2012 №10

2012



ранним утром когда классовая мировая
борьба закончилась предчувствием последних зим
смолили “Беломор” у дровяника сарая
я и мой приятель Архангелов Серафим

мумии снов пеленала красным
таксидермистка-любительница Аврора заря
набивала чучелко до отказа разным
всяким ниочемным из бестолкового словаря

мелкий пепел дрожал в алебастровой урне
благовонная эссенция капала из бачка
мы чего-то светлого ожидали дурни
но не пива “Балтику” а белого бычка

сладкий душок формалина йода
дожиточный воздух в пробитой груди
схорони в тесной матке мать природа
паровоз отчаливай труба не дуди

внутрь умерших тел по темным ступенькам
на три этажа мимо ржавых часов
вечностей шмыгнула летка-енька
гирьки жизни прожитой в ладонях весов

кто же победил в этой партии классовой
не ответят вожди ушли на фронт
демоны-десантники с неба массово
пырят крылья веером берут на понт

лучше в брак вступить нежели разжигаться
Савл необращенный во тьме пропел
впрочем всем шиздец — двадцать двенадцать
а кто опоздал тот уже не успел…





***



без четверти шесть ангел встает на работу
без полночи вечность звенит небесный будильник
остерегайтесь: возвращаются крысы
надрывается по утрам вечерам оглашенный

отойдем в мир иной на дребезжащей ноте
за предел зеркал где конец света
напророчили майя в середине мая
погребальные костры фонари флэшмобы

гончие на сворке сутулим бугристые плечи
готовы ринутся в… а там пробьемся
кто послал месседж на нашу личку
послал месседж чтоб циферблат глючил

лица задумчиво стынут замкнуты в кожу
сад земных наслаждений закрыт на уборку
конец света сернисто-желтая осень
за углом распродажа
средств индивидуальной защиты





***



сортирная полутьма
алчный кумач крематория
аппаратчики в черных костюмах
мозгов повидло
теплое вязкое
насильственный захват мыслей

мир сузился
зеленые помоечные мухи
летят на очко с окровавленным клювом
орда московская сине-буро-малиновая
эх курганы курганы могильники

зиги-заги поздний диктатор
лживые глаза скошены к переносице
часы сверяет повторяя прошлое
трахает нашу карму
как мы его догму

острые ощущения между ног притупились
утро медленно тащится к обеденному перерыву
давай притворимся что это счастливый конец
жаль что я не проснулся сегодня





Адиафора



Раисе Шиллимат



Шуршит в часах песок о черных людях.
Я слышу слабо. В сурдопереводе —
значки и вымарки о семиглавом звере,
об ангелах, одетых в облака.

Все поросло чернобылем бессонниц:
скорлупка полумесяца, космограф —
крылатый Дюрер, Пегниц еле слышный,
и всадники, и яблони в цвету…

Быть может, я внутри чужого мозга
бреду по вязкой франкфуртской дороге,
и ветер заплетает в кудри черви,
отбитые извилины мои?

Противно щелкает, свистит в мозгах навылет
поддельный сон осадочной породы.
Теперь не скрыться, самообнаружен,
как бесполезный, в сущности, предмет…





***



В гаснущих сумерках — поддельные люди,
Черные десны, отвисшие губы.
Они выходят на промозглый ветер,
Трепетными ноздрями втягивая воздух.

Похоронная колонна за облаками
Растекается в бездонные полости неба,
Пахнет звездами, конторской пылью,
Испарения жизни, двойной, недоброй.

Продвигаясь вперед, распадается время,
Скрюченный серый дымок над окурком.
Мешковатые небеса, усталые люди…
Я не хочу быть послесвеченьем!





***



Totentanz траурно-мрачных стволов,
Колонна арестантов — несбывшихся грёз.
Блаженна невесомости мертвая зыбь,
Черная стужа в моей голове.

Тени-калеки сползают в углы,
Валятся, уродливые,
Бух-плюх, прыг-скок,
Я давно, давно, давно обогнал
Тени, что когда-то хотели быть мной.

Тешил Дьявола, и — свет померк.
Сухие, как пергамент, стропила век.
Я потерялся, чтоб не нашли,
Не наказали — видеть насквозь.





***



язык угрозы еле различим
в лиловом мраке мартовского утра
хирея замерзает в небе солнце

с подбивкой серой плесени стоят
бокалы тополей полей испитых
и ржавый город на границе смерти
гнилые зубы хищно обнажает

о господи какой щербатый рот
котлов жаровен дым из дупел черных
бесполые как гипсовые слепки
окурки труб и запах немоты

я эпизод чужого эпизода
иного сновиденья сновиденье
еще не время вещи называть
придуманными всуе именами





***



в сизых сумерках лицо
черной массы мумиё
скалит желтые глаза
прячет в наволочку страх

слишком близко слишком здесь
сто шаров один в другом
я вобрал себя в себя
зная — улицы длинны

этот дом сгорает в ад
сотни “я” уходят в дым
по запретной полосе
по контрольно-следовой

тела внешние следы
причитанья обезьян
в этой яркой липкой тьме
обронил и не нашел





***



в подоле погибели хруст звезды
на черных березах когти из гнезд
давно фонари перебиты и
никто не осмелится кири-ку-ку
угроза вторженья на чуткий наст
голодные волки выходят из
и тащат младенцев в зубах в окно
на речку в кровавую полынью
сгущаются клубы вокруг ствола
и комья в земле выбивает бег
и лунным пятном из кромешных глубин
спускается кто-то вылущивать смерть
и коль не дурак ты поймешь поймешь
что наши покойники боги нам
а боги сто лет уже мертвецы
а жизнь на ладони — вёрткая ртуть





***



Reality-show: мотыльки и птицы,
Дожди из молока, мяса, железа,
Шерсти, кирпичей, плексигласа в рассрочку,
Струйки пота сбегают хлопьями пепла.

Задохлик, заморыш, худокрыл линялый,
Жмется к прутьям чьей-то парадной клетки.
Остекленный воздух габбро твердый.
Мотылек петляет, ныряет, бьется.

По ту сторону тени — окольцованный ангел,
Моей добродетели тайный тезка,
Тоже убился, не прочел шпаргалки,
Ветер теребит темно-синие кудри…





***



Сергею Ивкину



Ты раскрыл глаза: был и крив, и пьян
Старый клоун, маэстро с больным лицом.
За спиною ангелы — смех, канкан,
И помада выжженным багрецом.

Неизбежна встреча, двум парам глаз
Было тесно в желтом, как воск, раю.
Там, в ночном притоне, играли джаз,
Желатин-лимон-заливном краю.

Скрой, молчи, что видел священный сон:
Небо, воздух соткан в тугую плоть,
Мотыльковых крыл золотой виссон —
И к тебе в глазницу сошел Господь.

Он все лучшие реплики взял себе,
Нимб, макушки плешь, желтой пакли клок
На усталой клоунской голове.
Цирк закрыт, адью, засыпай, сынок.

Нам на лысины с неба текла шампань,
А теперь всё выжжено добела,
Кто-то Божьи свечи в такую рань
Потушил, ушел... Ну и все дела.