top-right

2013 №12

Евгений Зашихин

Евгений Зашихин — родился в Тарту (Эстония), окончил школу в Нижнем Тагиле, в 1975 г. — филологический факультет УрГУ. Кандидат филологических наук. В 1980-х гг. заведовал отделом критики журнала «Урал». В дальнейшем работал главным редактором в Средне-Уральском книжном издательстве, «У-Фактории», ИД «Сократ». В настоящее время — главный редактор издательства Уральского федерального университета. Живет в Екатеринбурге.

Жанровый подход

К 90-летию со дня рождения А.С. Субботина


Член редколлегии журнала «Урал», доктор филологических наук, заведующий кафедрой советской литературы УрГУ им. А.М. Горького, профессор Александр Сергеевич Субботин во всем ценил точность.
Это касалось прежде всего словоупотребления: он буквально вспыхивал, углядев в иной публикации обороты, обычно именуемые им заемной фразой «весьма какие-то» (источник этой явно обрываемой цитаты не оглашался, но звучало убийственно). Это относилось также и к его жестким — по оценочной сути — критическим суждениям (косо взглянет на обложку очередного сборника плодовитого местного пиита и резанет: «Лирика-с»). Ну и, конечно же, имело прямое отношение к элементарной, скажем так, аккуратности — той же своевременности сдачи материалов, обещанных сотрудниками кафедры в сдаваемый журнальный номер (по установившейся традиции, коллеги давали их ему «посмотреть») или корректности цитирования, которую он во всех без исключения попавших в его руки публикациях обычно перепроверял.
Впрочем, кафедра советской литературы, которую он принял в 1973 году и где проработал до самой смерти в марте 1991-го, была и по ее стажу на факультете, и по возрасту работающих относительно молодая, оттого его собственная зрелая — не по годам ранняя (что выяснилось, как водится, не сразу: почувствовалось по мере взросления многих «кафедральных» уже без него) — основательность в чем-то придавала прочим ее членам некой стратегической устойчивости, что крайне существенно для работников высшей школы. Ну а те, кому помогла-таки его дотошная вычитка, попросту отшучивались: мол, у летчиков подобное принято, чтобы ас выручал аса (один ас — сам А.С., а остальные асы — аспиранты и ассистенты).
При этом среди факультетских коллег и студентов сосредоточенный Александр Сергеевич имел репутацию педанта. Может быть, оттого, что, пробыв семь лет — с 1967-го по 1974-й — деканом, он долгие годы оставался в памяти филологов демиургом учебного процесса. А может, сказывалось его явное неравнодушие к системному подходу — во всем. В результате те, кто краем уха слышал, что в молодости Субботин вроде бы не только работал на оборонном заводе, но и преподавал в школе математику, даже понимающе кивали…
Хотя имиджу этакого аскета-книжника он, пожалуй, был обязан еще и своему астеническому телосложению: высокий, чуть сутулый, что подчеркивали носимые им приталенные пиджаки, откровенно худой. Как-то приехавший на юбилей УрГУ его однокурсник Владимир Краснопольский (составивший со своим двоюродным братом Валерием Усковым знаменитый дуэт кинорежиссеров) даже пригласил его поучаствовать в съемках массовки своего очередного сериала изображающей… узников концлагеря: мол, сейчас все такие упитанные...

***

Основные научные публикации А.С. Субботина связаны с изучением творчества Маяковского. В 1966 году он защитил кандидатскую диссертацию, а в 1981-м — докторскую, где впервые в литературоведении обосновал системно-жанровую концепцию творчества этого поэта.
В диссертационной работе, а затем и в монографии, вышедшей в столице (что по тем временам для ученого из провинции было событием уникальным), он постулировал важный для себя подход: «Жанр… не самодовлеющая величина, не сторонний канон или образец, это прежде всего внутренняя мера, типичный для Маяковского вид поэтической условности, узнав который можно лучше понять, усвоить, оценить пафос и непреходящее значение, идейно-эстетическую и художественную ценность его наследия». В процитированном определении важно особо подчеркнуть слово «пафос» — не в пример другим современным ему исследователям А.С. Субботин часто обращался к этой категории поэтики, понимая ее традиционно: как соответствующее стилю или способу выражения чувств определенное воодушевление или, как он нередко говорил на лекциях, «окрыленность идеалом». «Типовая характерность идейно-эстетического идеала и творческих принципов», т.е. созвучие художественного метода и пафоса в произведениях того или иного автора, как считал ученый, крайне существенны для оценки «поэтического мира» (целостной системы»).
С анализа творческого наследия Маяковского начинались и выступления Субботина-критика в «Урале»: рецензия «Мастерство и жанр» (в соавторстве с М.А. Батиным) в июльской книжке журнала за 1963 год и заметки о поэме «Во весь голос» — «Логика вступления в пульс поэмы» — в февральском выпуске 1966-го.
Характерно, что для Субботина Маяковский всякий раз становился отправной точкой, откуда начинался его анализ других поэтов. Вспомним, к примеру, его размышления о Маяковском и современной поэзии «Разнообразны души наши…» («Урал», 1973, № 7). Порою это выглядело не вполне логично. Так, в его статье «Два лирика», опубликованной в авторитетном сборнике «В мире Есенина» (М.,1986), подзаголовок названия несколько «нарушал» общую иерархическую тональность книги: «Маяковский и Есенин». Не наоборот!
Показательно, что и последняя субботинская литературоведческая статья «Суд неправедный...», вышедшая после смерти автора и полемичная в отношении громко в ту пору прозвучавшей книги Юрия Карабчиевского «Воскресение Маяковского», была тоже о любимом им поэте.
При этом — при всех необходимых порою комментариях политзаостренности творчества «агитатора, горлана, главаря» — Субботин его советскость/партийность не акцентировал… Отгадку подобного парадокса я, кажется, нашел, когда годы спустя читал совсем другую книгу. В послесловии ко 2-му изданию своей книги «Владимир Маяковский: Поэт в интеллектуальном контексте эпохи» (М.: РГПУ, 2004) Леонид Кацис цитирует в качестве завершения несколько стихотворных строк Савелия Гринберга. И они кончаются так: «Советской власти не было. Был Маяковский»…
Маяковского Александр Сергеевич не просто любил — знал многое наизусть (незабываемый эффект у слушающих имело его исполнение «Разговора на одесском рейде десантных судов: «Советский Дагестан» и «Красная Абхазия»» — это та вещь, где есть выстраданное: «Все вы, бабы, трясогузки и канальи…»), неустанно исследовал. И всемерно его популяризировал, например, издав 200-тысячным тиражом в Москве («Молодая гвардия», 1977) сборник «Громада любовь», где составленные им подборки стихотворца-новатора перемежались его исследовательскими очерками (вскоре книга была переиздана — и в Москве, и в Челябинске).
Не могу не вспомнить, как у Александра Сергеевича проходила в журнале «Урал» (где я в те годы работал в отделе критики) статья «Маяковский и Ахматова». В этой работе, среди прочего, был и комментарий ахматовской «Поэмы без героя», где мне показалось совсем уж странным никак не упомянуть Николая Гумилева, коль скоро в этой «петербургской повести» одна из частей триптиха прямо называется «1913 год», т. е. год свадьбы Николая Степановича и Анны Андреевны. О чем я и высказал свое редакторское пожелание Субботину в процессе подготовки работы в печать. Только вот непосредственный цензор журнала Петр Харитонович Швец, по иронии судьбы сидевший с нами в одном здании и даже на одном этаже (так что переругивались мы, что называется, не отходя от кассы), был иного мнения о расстрелянном в 1921 году поэте… Началась малоприятная история со снятием материала, отчего Александр Сергеевич очень переживал, неловко перед ним было и мне, выступившему в роли «провокатора». А статья (без единой обмолвки про Гумилева, естественно) вышла в мартовской книжке «Урала» за 1983 год.

***

Еще студентом А.С. Субботин начал выступать в печати в качестве литературного критика: писал рецензии и обзорные статьи о современной ему поэзии Урала, интерпретируемой в контексте развития всей отечественной поэзии и дорогом для исследователя жанровом аспекте, анализировал текущие журнальные новинки прозы. Он — автор литературно-критических портретов Бориса Марьева, Эмилии Бояршиновой, Льва Сорокина...
Активно участвовал Александр Сергеевич в круглых столах, которые регулярно проходили в редакции «Урала» по инициативе деятельной Нины Андреевны Полозковой: «Современный рабочий класс и литература» (1966, № 3), «Слово просит поэзия!» — выступление в редакции журнала на дискуссии «Человек 50-го года революции и литература» (1967, № 1), «Жизненный материал и авторский пафос» — а это уже «реплика» Субботина в ходе обсуждения проблемы «Конфликт в современной прозе» (1973, № 7). Александр Сергеевич дважды был назван лауреатом премии журнала «Урал» за лучшую критическую публикацию года и пользовался у сотрудников редакции непререкаемым авторитетом.
Плюс к этому была преподавательская нагрузка на кафедре советской литературы (она после его смерти дважды сменит свое название, что не удивительно в наше неустоявшееся время). У него были лекционные курсы по тому периоду, который сейчас называют Серебряным веком, по истории литературы 20-х годов XX века и спецкурсы, где Александр Сергеевич вел стержневые для кафедры научные темы «Поэтика и стилистика советской литературы 1920–1930-х годов» и «Жанровая система Маяковского и жанры поэзии 20-х годов». За цикл работ о советской поэзии в 1981 году он был отмечен премией Уральского университета (номинация «Лучшая научная работа»).

***

Александр Сергеевич много и плодотворно работал. Хотя задним числом вспоминаются его застольные сетования на то, как нелегко ему пишется.
Только сегодня видишь в давних словах о трудности его научно-исследовательской работы определенное несоответствие. Ведь масштаб сделанного А.С. Субботиным очевиден — основные его литературоведческие труды («О поэзии и поэтике», Свердловск, 1979; «Горизонты поэзии», Свердловск, 1984; «Маяковский сквозь призму жанра», М., 1986) давно занимают свое почетное место на книжных полках исследователей, и уже выкристаллизовались творческие идеи, брошенные им в «землю» научных разработок учеников и возглавляемой им кафедры. Так что в словах тех видишь нечто ритуальное, типа знаменитого приветствия «серапионовых братьев»: «Здравствуй, брат, писать очень трудно!» Он, кстати, высоко ценил представителей этого литературного направления, а их теоретика Льва Лунца постоянно цитировал. Вот, например, этот манифест: «…Мы требуем одного: произведение должно быть органичным, реальным, жить своей особой жизнью… Не быть копией с натуры, а жить наравне с природой. Мы говорим: Щелкунчик Гофмана ближе к Челкашу Горького, чем этот литературный босяк к босяку живому. Потому что и Щелкунчик, и Челкаш выдуманы, созданы художником, только разные перья рисовали их…»
А может быть, в основе субботинского парадоксального утверждения о трудности критического писательства лежит трезвая оценка затратности работы: добиваться при внешней простоте изложения аналитической глубины и впрямь нелегко.
Или дело в том, что он всегда писал смыслами, ценил выписки с концентрированным смыслом прочитанного. Мы все, кому посчастливилось находиться тогда рядом с ним, в этом вопросе имели фартовую возможность быть допущенными в его «творческую лабораторию». Обстоятельствами обреченный жить в «квартирках» (однушка на Фурманова, двушка на Мамина-Сибиряка), Субботин был вынужден время от времени освобождаться от своих книг — вот тогда-то приглашались ученики — младшие во возрасту коллеги, аспиранты, курсовики-дипломники. И после обязательного ужина на кухне «у Люси» (Людмилы Анатольевны) тебе вручались на выбор подборки «отработанного материала». И мы уносили с собою прочитанные им книги, старательно вчитываясь после в маргиналии и почеркушки, вглядываясь, где сделаны восклицательные или вопросительные знаки либо любимые им волнистые линии «пообочь» невразумительности текста…
А читал А.С. Субботин, повторюсь, много: и для научно-преподавательской работы, и для побочного заработка (впрочем, текучка литературно-критической деятельности была в те годы тесно связана с вузовской практикой). Читал и для отдыха: предпочитал детективы, которые в нашем том УрГУ передавались в порядке живой очереди. Причем читал «криминальное чтиво» он своеобразно — не скрывая отстраненности: т.е. никогда не комментировал содержания, никому ничего не советовал, однако был крайне суров к соблюдению графика чтения. (Помню, даже упрекал заведующую нашим — кафедры советской литературы — кабинетом Н.Н. Маркович, когда Нина Николаевна доверила на выходные только что появившийся в одном из толстых журналов перевод Джеймса Хедли Чейза какому-то потенциальному нарушителю очередности передачи книг.)
Впрочем, про рецензирование следует уточнить: эту повинность, налагаемую на сотрудников кафедры редакциями свердловских газет и журналов, а также Средне-Уральского книжного издательства, Александр Сергеевич любил не особенно. Ему всегда казалось, что время, потраченное на краткий отзыв о книге, и время на подготовку статьи не отличаются в принципе, — значит, лучше написать статью. Хотя при этом прагматически использовал свое чтение всех без исключения местных литературных новинок для сбора материала — копил свидетельства «закономерностей». Ценил, что в ходе такого чтения (когда из привлечения разных и многих возникает общее, объединяющее) возникает ощущение баланса между его собственными читательскими впечатлениями и изменчивой практикой литературного процесса (особенно заметной на уровне авторов «второго» и «третьего» порядка — с точки зрения масштаба творческой личности), — относил его к самосознанию словесности, необходимой для ее правильного развития. Отсюда его выходы на проблемные статьи, обзоры, где фиксировалось бы проявление каких-либо тенденций.
Принципиально боролся А.С. Субботин на многочисленных в тот период диспутах, обсуждениях и открытых партсобраний редакции «Урала» или местного отделения Союза писателей за верные критерии оценки. Подразумевал под ними не столько даже востребованную тогда идеологическую ясность писательского мироощущения, сколько внятность «объективно-субъективных, интимно-заинтересованных» подходов, ведь в жанровом облике текста он видел отражение авторского угла зрения на мир.
Да-да, он был жестко последователен в своих литературоведческих подходах, но при этом — отнюдь не докторален, а доказателен. В его научной серьезности всегда было обаяние непосредственности впечатления.

***

В поисках закономерности развития той или иной творческой индивидуальности А.С. Суботин предпочитал путь целостного анализа. Подобный подход позволял исследователю сближать «непохожих» авторов, реконструировать «недописанное», по-новому интерпретировать традиционное.
Позволю себе пару примеров.
Вот — о «неразлучниках» Маяковском и Есенине (у Александра Сергеевича и в лекционных курсах поэты обычно проживали попарно: Борис Пастернак и Осип Мандельштам, Александр Жаров и Иосиф Уткин): «Отношение к поэзии как проявлению жизни, ее творческой функции чрезвычайно существенно в эстетике Маяковского. Можно было бы привести десятки высказываний по этому поводу — от ранних манифестов («Нам слово нужно для жизни. Мы не признаем бесполезного искусства») до выношенного, итогового лирического вывода в стихотворении «Юбилейное» («Обожаю всяческую жизнь!») и прощального дружески уважительного обращения («Товарищ жизнь!») в «Во весь голос!».
Есенин, как известно, гораздо реже выступал с программно-творческими декларациями, поэтому его исходные эстетические установки часто можно восстановить лишь частично, главным образом — по их практической реализации в стихах и поэмах (выделено мною. — Е.З.)».
Схожим способом литературовед, к слову сказать, «реконструировал» (по напечатанным отрывкам, контексту творчества, отзывам современной автору критики etc) свои эстетические ожидания от текстов, которые в силу идеологических причин еще не были тогда опубликованы. И трудно вспомнить более азартного, нежели Субботин, читателя возвращаемой в период гласности литературы: для него новая публикация становилась «пазлом» в его собственной масштабной литературной мозаике.
При этом Александр Сергеевич, сам автор многих новаторских прочтений классических текстов с устоявшимися, казалось бы, параметрами толкования, не любил совсем уж оригинальной непредсказуемости иных интерпретаций. Видел в этом своеволие, ячество (слово самопиар тогда еще не было в ходу) и даже «отрыв» от исторической конкретики. Нет, он не манифестировал в своих публикация пресловутого историзма, требованиями соблюдения которого тогда попросту присягали идеологическому режиму. Он просто во главу угла своей работы ставил прежде всего литературный объект, а не себя в контексте материала исследования. Оттого и предпочитал безличные конструкции в подаче собственных научных результатов, считал, что всё должно вытекать из логики анализа и приведенных фрагментов текста.
В некрологе, названном «Слово об учителе», субботинский дипломник и аспирант, а потом коллега и «сменщик» на руководстве кафедрой и в составе редколлегии «Урала» профессор Л.П. Быков, с оглядкой на четверть века, прожитые «в орбите» Александра Сергеевича, очень справедливо выскажет то, что мог бы, наверное, сказать каждый из его коллег: «У него можно было и хотелось учиться. Учиться отношению к делу и отношению к тому реальному историческому времени, которое отпущено каждому на жизнь. Он умел работать».
Отсюда — самодостаточность научных трудов Александра Сергевича Субботина. Отсюда и присутствие его литературоведческих разысканий и критических прочтений в сегодняшнем филологическом обиходе. И не только на Урале.
Отсюда и наша о нем память.

Поделиться:

Журнал "Урал" в социальных сетях:

LJ
VK
MK
logo-bottom
Государственное бюджетное учреждение культуры "Редакция журнала "Урал".
Учредитель – Правительство Свердловской области.
Свидетельство о регистрации №225 выдано Министерством печати и массовой информации РСФСР 17 октября 1990 г.

Журнал издаётся с января 1958 года.

Перепечатка любых материалов возможна только с согласия редакции. Ссылка на "Урал" обязательна.
В случае размещения материалов в Интернет ссылка должна быть активной.