, но все это — оно как бы в экстремальных условиях. От безнадеги, что ли. Разве правильно так?

— Да, лопушок.

— Время. Ты готова?

— Всегда готова.

Вот это зря. Не надо так отвечать. Те, кто может нас слушать, ребята сообразительные… Хотя пусть. Что стремаюсь, как лох последний. Проще надо быть. Так все отвечают. До сих пор.

— Топай до почты сейчас. Я там буду. Нас заберут.

— Штырь?

— Не, бухло бугор выставляет.

Она что-то еще хотела сказать, я чувствовал. И голос дрогнул, и дышала выразительно.

— Виталик…

О-о, вот и имена пошли! Дура, ты чего творишь?

— Отбой, солнышко, отбой! Жду тебя.

Застегнул наконец куртку, натянул гандончик. Мое счастье, что матуха по магазинам лазает. А то бы и с ней перетирать пришлось полчаса, что да куда. Очередного трахаря в дом притащила, овца, да еще и хочет, чтобы я к нему как к отцу относился. Эдуард… Терпеть не могу Эдуардов. Я поначалу действительно старался с ними со всеми знакомиться, как-то влиять, отсеивать. Потом понял: бесполезное занятие. Такие же потерянные люди, как она. Тоже все какие-то инвалиды, на голову пришибленные. Самое мерзкое, что про Союз базарят с ней постоянно. А я до ужаса не люблю, когда про Союз всякие уроды вот так просто рассуждают, словно он их собственный. Словно у меня отобрать его хотят. Сидят с красными рожами и заплетающимися языками: вот бы свалить туда, вот бы кто разрешение выдал. Ага, выдадут вам разрешение, пролетарии задроченные! Вы и здесь нужны, кто еще будет капиталюгам унитазы чистить да жопы подтирать. Вы полезное мясо. Они в вас заинтересованы.

Эмигрирует ли вообще туда кто-нибудь? Они, правители наши, не заинтересованы, чтоб ломанулись все разом. А ломанутся все. Ну, девяносто процентов — только дай волю. Эта Рашка всем уже колом в жопе сидит.

Тридцать первое декабря, мать его через колено. Везде народищу, везде копошение. В метро уже все стены завесили люминесцирующими экранами. На каждом краски стремительными струями свиваются в дрожащую психоделику — то ли реклама, то ли цветовая терапия. Она везде сейчас, кто-то решил, что успокаивает. Специальная программа правительства Москвы. На дворников у них денег нет, а на эту дрянь — пожалуйста. Каждый спуск под землю — как погружение в бред. На выходе всегда подташнивает. О зомбировании уже никто не говорит, и так понятно. Чего лишнюю энергию на доказательство очевидного расходовать, сейчас все в себе живут, редко увидишь на лице прохожего мимолетную эмоцию. Маски. Да и хочется уже зомбирования, даже мне хочется, потому что существовать сейчас можно только в наркотическом забытьи. Родился — ширнулся — откинулся. Никаких фиксаций действительности, никаких верстовых столбов, никаких попыток осмысления. Мне потому и плохо все время, что я постоянно все фиксирую. И самое удивительное, что капиталюги даже не ищут способ найти эликсир исцеления для меня и таких, как я. Потому что считают нас расходным материалом. В этом их ошибка… если, конечно, они не знают чего-то большего, чем мы.

В метро проскочил всех этих подземных шизиков почти без соприкосновений. Только один едва не прицепился с лекцией о влиянии раннего эйсид-джаза на половое бессилие народов Крайнего Севера. Подумать только: слушал его секунды какие-то, максимум пять, а успел загрузиться так, что чуть котелок не вскипел. Хорошо, что электричка быстро подлетела, такое редко бывает — старые, перелатанные, свой срок, скрипя, дорабатывают. Они потому в метро так вольготно себя и чувствуют, все эти эксцентричные параноики, что некому их здесь больше гонять. Это не просто мода уже, это массовое явление. В нулевых-десятых еще в Интернете прикалывались, а в двадцатых полезли на улицы, в метро. Парадоксальность — вот главный принцип Утряски. Задать неожиданный вопрос, изложить за считанные минуты, а предпочтительнее секунды, свою чиканутую теорию, проследить за реакцией случайного собеседника и по каким-то параметрам определить, удалась Утряска или нет. Даже баллы себе выставляют, рейтинги формируют, на каждом сайте они, эти рейтинги. Свои звезды у них. Я до конца так и не понял, в чем тут прикол и где интерес кроется, а вот Пятачок до того, как в журналисты податься, ну и, соответственно, к нам в КОРКИ, тоже этой дурью увлекался. Даже сейчас огрызается, когда напомнишь ему. “Помолчи, если не понимаешь!” Я от кого-то слышал версию, что эта Утряска — один из элементов всеобщей программы по подчинению человеческого сознания Системе, но не разделяю эту точку зрения. Она, быть может, ей и выгодна, потому что ей все выгодно на самом деле, она все к себе адаптирует, даже мы ей выгодны — как наглядный пример уличного зла, потому она и гениальна по-своему, эта капиталистическая система равнодушного перемалывания всего и всех, но создалась Утряска уж не по велению Хунты. Это лишь экзотическая реакция на Время, природу его гнусную. Власть гротеска, вот как я для себя это определяю. Только гротеск еще оставляет хоть какую-то иллюзию жизни, даже половые извращения ее потеряли.

— А в среде эвенков, — кричал мне в спину параноик, — коллективы эйсид-джаза стали выполнять шаманские функции и вычурно-изощренными композициями сопровождали все обрядовые ритуалы своего народа.

Двери закрылись, состав тронулся. Радостный, возбужденный, он продолжал смотреть на меня.

— Ты повелся, повелся! — успел услышать я его крик. — Утряска состоялась! Два балла как минимум.

Кислая уже топталась у почты. У нашей почты — мы всегда здесь собирались. Ну да она рядышком живет. Пятачок — вот тот дальше всех, он наверняка опоздает. Она потянулась ко мне губами, я чмокнул ее в ответ в щеку. Ладно, пусть. Пока нет никого.

Взбудораженная будто.

— Виталя… — и голос дрожит. — Не надо бы сегодня.

Я поморщился.

— Сегодня — в самый раз. Громче прозвучит. И бабла больше поднимем.

— Ты такой безбашенный последнее время, я волнуюсь за тебя.

— Напрасно, — выдал выразительно и взглянул ей в самые очи.

Улыбнулась.

— Где Новый год-то встретим? — сменила тему.

— Решим. О, вот и Пятачок тащится, — кивнул я в сторону подземного перехода, откуда на свет божий поднимался наш неистовый публицист.

Двигался он замечательной своей походкой пухлого увальня, которому на все наплевать. Она, походка эта с телодвижениями детскими, всегда меня успокаивала. Вот и сейчас как-то легче на душе стало, а то я все же на взводе. Пятачок наш, несмотря на то, что почти каждый день постил на сайте КОРКИ пламенные статьи об изуверской сущности капитализма, работал в официальной правительственной “Российской газете” и был на самом деле работе своей рад. Потому что еще пару лет назад стоял на бирже труда, получал три копейки пособия и был ежедневно распиливаем и съедаем престарелыми родителями, у которых он стал поздней и долгожданной радостью.

Едва Пятачок возник в поле зрения, как тут же перед нами тормознул джип Белоснежки. Гарибальди сидел рядом с ней и махал рукой. Мы с Кислой полезли внутрь, Боря так же обаятельно и нелепо ускорился и, с обманчивым усилием перемещая свою пухлую задницу, добежал до машины, впихиваясь вслед за нами на заднее сиденье.

Тронулись. Вика, несмотря на солидные габариты своего недешевого авто и непроходимые московские пробки, умудрялась перемещаться по городу с весьма приличной скоростью.

Белоснежка до сих пор, хотя числилась в Звездочке уже полгода или даже больше, вызывала у меня какие-то сомнения. Девушка она была богатая, и вроде бы весьма. Ну, по моим босяцким понятиям. Ее папаня даже заместителем министра поработал. Потом ушел “в бизнес”. То есть в бандитско-эксплуататорскую деятельность. Откуда, собственно, — только не столь крутым — в правительство и приходил. Правда, мать Вики вскоре с ним развелась, и, пожалуй, именно это каким-то образом подтолкнуло девятнадцатилетнюю студентку МГУ к революционной деятельности.

Зихеров за ней пока не наблюдалось, да и выгода от ее прихода была явная — и водила она нам, и частично финансист, и с хатой пересидеть день-другой проблем нет — но социальная среда, в которой формируешься, значит ой как много. Вот почему я Кислой полностью доверяю? Да потому что такая же люмпен-пролетарка, как и я. Школьная учительница. С ней я одной крови.

— Ну что, Звездочка Ильича, — повернулся к нам Гарибальди. Он выглядел невыспавшимся, видимо, только с ночного дежурства. — Политбюро дало добро на экспроприацию, с чем вас и поздравляю. Инкассаторы подъезжают в пятнадцать ноль-ноль. Действуем быстро, по возможности без стрельбы. Стволы сзади, в сумке. Разбирайте, скоро будем на месте.

Я не понимал, зачем Антон продолжал работать сторожем на этом своем складе. Каких-то нормальных денег зарабатывать он там не мог, а Комитет все же худо-бедно подгонял копейку для скудного хоть, но существования. Когда я получил от них первое пособие, то моментально послал ко всем чертям собачьим этот сраный ночной клуб, где лакейничал охранником. Мне много бабла не надо, и на эти деньги проживу. Видимо, наш командир предпочитал своей работой шифроваться под обыкновенного смиренного быдлака, а может, еще какие причины имелись. Я не интересовался.

Автоматы, что барахтались в спортивной сумке, оказались старенькими короткоствольными израильскими “Узи”. Годов этак восьмидесятых прошлого тысячелетия. Хрен пойми, каким образом они у нас появились. Потертые, изрядно поцарапанные. Убивавшие когда-то свободолюбивых бойцов народно-освободительного движения Палестины. Горькая, так сказать, ирония. Но для экспроприации, должен заметить, все же более удобные, чем “калаши” или еще какие-то американские, которые в Комитете тоже имелись. Эти можно засунуть под куртку. Но если наступит затяжная перестрелка, то надолго их не хватает. Фиг ли, всего тринадцать патронов! А магазинов наверняка не больше, чем по одному на брата.

Так оно и было.

— Проверьте, — посоветовал я всем, — есть ли там вообще патроны. А то за Политбюро станется.

— Спокойно, спокойно, — тут же отреагировал Гарибальди. — Никаких молний в сторону руководства. Они делают все, что могут.

Однако, как я и предполагал, полного магазина ни в одном автомате не оказалось. Штук по восемь-девять кусачих. Ладно, хоть столько наскребли.

— Скоро будем на месте, — продолжил Антон. — Надеюсь, вопросов ни у кого нет. Мы с Шайтаном на острие, Пятачок берет водилу, Кислая держит окрестности, Белоснежка на моторе. Шайтан, у меня к тебе просьба: отнесись к этому не как к личной мести, а как к обыкновенной работе. То есть постарайся никого не убивать.

Я ничего не ответил.

На обочине дороги мелькнул рекламный щит. Группа белозубых пионеров в красных галстуках сидела кружком у костра и восторженно всматривалась в звездную даль, где среди серебристых точек на ночном небосклоне одна была крупнее остальных, видимо, изображая первый советский спутник. Надпись гласила: “Эмиграция в СССР. Звони”.

У меня снова, как и всегда при виде подобной идиллии, лихорадочно сжалось сердце.

— Никому не двигаться! — кричал Гарибальди на бегу. — Сумку бросить!

Двое инкассаторов, пружинистой, этакой самоуверенной походкой выбравшиеся из здания банка, как-то по-детски вздрогнули, замерли и удивленными, но покорными мордашками уставились на нас, словно всю жизнь ожидая чего-то подобного. Тот, который держал автомат, дергаться не пытался, как, впрочем, и тот, у которого в руке болталась сумка с деньгами. И все же, по мне, “Никому не двигаться!” — это слишком интеллигентная манера общения со слугами капитала.

— На землю, пидоры! — завопил я и сделал выстрел вниз, в заснеженный асфальт.

Пуля взвила легкий шлейф снега и застряла в сугробе. Даже здесь, у отделения “Альфа-банка”, все утопало в сугробах. Всем на все насрать — на чистоту, на внешний лоск. Эпоха гламура миновала. Российский капитализм уже не пытается выглядеть респектабельно, он только грабит. Наверняка у них и камеры ничего не снимают. Недаром же нас до сих пор вычислить не могут.

Тот, что с сумкой, прилег. Второй стоял. Не мигая смотрел. В руке “калаш”, дулом на нас. По ходу, тоже видавший виды ствол.

Людей на улице хватало. Вроде бы ускорились, стараясь скрыться за домами от случайных, но таких возможных пуль, но как-то вяло. Многие остановились посмотреть. Кого сейчас в Москве стрельбой удивишь?

— Че смотришь?! — гаркнул я. — Лечь, гнида гнойная!

Сунул прикладом, этим маленьким, робким еврейским прикладом, ему в рыло. Вреда особого нет, на ногах устоял. Стал сгибаться, чтобы лечь. Гарибальди, от которого в мою сторону исходила волна недовольства — я ее явственно ощущал, — вырывал из рук первого брезентовую сумку. Тот как-то не слишком охотно с ней расставался.

— Мужики, — услышал я его голос. — Нас с работы уволят. Может, не надо. Дети же, семьи.

— Это политическая акция, — зачем-то объяснял ему командир. — Деньги изымаются на революцию. Освободите себя, и мир станет лучше.

Ну чего с ними трепаться? Это не митинг, это боевая операция, а перед нами — враги.

И тут я отвлекся, черт меня дери. На Гарибальди, на этого лежачего нытика-инкассатора, который не умел достойно проигрывать. Блин, больше, чем капиталистов, я не люблю людей, которые не умеют проигрывать. А второй-то, гад, автомат вздернул. На колено привстал, сукин кот, чтоб удобнее было стрелять, мужественное лицо изобразил и был готов ради неизвестно чего, ради навязанных лживых понятий о долге замочить нас, хороших парней, думающих о светлом будущем…

Я рывком развернулся в его сторону, вдавливая палец в холодный металл курка. Преимущество было за мной. Пули ложились как-то хаотично, но в тело. Автомат из рук инкассатора выпал. Почти как тогда, под Кутаиси, где вроде бы сдавшийся бородатый грузин решил вдруг, по странному и невротичному наитию, стать героем своего народа и вскинул на наше отделение автомат. Я ему геройствовать не позволил. Уложил сразу, как и этого. Вот и доверяй после этого людям! Теперь наши снова будут считать меня изувером, а разве я хотел этого?

Пока он не упал, я успел заехать ему в харю ногой. Мужик рухнул боком в сугроб. Издавал глухой, исполненный боли сип.

— Тварина! — выдавил я.

Метнул взгляд на Антона. Тот держал мешок с деньгами в руках и был готов рвануть. Кивнул — все, мол, бабло при мне. Я ответным кивком подтвердил отход. Подхватил “калаш”. Ты еще и доброму делу послужишь, славное советское оружие. Пятился, отступая. А люди — да, люди стояли и смотрели. Почему-то вдруг захотелось сорвать вязаную маску и показать им свое лицо. Чтобы увидели, чтобы запомнили. Чтобы в памяти на века сохранили отпечаток лица Человека, Которому Не Все Равно.

Пятачок тоже пятился сбоку. Похоже, с водилой у него прошло без приключений, тот не рискнул рыпнуться. Кислая бежала, застревая в сугробе, к нам и по сторонам не смотрела. Джип стоял метрах в двадцати, Белоснежка уже завела мотор.

В машину я влез последним.

— Гони, гони! — крикнул Гарибальди.

Вика рванула с места и, поднимая из-под колес снопы снега, помчалась по улице.

Антон оглянулся и выразительно посмотрел на меня сквозь прорези в маске своими большими и грустными глазами.

— Ничего не говори, — огрызнулся я. — Я жизнь нам спас.

Он ничего и не сказал. Отвернулся, стянул маску и стал перекладывать деньги из брезентовой инкассаторской сумки в какую-то другую, кожаную, с крупными и непонятными латинскими литерами на боку, что валялась у него в ногах.

Новый год встречали на даче у Белоснежки. Коттеджный поселок “Лебяжий берег”, километров восемьдесят от Москвы. Мамашка ее свалила в Париж на предновогоднюю распродажу, вроде бы намеревалась вернуться, но чего-то передумала. Вот и правильно, женщина, вот и правильно! Нечего молодежи мешать в революционной и досуговой деятельности.

Затоварились неплохо. Целый рюкзак — и выпивка приличная, и закусон. Прошлая новогодняя ночь босяцкой получилась — пластиковые стаканчики, дешевая водяра, банка огурцов. Встречали в какой-то коммуналке и в несколько ином составе. Был еще Никита Костиков, физик-шизик, и две какие-то девахи, лица которых я не запомнил. Кто такие, с кем приходили — тоже в памяти не отложилось. Ну, и из нынешней Звездочки не все присутствовали. Белоснежки, само собой, не было, мы тогда вообще про ее существование не знали, и Пятачок почему-то смылся.

Зато в Звездочке был Колун, который сейчас в тюряге по статье за терроризм парится. Молчаливый парняга, двух слов не вытянешь. Я так-то мало что о нем знал, о личной жизни и о прочем, но в деле он был незаменим. Твердый, принципиальный, решительный. Никаких колебаний, никаких компромиссов. Кремень-человек. Повязали его за подрыв отделения милиции, акцию сам организовал — ни Политбюро, ни Звездочка полномочий не давали, — привлек двух каких-то школьников, они его в конце концов и сдали. Не знаю, может, и не в чем их винить, у капиталюг свои методы допросов, но попадись они мне сейчас — все равно бы грохнул, не посмотрел бы на возраст.

Сам Колун держался стойко, никого не сдал. Дали ему двенадцать лет.

Я первый тост, когда еще полтора часа до полночи оставалось, именно за него провозгласил.

— За Колуна! Будем такими же крепкими, как он.

— За Колуна! — поддержал Гарибальди. — И не будем такими же глупыми, как он.

Старая песня. Он, конечно, прав, дисциплина прежде всего, но порой занудство это бесит. Хотя я все равно его люблю, встреча с ним перевернула мой мир. На путь борьбы я под его влиянием встал.

Я так ему и сказал.

— Люблю тебя, брат!

И полез целоваться.

— Шайтану больше не наливать! — объявил Антон. — Он с одной рюмки улетает.

— Врешь, командир, — я плеснул себе еще, душа просила. — Я литры могу выхлебать, просто настроение хорошее.

Опрокинул рюмаш. Вискарь, идет неплохо. Прибавил громкость у навороченного Викиного музыкального агрегата. Зажигал Юрий Антонов. “Пройдусь по Абрикосовой, сверну на Виноградную…” Я его бесконечно слушать готов. Чуваки из Звездочки — за исключением Кислой — почему-то не очень его жалуют, типа, старье, на зато как душевно! Какое внятное и светлое умиротворение! Такие песни можно было только в Союзе писать.

Девчонки закончили с подсчетом бабла.

— Два миллиона сто двадцать три тысячи шестьсот семьдесят рублей.

— Всего два? — удивился Борис. — А я штук десять ожидал.

Я тоже на большее рассчитывал.

— Полтора миллиона отдадим в Политбюро, — объявил Гарибальди, — остальное нам.

— Давай себе миллион оставим, — не согласился я. — Мало ли какие расходы будут.

— Не, — мотнул он головой. — Эти деньги на вооружение пойдут, на материальную помощь малоимущим, да на много чего еще. Только централизованно можно их распределять по справедливости.

— Да мы и есть малоимущие. У нас ни оружия, ни амуниции.

— Шестьсот тысяч себе оставляем, куда уж борщить. В Политбюро узнают, что так много, — рады не будут. Хватит. Тем более что с оружием сейчас получше. Ты же увел автомат.

Ну хорошо, хорошо. Ты прав, ты всегда прав. Пусть и боссы Политбюро тоже вискаря попьют и икры поедят. А то и в Париж съездят на распродажу.

— Стой, стой, не закрывай! — крикнул я Наталье, готовой застегнуть молнию у сумки с деньгами. — Дай я окунусь в них.

Подскочил к ней, выхватил сумку, нырнул головой в кипу разномастных банкнот.

— А-а, вот она, буржуинская лафа! — молвил, вытащив голову наружу. — Знаете, есть что-то в этом, есть. Изучать надо врага, понимать его инстинкты. Сущность его откуда проистекает. Отрекаюсь! Отрекаюсь от тяги сей мерзопакостной! Нет в деньгах счастья, в свободе лишь оно и равенстве для всех. Изыдите, демоны, изыдите!

Белоснежка с Кислой выдали партию трепетно-лучезарного хохота, Пятачок хмыкнул пару раз, Гарибальди криво усмехнулся.

— Убери, — сунул я сумку Наташе обратно, — убери их к чертовой матери. Пойдем танцевать лучше.

Она задвинула сумку под диван и вскочила на ноги, тут же оказавшись в моих объятиях.

— Революционеры тоже имеют право на отдых! — выдавал я лозунги. — Оттянемся по полной, товарищи! Борьбе конца и края нет, надо сил набираться и эмоций.

Прижал Кислую к груди и повел в ритме танго по комнате. Остановившись, изогнул ее в дугу. Танго, это танго!

Белоснежка, которая по жизни чумовая штучка и зажечь всегда пожалуйста, вытащила танцевать Пятачка. Тот что-то изображал. Антон вглядывался в работающий с отключенным звуком телевизор. Юмористы с певунами уже развлекали. Да уж, его фиг раскрутишь на веселье. Покарайте меня громы и молнии, но когда мы придем к власти, он станет гадким и унылым службистом-функционером, будет читать по бумажке скучные речи и превратится в итоге в нового Брежнева.

— Дорогие друзья, соотечественники! — лысый, облезлый, скрюченный Путин выполнял до чертиков заколебавшую его обязанность поздравлять российский народ с очередным Новым годом. — Прошедший год выдался для россиян непростым, мы столкнулись с новыми мировыми вызовами и экономическими потрясениями. Но в то же время он принес нам много положительных моментов, принес новые надежды…

— Миллионов семь, я думаю, — отвечала мне Виктория. — Может, восемь. Так что это не для простых смертных.

— Ну а непростым-то чего сбегать в Союз? — озвучивал я собственную мысль. — Им и здесь хорошо.

— Не, не скажи, — возразил Борис. — У нас газета материал делала из той конторы, откуда в Союз отправляют, — желающих полно. Точную цифру, правда, не назвали. Миллионеры, миллиардеры, все у них здесь чики-поки — а все равно в Союз хотят. Поверхностная статья, однако, получилась, все засекречено же.

— Не забывайте, что оттуда тоже сюда переселенцы прибывают, — вставил Антон. — Так что процесс взаимный.

— Это пропаганда! — махнул я рукой. — Гнусная пропаганда. Ну кто, скажи мне на милость, захочет уехать из Советского Союза, где уже коммунизм, в эту долбаную капиталистическую Россию?

— Ну, мало ли какие у людей соображения. Может, кого-то коммунизм не устраивает.

— Да актеры это, — не сдавался я. — Им деньги платят за то, чтоб они изображали, как в Союзе плохо. Чтобы рождали в нас сомнения, что у коммунизма и обратная сторона есть. Репрессии, уничтожение инакомыслящих, Америку бедную разбомбили. Так это же все правильно, это то, что и надо было сделать. С этими инакомыслящими, которые так и не дошли до понимания единственной правильности коммунистической идеи, которые не созрели до ее величия, именно так и нужно поступать. Просто тамошние коммунисты таким гуманным способом от сомневающихся избавляются, от балласта, сбрасывая его нам. А у нас и так человеческого дерьма выше крыши.

— Все бы на свете отдала, чтобы перебраться в Союз, — тихо, но как-то надрывно произнесла Наташа.

Слова эти отозвались во мне взбудораженным эхо. Эх, а я бы что отдал, чтобы свалить в Союз!

— Забудьте вы о Союзе, ребята, — выдал Гарибальди. — И о коммунизме, построенном там, забудьте. Это другой мир, не наш. Свой коммунизм мы сами, здесь должны создать. Союз — это лишь пример для нас, как надо сражаться и добиваться поставленной цели.

— Счастья вам и вашим семьям, дорогие друзья! — заканчивал Путин, дрожащей рукой поднимая бокал с шампанским. — С Новым, две тысячи двадцать пятым годом.

Следуя его примеру, мы подняли бокалы и сдвинули их в волнующем хрустальном звоне.

— За Сигурда!

— За Союз!

— За коммунизм!

Потом показали сюжет из Союза. Я не переставал удивляться тому, что капиталюги разрешали передавать оттуда репортажи, ведь после той жизни в процветающем СССР, которую показывали нам, жить здесь больше не хотелось. Вот и сейчас степенный советский журналист в галстуке и очках (российского собкора на этот раз задвинули, ну и правильно — он гнилой и продажный) бодрым, жизнерадостным голосом рассказал о предновогодних достижениях Страны Советов. Четвертый год пятилетки принес очередное увеличение производства, радикальное снижение заболеваний, разнообразие продуктового выбора. Полностью избавились от вековой обузы в виде денежного оборота еще семь европейских республик СССР. Огромный прогресс совершили лишь несколько лет назад вступившие на путь коммунистического развития Советские Социалистические Соединенные Штаты Америки. За истекший год там наконец-то удалось полностью ввести бесплатное медицинское обслуживание и образование. Народ Америки с радостью приветствует курс Коммунистической партии, верного проводника ленинских идей. А когда в конце репортажа пошло короткое интервью с колхозницей, приехавшей встретить Новый год на Красную площадь, и женщина эта, такая простая и такая счастливая, глядя в камеру, в нашу проклятую Россию, сказала: “Передаем российским братьям, изнывающим от гнета капитала, привет и приглашаем к нам в гости, а если желаете, то и на постоянное место жительства”, — я не выдержал и расплакался.

Следующий сюжет, о переселенцах из Союза, доходчиво объяснял, почему на российском телевидении вот так запросто демонстрировали счастливую советскую действительность. Чтобы представить ее ложью и бесчеловечной иллюзией. В кадре появилась семья с виду чрезвычайно неприятных, ободранных и больных людей — пожилые родители и взрослая дочь. Якобы переселенцы из Союза. Смахивающие слезы с ресниц женщины тихо и надрывно рассказывали о бесчинствах, которые творятся в Союзе. ГУЛАГ все еще существует, ежегодно там погибают миллионы свободомыслящих людей. Советское правительство ведет агрессивную захватническую политику, распространяя стальную коммунистическую длань над всем миром, не гнушаясь ничем, даже применением ядерного оружия, как это произошло одиннадцать лет назад в Соединенных Штатах. Число жертв коммунизма подсчитать никто не берется, миллионы людей жаждут сбежать в свободную, демократическую Россию, но проклятые коммуняки выпускают лишь единицы. Мужчина, все время молчавший, лишь поблескивал увлажнившимися глазами, а в завершение, дико волнуясь, выдал: “Вы даже не представляете, как мы счастливы обрести свободу здесь, в России. То, что пришлось нам пережить, — это настоящий ад!”

— Гады! — не выдержав, заорал я на них в телевизор. — Тупые, продажные суки! Даже если и есть что-то подобное в Союзе, то как же вы не поймете, что это во благо? Это чтобы изменить гнусную человеческую природу, чтобы выковать Нового Человека, с большой буквы Человека. Свободного от животных инстинктов. А вы, уроды, вы так животными и остались! Работайте здесь за три копейки на дядю, жуйте все это говно под названием “демократия” и подыхайте побыстрее. Потому что будущее не для вас.

В сердцах я схватил дистанционный пульт и надавил на кнопку отключения. Экран погас. Никто не возражал.

— А вообще, ложь все это! — заключил я, разливая по рюмкам бухло. — Советский Союз прекрасен, и когда-нибудь я с ним соединюсь.

В интернет-изданиях писали, что инкассатор откинул копыта. Мой инкассатор. Так что и на этот раз я опять сущий черт. В блаженный капиталистический ад, если завалит кто до поры до времени, впорхну под фанфары.

Не повезло еще одному, на другом конце Москвы, где экспроприацию проводила одна из наших Звездочек. Скончался по дороге в больницу. Правда, ребята и сами попали под замес.

“В последний день года, — читал я, — в Москве было совершено девять бандитских нападений на бригады инкассаторов. Общая сумма похищенных денежных средств превышает тридцать миллионов рублей. Источник в московском ГУВД сообщил, что в совершении преступлений подозреваются боевики крайне левой террористической организации КОРКИ (Комитет освобождения России от капиталистического ига). В восьми случаях нападавшие добились своей цели и присвоили деньги, ранив при этом трех инкассаторов, один из которых погиб. Но на Новой Басманной, где недавно открылся очередной филиал “Дойче банка”, инкассаторы дали бандитам мужественный отпор и в завязавшейся перестрелке смогли застрелить одного из нападавших, а еще одного ранить. Был убит и один из инкассаторов, Григорий Абрамов. У него остались жена и двое детей-подростков. Срочно ретировавшиеся гангстеры бросили тела своих товарищей на месте неудавшегося преступления. Раненый террорист задержан, его личность установлена. Им оказался некто Александр Перекладов, в последнее время работавший официантом. Установлена личность убитого бандита — это Вениамин Мавлюдов, менеджер одной из торговых компаний. Сейчас на территории Москвы и Московской области объявлен “план-перехват”, результатов он пока не дал. Также похожие нападения на бригады инкассаторов и отделения банков произошли еще в семнадцати городах Российской Федерации. Совершенно очевидно, что это была спланированная масштабная акция”.

Бросили тела своих товарищей… Опять нас выставили трусливыми подонками. Попробуй забери тело кореша из-под автоматного огня. Парни действовали по инструкции: если дело развивается по непредвиденному сценарию, надо спасать собственные жизни.

Плохо, что одного взяли живым. Он может не выдержать пыток. На этот счет неписаная инструкция рекомендовала пустить себе пулю в лоб. Хотя в реальных условиях все всегда развивается вопреки рекомендациям. И оружия под рукой не окажется, и сил не хватит.

Никого из этих ребят я не знал. Мир городского партизана КОРКИ должен ограничиваться мирком Звездочки — в случае провала организация теряет только пятерых. Командиры Звездочек Ильича подчиняются Звеньевым, сколько Звездочек курирует каждый из них — неизвестно. У Звеньевых свои разводные, их называют Комиссарами. Число их тоже засекречено. Ну а Комиссары подчиняются только Политбюро.

Почему-то считалось, что Политбюро, как и Звездочка, состоит из пяти членов, но никаких веских доводов у этого предположения не имелось. Так что мы даже не знали, сколько нас на самом деле. Я же полагал, что не так уж и много. Девять акций в Москве, еще двадцать с чем-то в семнадцати городах России — то есть в деле были задействованы чуть больше тридцати Звездочек. Это в одной из самых масштабных наших акциях. Хорошо, какая-то часть недоукомплектована, небоеспособна, не имеет достаточно оружия — это случается часто. Кто-то не смог выступить в силу других причин — черт его знает, какими они могут быть. Пусть таких подразделений столько же, штук тридцать. Итого шестьдесят Звездочек, триста солдат. Плюс Звеньевые, Комиссары, члены Политбюро — может быть, человек пятьдесят. В сумме где-то триста пятьдесят членов. Хотя я могу и ошибаться. Может быть, у нас имеются и не только военные подразделения, но и какие-нибудь аналитические, информационные, стратегического планирования или еще что-то в этом духе. Должны же наши руководители подходить к организации инфраструктуры Сопротивления серьезно.

Да, нас немного, если рассчитывать на что-то более значимое: захват военных объектов или правительственных зданий. А в то же время и немало, потому что солдат КОРКИ — это вам не зачморенный дебил, именуемый “защитником Отечества” и считающий дни до дембеля в зонах-гарнизонах. Каким и я был когда-то. Солдат КОРКИ — это фанатик в лучшем смысле слова, он будет сражаться до последнего. Если он попал сюда — значит, на то в его жизни возникли весьма и весьма веские основания.

Я в некотором смысле являлся потенциально опасным для Комитета индивидом. В том плане, что вопреки всем правилам и инструкциям знал пару человек из более высоких ярусов. Один из них, Брынза, был Звеньевым над нашей Звездочкой. Ну и над какими-то еще. По идее, он должен был контактировать только с нашим командиром, Гарибальди. Но на практике получилось так, что порой он выходил на связь и со мной. По инструкциям нигде не проживешь, жизнь требовала нестандартных ходов для эффективного функционирования подразделений, но в случае провала (хотя бы и моего) ниточка через Брынзу могла потянуться очень далеко. Я, конечно, никогда бы не допустил этого, голыми б руками себе шею сломал, но полностью исключать вероятность провала нельзя.

Оставалось лишь надеяться, что взятый живым боец не контактировал со Звеньевыми, ну, и ни с кем выше. Оставалось надеяться, что он окажется стойким и никого не выдаст.

Имелся еще один человек в Комитете, которого я знал. Очень высокий человек — ни много ни мало, а член Политбюро. Настоящая его партийная кликуха была мне неведома, а звал я его про себя Одиноким. О моем существовании он совершенно определенно был осведомлен, они там все о нас знают, но лично мы не общались. Однако при случае — который, я надеюсь, никогда не наступит — я мог с ним связаться и был уверен, что он пойдет на контакт, потому что имелось нечто, что неким образом связывало нас вне Комитета.

Впрочем, не стоит об этом…

“Эмиграция в СССР, — мелькнул в Интернете рекламный баннер. — Звони”.

Всегда напрягался, когда встречал подобную рекламу. Умом понимал, что никаких звонков делать нельзя. Что это может быть подставой, что таким образом просто-напросто выявляют неблагонадежных, членов подпольных группировок коммунистической направленности — а их и кроме нашей полно, правда, за оружие берутся далеко не все, а так отчаянно и осознанно, как мы, и вовсе никто — но рука все равно машинально была готова потянуться к телефону.

Вот так позвонить, узнать, как там все и почем, раздобыть денег — а раздобыть их можно, можно: хоть в одиночку пойти на акцию, как Колун, только продумать все тщательно, чтобы за раз поднять нужную сумму — и свалить от всего этого кошмара в счастливейшую из стран. И забыть все, что было, раз и навсегда. Тихо там работать, обзавестись семьей и дышать, ненасытно дышать воздухом свободы, который не отравляет ни одна рыночная гнида.

Господи (простите меня, классики марксизма-ленинизма, за это эмоциональное и нелепое восклицание), какой шок, какое душевное смятение, какой фантастический восторг я пережил семь лет назад, когда было открыто существование иного измерения с сохранившимся там как ни в чем не бывало Советским Союзом! Как же трудно было поверить в это: он есть на самом деле, этот мир реален, он ЯВЬ, в него даже можно при желании переместиться. И там — вот оно, большое и сокрушительное счастье! — повержен капитализм, а Советский Союз стал необычайно крепок и могущественен, он достиг заветного коммунизма, он покорил всех, коммунистическая идея победно шествовала по планете, и даже треклятые Штаты превратились в одну из социалистических республик Союза.

Можно ли поверить в такое? Многие и не верили. Как минимум два первых года только и было разговоров, что это большой и циничный розыгрыш. Такие терки и по сей день продолжаются. Мол, шоу Трумена. Мол, отчаяние в людских сердцах достигло угрожающих пределов, вот и придумали всем Великое Утешение — смотреть по телевизору репортажи из мифического, снятого в декорациях “Мосфильма” Советского Союза. Да что там говорить, порой и я поддавался напору таких мыслей, ибо невозможно поверить в то, что где-то во множестве вселенных еще могла сохраниться справедливость.

Но слишком многие доводы подтверждали тот факт, что Союз существует на самом деле. Даже мой друг Никита Костиков, бородатый и очкастый тридцатисемилетний ученый-физик — хоть и несколько неадекватный, но дело свое знающий, а потому, при всех своих странностях и декларируемой на всех углах вере в социализм, продолжавший работать преподавателем физики в МГТУ имени Баумана, подвергавший сомнениям все, что только можно, включая пуговицы на рубашке, — совершенно определенно заявлял, что Советский Союз не миф, а о существовании параллельных измерений ученые на самом деле знали давно, вот только не могли найти туда коридор. Более того, преподов из его университета (жаль, что не его самого) вскоре после обнаружения параллельного измерения и установления дипломатических отношений с правительством СССР стали привлекать к обслуживанию оперативно построенного центра по контактам с новым миром. Многие и вовсе ушли туда работать.

Хоть российские оборванцы-ученые и представляли дело так, что коридор в запределье открыли именно они, но по некоторым признакам, да и по утверждениям того же Костикова, явственно следовало, что окно в наше измерение прорубили с той стороны советские ученые. Даже по цензурным телевизионным репортажам из СССР можно было понять, что тамошняя техническая мысль опережала здешнюю.

Первое время информация о Союзе была крайне скудной — что и порождало неимоверные домыслы. Но постепенно руководители СССР и России устанавливали все более тесные контакты. Все же мы были родом из одного прошлого, у обоих государств существовали Иван Грозный, Петр Великий и Иосиф Сталин. Начался обмен информацией. Нам ежедневно взялись показывать по телевизору репортажи из Советского Союза, им — репортажи из капиталистической России. Высокопоставленные чиновники наших государств стали совершать дружеские визиты друг к другу — правда, занимались этим отнюдь не первые лица. Видимо, все же они очковали превратиться при переходе на другую сторону в кучку дымящихся атомов. Более того, в нашей засранной капиталюгами Москве открылось (ну, это так говорилось, что открылось, на самом деле никто даже не знал, где оно находится) посольство Советского Союза. В их процветающей советской Москве — посольство Российской Федерации. А чуть менее года назад правители и вовсе пошли на неординарный шаг — у граждан появилась возможность эмигрировать в сопредельное (так сказать) государство.

О масштабах эмиграции в Союз из России никто не распространялся, ни единой озвученной цифры — что также порождало массу утверждений о том, что никакой эмиграции на самом деле нет. При этом нам всячески внушали, что она взаимная. Вот в этом обстоятельстве я сомневался более других, хотя в глубине души все же соглашался с возможностью, что советский строй может быть кому-то в Союзе и не мил. Одно смущало больше всего: нигде в обыденной нашей жизни ни я и никто из моих друзей, знакомых и знакомых знакомых не встречал ни одного человека, переместившегося в Россию из Союза. Впрочем, если пораскинуть мозгами, этому тоже могло иметься объяснение: их держали отдельно, возможно, существовал какой-то инкубационный период или этап привыкания. А если и не отдельно, то запрещали признаваться в том, что они иммигранты — во избежание нежелательных контактов со всякими подозрительными личностями. Вроде меня, например.

Ключевой момент, в который история наших стран изменила свой ход, вычленили достаточно быстро. 12 октября 1986 года — вот он, этот великий день. У нас в Комитете даже стали отмечать его как один из величайших праздников человечества, наряду с Великой Октябрьской социалистической революцией. В этот день заканчивалась встреча на высшем уровне между американским дебилом-президентом Рональдом Рейганом и нашим трехдолларовым иудушкой Мишкой Горбачевым. На итоговой пресс-конференции по результатам встречи (которыми в нашей реальности, как известно, стала полная идеологическая капитуляция перед Америкой, вступление Горбачева в масонскую ложу и его последующая верноподданническая служба на Штаты, заключавшаяся в сознательном развале родной страны) некий Сигурд Хальдорсон, журналист какой-то заштатной исландской газеты, вскочив вдруг со своего стула в третьем ряду у самого края, бросился по узкому, но короткому коридору между телевизионными камерами к столу, за которым сидели оба руководителя могущественнейших государств мира. Он шмякнулся грудью об стол в полуметре от туш Рейгана и Горбачева, а изумленные телохранители этих придурков, никогда прежде не сталкивавшиеся с подобным поведением представителей прессы на политических саммитах, на счастье всего параллельного человечества, замерли с открытыми ртами, наблюдая эту картину. Только один из кодлы Рейгана сделал движение к боссу и успел потянуть его за плечо.

Раздался мощный взрыв — наш смельчак-журналист оказался обвязан тротиловыми шашками, от которых на едва сохранившихся записях теракта он кажется толстым тюфяком, хотя наверняка был стройным малым, — все помещение наполнилось огнем и яростью, а когда дым и гарь постепенно стали развеиваться, выяснились чрезвычайно благие для судеб параллельного мира последствия (которые жителям запределья наверняка казались тогда страшной трагедией). Русскому Мишке сразу же оторвало башку, а актеришко Ронни, благодаря вмешательству верного телохранителя, оказался тяжело изуродован. В течение последующих трех месяцев он пребывал в коме, за его жизнь якобы отчаянно боролись (ну, все может быть), а потом и он, на счастье прогрессивного человечества, откинул коньки. Вместе с лидерами США и СССР погибло еще несколько журналистов, телеоператоров, телохранителей и прочей политической челяди, сопровождавшей своих командиров в поездке на саммит. Всех их ни хрена не жалко.

Подлинные причины, побудившие рядового журналиста Хальдорсона, не принадлежавшего ни к одной политической партии и террористической группировке, христианина и гуманиста, да и вообще тихого и застенчивого человека, отца трех детей, решиться на такой шаг, неизвестны. Как водится, его поступок объяснили психической болезнью — он-де за пару недель до этого рокового дня обращался к врачу-психиатру. Я-то уверен, что он обращался к нему, потому что просто надо было пройти медосмотр, на работе потребовали или еще где, но мировая пресса параллельного мира превратила его в тяжело больного человека с маниакальными наклонностями. В телерепортажах из Союза его так и называли — сумасшедший террорист. Они, видите ли, искренне скорбели по кончине Горбачева. Ушел из жизни видный государственный деятель и так далее. Ну да ладно, если это единственный изъян тамошней жизни, то с ним легко можно смириться. Да и кто его знает, было ли так на самом деле? Все же по репортажам из капиталистической России они должны были понимать, куда бы их привел меченный дьявольским знаком развеселый трубадур Миша.

В нашей организации Сигурд считался героем номер один всех времен, народов и измерений. Настоящим святым. Мы на него молились, справляли его день рождения (дату которого точно не знали, но почему-то отнесли ее к июлю месяцу) и хотели стать такими же твердыми и решительными, как он.

В Штатах, насколько можно судить, после этого теракта все развивалось как обычно: власть перешла к вице-президенту, затем руководители государства сменялись один за другим, хотя имена последовавших за Рейганом президентов ни в одном репортаже не назывались — ну и правильно, чего вспоминать глав уже не существующей, по крайней мере в прежнем виде, страны.

А вот в Союзе произошли радикальные перемены. Высшее руководство государства не на шутку встревожила, да и просто морально прибила к земле выходка славного героя Сигурда, гы-гы-гы. Была выработана новая концепция собственного развития и взаимоотношений с другими государствами мира. В общем, напуганные и разозленные коммунисты решили вернуться к идее первых послереволюционных лет, где основной задачей ставилось распространение социалистической революции по всему миру и окончательное обращение человечества в благую коммунистическую веру. Без мирового господства, поняли они, им не удержать коммунистическое знамя в руках. Если существует внешняя угроза — от государства или от отдельного готового на все человека — Советский Союз не может быть уверен в своем безопасном будущем. Концепция эта стала залогом будущих побед коммунистической идеи во всем мире.

Сразу после смерти Горбачева генеральным секретарем ЦК КПСС стал занимавший на тот момент должность секретаря ЦК (то есть заместителя генсека) Григорий Васильевич Романов. До этого член Политбюро, до этого — первый секретарь Ленинградского обкома КПСС. Кстати говоря, он должен был стать генсеком сразу после Андропова, а то и после Черненко, но всякий раз его обходили. Наконец, власть отдалась этому великому человеку во всей полноте и звучной величественности. Именно с Романовым связаны победы коммунизма во всем мире. Между прочим, он до сих пор находится у руля в Союзе, хотя на людях, как можно было понять, уже не появляется — ему вот-вот исполнится сто два года, он мудр и равнодушен к внешним проявлениям славы.

Представьте себе руководителя государства, что без оглядки на международное мнение и собственных шептунов-конформистов, которых полно даже в высшей когорте партийных функционеров, начинает планомерно и последовательно, не гнушаясь никакими средствами, распространять советское влияние по всему миру. Для начала, вопреки горбачевским планам по трусливому уходу из Афганистана, увеличивается контингент советских войск в этой стране. Группировки моджахедов жесточайшим образом уничтожаются — для этой цели применяется химическое оружие (один из “веских” аргументов наших капиталюг в пользу бесчеловечности коммунистов, для меня же — поразительный пример их твердости). Подчинив себе всю территорию страны, советские войска нападают на Пакистан как на рассадник дестабилизации в регионе. Война длится ровно десять дней, Пакистан повержен.

Для предотвращения возможных провокаций с территории сопредельных стран советские войска вводятся и в несколько других государств региона: Иран, Ирак (что, наконец-то, останавливает войну между ними), Сирию, Иорданию. Напуганная мощью советского оружия и обрадованная падением Пакистана Индия позволяет разместить советскую военную группировку на территории своей страны без сопротивления. В обмен выдвигает условие: покорение Бангладеш. Советско-индийские войска проводят молниеносную операцию в этой отсталой, но густонаселенной стране и приводят к власти лояльное себе правительство. Разумеется, во всех странах, в том числе и в дружеской, неконфликтной Индии устанавливается социалистический режим. Простые люди приветствуют эти меры многочисленными демонстрациями поддержки — и это совершенно искренне.

Монголию просто присоединяют к СССР на правах шестнадцатой республики. Вскоре то же самое происходит со всеми странами, покоренными советской армией.

Доблестные Советы под руководством Романова не гнушаются применять ядерное оружие. Как нам сообщали наши капиталистические СМИ (это преподносилось так: коммуняки скрывают правду, а мы-де все равно ее на вас вывалим), до войны со Штатами советские ядерные бомбы сбрасывались в трех странах: Японии, Израиле и Великобритании. Судя по всему, меры неизменно оказывались чрезвычайно действенными. Ядерную бомбардировку Японии провел и Китай, тоже вдруг вспомнивший о необходимости распространения коммунизма по свету. Собственно говоря, наземную войсковую операцию в Японии, а также в Южной Корее (совместно с армией Северной Кореи), Гонконге, Макао, Сингапуре, Индонезии и прочих странах Юго-Восточной Азии, а чуть позже в Австралии и Новой Зеландии проводили именно китайцы. Насколько можно понять, в какой-то момент Советский Союз сумел безболезненно посадить в кресло генсека компартии Китая своего человека, что привело к присоединению Поднебесной к СССР в качестве очередной союзной республики. Что же, победы объединяют, а мира хватит на всех.

Разумеется, чуть больше пришлось повозиться с Европой. Здесь приходилось широко использовать дипломатические методы. Страны соцлагеря к Союзу были присоединены быстро. Первым из капиталистических европейских колоссов советской стала Федеративная республика Германия. Левые активисты провели там подпольный референдум, на котором ставился вопрос о присоединении к ГДР. Подавляющее большинство населения ответило на него утвердительно. Так как реакционное правительство Западной Германии отказалось признать его результаты, советское правительство было вынуждено ввести в страну войска. Страны НАТО, несмотря на громкие и горячие протесты, так и не решились ответить на объединение двух Германий военными акциями.

Во Франции и Италии коммунистические правительства пришли к власти в результате демократических выборов. Там всегда были сильны левые настроения, а на фоне торжества коммунистической идеи во всем мире чуткие ко всему модному французы с итальянцами мудро решили начать у себя строительство коммунизма добровольно.

После присоединения к Советскому Союзу этих трех мощных европейских государств разобраться с остальными труда не составило. В большинстве из них местные компартии брали власть без кровопролития — через выборы или, на худой конец, стремительными переворотами. Проблемы возникли, как и следовало ожидать, только с Великобританией. С ней СССР вынужден был начать ядерную войну.

А до Великобритании ядерные бомбы разорвались в Израиле. Терпение у Союза лопнуло после очередных варварских мероприятий по так называемому “наведению порядка” в Секторе Газа. Арабские страны горячо приветствовали падение этого агрессивного сионистского государства, и на волне эйфории в них, включая такие проамериканские монархии, как Саудовская Аравия, Объединенные Арабские Эмираты и Кувейт, удалось осуществить социалистические революции.

Великобритания брыкалась, да. Даже нанесла несколько ядерных ударов по территории СССР. Дни этого бесчеловечного капиталистического варварства стали траурными датами в календаре Страны Советов и ежегодно отмечались со скорбью и почтением к памяти павших. Тем не менее эти выпады оказались последней отрыжкой загнивающей островной монархии: войска коммунистической коалиции нанесли по гнилой старушке последний и решительный удар. Великобритания пала.

Несмотря на то, что США сразу после начала вооруженного конфликта с Великобританией объявили войну СССР, от применения ядерного оружия янки до последнего момента почему-то воздерживались. А после краха своего наиболее преданного европейского союзника массированный ядерный удар таки нанесли, но по территории Китайской ССР. Свидетели описывали произошедшее как настоящий ад: за три дня на КССР было сброшено более двадцати ядерных боеголовок. Крупнейшие города были разрушены, погибли миллионы мирных жителей. Что хотели этим доказать американцы — неизвестно. Образумить Советы? Показать: мы пока не трогаем русских, мы демонстрируем нашу мощь на китайцах, но зарубите себе на носу, что подобное может произойти и с вами? И, ради бога, не трогайте все-таки нас, потому что мы вас боимся и хотим жить в мире?

После этого, естественно, выбора у Советского Союза не оставалось. Мировая коммунистическая коалиция нанесла мощнейший ядерный удар по Штатам. Точная цифра сброшенных бомб не называлась, но, судя по тому, что бомбардировка продолжалась целую неделю, от Америки осталось не так уж много. Впрочем, так ей и надо.

О ней, об Америке, в телевизионных репортажах из Союза вообще мало упоминалось. Наши капиталюги тут же выдвинули версию, что страна до сих пор находится в руинах, что там свирепствует ядерная зима (ну, это полная чушь, ядерной зимы над одной отдельно взятой страной быть не может, только над всем миром), что в войне выжило не более десяти процентов населения, и оно влачит жалкое предсмертное существование. Как водится, всем заявлениям советской прессы о значительных успехах в сфере здравоохранения и социальной защиты наши продажные СМИ не верили.

Этот финальный аккорд битвы за мир произошел одиннадцать лет назад, в 2014 году. После покорения США заарканить остальные страны оставалось лишь делом непродолжительного времени. Латинская Америка всегда тяготела к коммунизму и приняла его с помощью советских войск и заразительного примера Кубинской ССР с распростертыми объятиями, а страны Африки с радостью готовы были установить у себя тот режим, который позволял бы им жить не впроголодь. В общем, на сегодняшней день в запределье повсеместно царила коммунистическая власть. Наша власть, гарантировавшая счастливую, равноправную жизнь для всего человечества.

Я пребывал в перманентном восторге от успехов нашего параллельного собрата. Истинный трепет вызывала во мне фигура Романова. Невозможно было не восхищаться этим решительным человеком, с маниакальной твердостью доведшим до логического завершения всю предшествовавшую ему историю развития светлой коммунистической идеи.

В нашей же реальности он умер еще аж в 2008 году, отодвинутый в сторону, так и не принесший благо истосковавшемуся по сильной руке народу. Трагические ошибки истории, как легко они свершаются! Вот он, висит на стене моей комнаты, рядом с портретами Ленина и Сталина. Простое русское лицо, открытое, ясное, с умными выразительными глазами и скромно зачесанными назад, убеленными сединой волосами. Ничего броского, разве только какая-то стать особенная. Три великих человека, три образца для подражания. О природа, дай мне сил быть таким же неумолимым, как эти титаны!

— Виталь! — раздался за дверью разнузданный мужской оклик. Нетвердый стук последовал тут же. — Виталя, чего сидишь взаперти!? Выходи на свет божий, потусуйся с семьей.

Я не отзывался. С каких это пор, пьянь вонючая, ты моей семьей стал?

— Это Эдуард, ты слышишь? — мамашкин трахарь принялся барабанить в дверь сильнее. — Живой, нет?

— Чего тебе надо? — ответил я наконец.

— Чего, чего, — передразнил тот, довольный тем, что его не игнорируют, а общаются с ним как со взрослым, а значит, уважают. — Пообщаться с тобой хочу. За жизнь перетереть. Пойдем, выбирайся! Мы с матерью на кухне интересную беседу ведем.

— Ага! — тут как тут и мамашка. — Виталик, выйди, мнение твое хотим узнать.

Оба, довольные чем-то, вдохновенно захрюкали.

— Идите в жопу, — бросил я им. — Срать я на вас хотел.

Далее в течение двадцати минут пришлось выслушать э�