2012 №7

1

Куда бежит собака через парк?
Морозный воздух разрывает лаем
и собственный взахлёб глотает пар,
от липкой ленты снега отдирая

соломенные лапы. Целый мир
на бреющем полёте обоняет,
превысив тварной скорости лимит,
и голос свой в запале обгоняет…

Снижается
обнюхаться с другой,
прислушаться: не вспомнит ли хозяин ―

и, осмотревшись суетно кругом,
на стаю птиц счастливый рот раззявить.

И птицы подымаются с тоской,
и кружат в сером небе долго-долго…
И парк для них ― на карте городской
оставленная кем-то треуголка.

2

С любимой в паре бегать по утрам ―
умение входить в единый график,
прививка против ежедневных травм
совместной жизни; мимо фотографий,

свидетелей и марша Мендельсо-
на пробегать рукой по струнам,
вращая, словно белки, колесо
своей непритязательной Фортуны.

Мы время рассчитали наугад
и в выходные, чтоб не торопиться,
ударились в совместные бега
в собачий парк, навстречу псам и птицам.

Трубопровод оттаял в феврале:
температура к завтраку не спала,
и кипяток, разлитый по земле,
парк окружил глухой стеною пара.

3

― Староперсидским словом “парадиз”
обозначался царский двор с оградой…
“Красивая какая… Там… гляди,
сорока приземляется…”

― И правда
похожа на цыганку. Скарабей
египетский таким оттенком спинки
похвастать мог…

“Гляди… гляди, Сергей,
она летит к нам прямо вдоль тропинки.
Как жалко, что сорок не кормят с рук…”

― В Европе “Рай” находим в слове “Прага”…
“Варшава”, “Асгард”, “Бургас”, “Люксембург”…
Разворошишь гербовые бумаги,

а там для нарушителя табу
Добра и Злата расцветает древо.
И значит, слово “Екатеринбург” ―
“рай или парк для непорочной девы”.

4

Летим на звук, как два нетопыря.
Любое слово ― огонёк ночлега
в пустой вселенной; честно говоря,
здесь ничего не видно, кроме снега

и пара, нарядившего стада
уральских ив, остриженных к Самайну.
Они выходят к рампе без стыда
и в макбетовском прячутся тумане.

Два бегуна вдоль парковых шпалер,
два всадника сквозь мир преображённый,
мы движемся курсором по земле,
как чистый лист, пустой и обнажённой;

пока слова от альф и до омег
не станут проявляться на табличках
слепящей белизны, украсив снег
шрифтами лап и клинописью

птичьей…

5

Нет психики вне текста… Всё, в чём есть
душа, достойно нашего прочтенья.
Нас воспитавший город ― тот же текст:
деревья, снег, следы и наши тени

на этом насте ― кубики игры,
в которой поменяешь что-то если,
исчезнут тотчас целые миры,
а может быть, они уже исчезли.

Горластый пёс, чьей лапой снег изрыт,
чьим лаем в небо выдернуты
птицы,
участнику провидческой игры ―
основа для дальнейших ауспиций.

И по сорокам мы гадаем, что
нас ожидает минимум к апрелю;
и воздухом, наполненным мечтой,
нам дышится и легче, и теплее.

6

В тумане очертания границ
стираются, и время нестабильно,
и можно, трезвый разум отстранив,
увидеть тех, кого давно забыли.

При встрече неуклюжая вина
скребётся кошкой на душе, на это
сперва в тумане только тень видна,
затем видны черты у силуэта.

На свет софитов справа всходит Бог,
а слева ― лживый дьявол-искусатель,
струящийся между дерев, тем бо-
лее когда у мира есть писатель,

то, кто б ни вышел, ни махнул рукой,
он ― главный персонаж в небесной прозе ―
по праву нарушает наш покой.

Сворачивать с маршрута было
поздно.

7

Встарь в парках классицизма жил Эрмит ―
отшельник, для гуляющих несущий
сюрприз весьма сомнительный: стерпи,
но поклонись, поговори о сущем,

о будущем, о прошлом, прикоснись
к истории садового искусства
(считалось счастьем пересечься с ним,
обидно, если в парке будет пусто;

он покидал свой тихий эрмитаж
и размышлял, гуляя по аллеям,
готовил ежедневный репортаж:
зачем живём на праведной земле мы) ―

так этот парк порою посещал
учитель мой, меня проведший к Слову
сквозь семь кругов родного языка
и десять сфер познания иного.

8

Пожатие руки…
― Пока.

― Пока…

Пересеклись
и разошлись в тумане.

Школярской кляксой кончилась строка…

Мы оба растворились в облаках,
не проявив ни такта, ни вниманья.

9

Так музыканту ставят руку, так
он речевой и письменный исправил
мне аппарат: из сердца вывел страх,
из памяти он выдрал своды правил.

Запойный элегический поэт.
В кумирах ― Данте Габриэл Россетти.
И пусть его литературный свет
в упор не видит; знать, на этом свете

ему нести свой огонёк, смеясь,
комичным Диогеном по Афинам.
Да будет виться фитилёчка вязь!
Да хватит нам в дороге парафина!

Он подарил мне чёткий алгоритм,
им найденный для прохожденья текста…
А мне при встрече поблагодарить
глаза в глаза не удаётся тех, кто…

10

Я думаю, что после смерти, как
в компьютерной “стрелялке”, нам зачтётся
(не птичья поднебесная тоска,

а) внутреннее наше благородство
по отношенью к истине, к тому,
кому и как мы здесь в любви признались,

б) как держались, уходя во тьму,
как в совесть сублимировали зависть.

Поэты ― пчёлы. Знает ли пчела:
что существует только ради мёда?

что пасечник проводит вечера
с тем, что давно задумано природой?

Но каждая приносит свой набор
из кассы вероятных
песнопений.

И ложечкой десертной добрый Бог
вкушает каждый новый сорт
с терпеньем.

11

Туман, в котором утопала грязь
и оживало только лишь большое,
к полудню стал рассеиваться, связь
времён восстановилась. Сняли шоры,

и стадо облетевших тополей,
берёз раздетых и осин обритых
на
солнце отражающей
земле
предстало нас поймавшим лабиринтом.

Идём насквозь, мир развернулся к нам:
собаки, птиц гоняющие,
птицы, летящие над нами,
птичий гам и лай собачий.
Нам могли присниться

и бег в тумане, и отшельник, и
два слова, нами брошенные с ним, но
мир изменился, и шёл свет над ним
от солнце
окружающего
нимба.

12

“Вон там, гляди, пенёк похож на пса,
замёрзшего в прыжке за птичьей стаей.
Когда весна нагрянет в этот сад,
мы будем думать, что и он оттает

и понесётся дальше, расшугав
вернувшихся грачей
и меньших пташек…”

Мы покидаем райские снега,
газетою лежащие вчерашней.

Запрыгнули в автобус. Тут пройти…
Но что-то удержало от прогулки:
три остановки до конца пути
и до квартиры четверть переулка.

Автобус шины в кипятке купал,
и через стёкла ощущалось остро,
что за спиною не собачий парк,
а помещённый в тень тумана остров.

13

Я вжался в кресло,
а моя душа
лохматым псом,
на задних лапах стоя,
рвалась назад и не могла
дышать
нахлынувшей внезапно
пусто-
тою.