top-right

2013 №12

Борис Вайсберг


Борис Вайсберг (1933) — родился в Днепропетровске. Во время войны был эвакуирован в Казахстан, где и окончил школу. Учился в Московском станкоинструментальном институте, после его окончания направлен в Свердловск, на Уралмашзавод. Треть века (1965–1997) работал инженером на Уральском турбомоторном заводе. Много печатался, в том числе в журнале «Урал». Автор книг очерков и публицистики. Член Союза российских писателей.

По свидетельству очевидца


Когда около шестидесяти лет живёшь в одном городе, когда более двух десятков лет состоишь в Союзе писателей, когда вообще живёшь на белом свете восемьдесят лет, то вольно-невольно многих знаешь, и тебя многие знают. Так или иначе, все они остаются в душе. Живые и мёртвые, уехавшие и оставшиеся, члены Союза писателей и не члены, но — хорошие, порою прекрасные литераторы.
Хочется рассказать о некоторых друзьях-товарищах, добрых приятелях, наставниках и просто о писателях. С кем сталкивала жизнь и кто живёт в моём сердце. Как говорится, пора подводить предварительные итоги.



Время любить
Владимир Турунтаев

…Идея издания литературной газеты наших Союзов писателей обговоривалась ещё при Владимире Турунтаеве. Он тогда руководил местным отделением Союза российских писателей. И я видел, как тщательно обдумывает он проект. Собрал нас, группу редакторов, во главе с Юрой Утковым. И мы два дня, два вечера мозговали, мечтая о газете. Но, повторяю, что-то не склеилось. Скорее всего, не нашлось денег. А Владимир Фёдорович не великий мастер добывать средства, искать спонсоров.
Вообще-то с этой фамилией я столкнулся давно, когда работал на «Турбинке» —  Турбомоторном заводе. Работал с его отцом Фёдором Георгиевичем. Он был у нас главным энергетиком завода, а я молодым инженером. И тогда уже заметил эти качества «фамилии Турунтаевых» —  доброту и интеллигентность. Особенно они контрастировали с общим грубоватым фоном производственной жизни. И этим, как я замечал, иные пользовались. Возможно, из-за этого конфликт у главного энергетика с главным конструктором закончился тем, что первого сократили, но второй всё же взял его к себе простым инженером. Подробностей не помню.
Занявшись серьёзно очеркистикой и публицистикой, я набрёл на журнал «Уральский следопыт». И попал со своими молодёжными очерками о производственной жизни к Турунтаеву. Начали мы сотрудничать, и я поблагодарил бога за то, что свёл меня с этим человеком. Чего греха таить, среди редакторов встречаются такие, что не дай бог. А тут бог дал!
Отлично мы работали. Все мои очерки, а их прошло через руки Владимира Фёдоровича немало, шли не быстро, но спокойно, надёжно, уверенно. Редактировал он минимально, доверяя автору. А после работы мы пили кофе и подолгу общались. После бесед с ним я уходил из редакции, словно улетал на крыльях. Хотелось писать!
Когда у меня сложились книги и я пришёл с ними в СУКИ (извините, так называлось Средне-Уральское книжное издательство), снова встретился с Владимиром Турунтаевым. Он был завотделом прозы. И мои две книги — «Пять дней в начале пути» и «Коэффициент творчества» — шли по этому отделу. Официально моим редактором была Нина Трубникова, но без завотделом Турунтаева там, чувствую, не обошлось…
Да, хороший человек Владимир Фёдорович. Добрый, интеллигентный, мягкий, совершенно неконфликтный. Иной раз думаешь: всё это даже слишком. Излишне мягкий и добрый. Возможно, именно такие «излишества» помешали Владимиру Фёдоровичу сделать большую административную карьеру. Литературной же карьере эти качества как раз оказались в строку. И проза его подобна своему хозяину.
Прямо скажу: считаю его одним из моих наставников в большой литературе. Покровителем и даже учителем — в моральном смысле. И в Союз писателей меня принимали при Турунтаеве. Позднее я понял, что он незаметно содействовал моему приёму.
Запомнился забавный стишок из тех времён:

Сидели, весело болтая,
Н. Никонов и Турунтаев.
И на хрена, сказала Муза,
вам два писательских Союза?

А я присочинил:

Действительно, а на хрена,
Когда она у нас одна —  
Одна писательская Муза
На два писательских Союза.

Сейчас он давно уже не председатель правления СРП. И, несмотря на возраст, пишет, издаёт свои книги. На одно из последних собраний в Союз писателей он пришёл с новой книгой. Подарил её многим, в том числе и мне. И подумалось: ежели человек назвал книгу рассказов «Время любить», значит, он действительно молод душой. А то, что он старейший по возрасту и по стажу в Союзе писателей, делает его ещё более авторитетным.



Этот мир, этот шар голубой…
Михаил Немченко

…Когда заходил к Турунтаеву в СУКИ, рядом с ним видел сидящего у окна лысого, в очках худощавого редактора. Он почти не принимал участия в наших разнообразных, часто весёлых разговорах. Сидел и молча работал, работал и молчал. ФИО его я вскоре узнал, но лишь позднее близко с ним познакомился. Это Михаил Петрович Немченко.
Как-то мы обменялись подаренными книгами. Он мне своего Павла Бажова, я ему — «Буриданова осла». Вскоре он позвонил: «У тебя есть рассказ, как ты участвовал в похоронах Сталина. Почему так мало рассказал? Надо больше! Ведь мало кто из наших там был». Что-то ещё он говорил, убеждая меня расширить воспоминания о той страшной мясорубке, из которой я вылез едва живой. Не знаю, отнекивался я, хватит ли у меня сил и нервов. «Вот пока я живой, напиши, хорошо? Я буду ждать…» Он не дождался, сил у меня недостало.
Редактировал он в то время книгу —  записки из Виленского гетто, перевод с идиш. Позвонил мне и спросил, слышал ли я о таком писателе: Абрам Суцковер. Слышал, но толком не знаю. Посоветовал ему обратиться в библиотеку «Меноры». А ещё в русско-еврейскую энциклопедию. Нашёлся и там и там этот писатель Суцковер.
Отлично отредактировал Михаил книгу. Лишний раз убедился я в его мастерстве и тщательности. Книга вышла.
Как-то я вёл вечер в синагоге «Творчество свердловских писателей-евреев»: Юрий Абрамович Левин, Михаил Петрович Немченко, Михаил Яковлевич Найдич, Герман Фёдорович Дробиз, Марк Семёнович Луцкий и я. Найдича представляла его жена Диана Георгиевна, за Луцкого читал стихи Вилен Захарович Фельдман, я читал за Левина и сам за себя. Немченко представлял свою прозу, Дробиз —  юмористические стихи.
Читал Михаил Немченко отрывок из своей автобиографической книги. О том, как семью его бабушки выселяли из Москвы в начале прошлого века. Как вообще выгоняли евреев из столицы. Почти не известная страница нашей истории.
Слушатели просили его читать ещё и ещё. Читал он отлично, хотя манера вроде невыигрышная. Как ведущему вечера мне приходилось ограничивать выступающих, показывая на часы. Известно, что наш брат бывает весьма говорлив. Словно в том анекдоте, когда после перестройки евреи раскрыли рот и никак не могут его закрыть. Намолчались — на национальную тему...
Приходил Миша ко мне на собрания клуба «Круглый стол». Сначала помалкивал, присматриваясь, затем отлично выступал. Помню его рассказ, как он увидел на стене Дома промышленности антисемитскую надпись. Позвонил в городскую администрацию. Там его начали футболить. Он плюнул, взял банку с краской, кисть, пришёл к стене и замазал пакостную фразу.
Часто звонили мы друг другу. Пожаловался он, что не может издать книгу о Бажове. «Говорят, так нельзя писать о нашем классике». Я прочитал рукопись. Можно так писать. Да Михаил и сам предупреждает читателя: «Это повествование без хрестоматийного глянца». Не помню как, но я помог издать книгу. Кажется, подсказал обратиться к Евгению Ройзману со ссылкой на меня. (С Женей Ройзманом у меня старые доверительные отношения. Я печатал его стихи в своей газете, когда он был ещё студентом исторического факультета УрГУ. Кслову, отличный Ройзман поэт, да и прозаик.)
Когда книга о Павле Бажове «Горка крута, да миновать нельзя…» вышла, Миша подарил мне её с лестной надписью: «…без которого не было бы этой книги. М.Н. 27.06.07».
Жизнь Бажова вроде бы известна. И казалось, Немченко привнёс лишь некоторые малоизвестные факты, домыслил иные сцены. Чуть позднее вышла его итоговая книга, большой том под названием «Плот». Почти все вещи уместились на этом «плоту». На презентации книги он прочёл своё потрясающее стихотворение:

Этот мир, этот шар голубой,
Ты хотел унести бы с собой.
Нам, считаешь, до нашей поры,
Остаются иные миры,
С тем же летом и с той же зимой.
«Только нет — не такие, как мой».
Мир, мол, твой — он на наши похож,
Но один только ты в него вхож.


Небо, травы его и кусты
Только ты можешь в сердце нести.
Сколько строк бы о нём ты сложил!
Но, мол, слов не хватило и сил.
И молчком унесёшь ты с собой
Этот мир, этот шар голубой.
Как ты хочешь себя наказать,
Что не смог обо всём рассказать!


Я — русский офицер
Семён Шмерлинг

…С ним мы практически «зеркальные тёзки»: он Семён Борисович, я Борис Семёнович. Словно сейчас слышу его приветственный голос по телефону: «О, Борис, слушаю вас внимательно…» По старшинству, по возрасту я называл его полным именем-отчеством, он меня — по имени. Разница в возрасте небольшая, но он боевой офицер, я — институтский.
Иногда он сам звонил мне. И советовался насчёт темы собрания секции очерка и публицистики. Секция создана в 70-е годы, ещё при Союзе писателей, советских, а не при двух разных Союзах — российских писателей и писателей России. До сих пор не понимаю разницы. И не принимаю её. Демократический Союз, патриотический Союз — глупости. Все мы и патриоты, и демократы — в разной мере. Ну да бог с этим делом. Живём дальше.
Поручили вести секцию Шмерлингу. И он вёл её около четверти века! За это время другие секции, их было несколько —  прозы, поэзии, критики, детской литературы, — приказали долго жить. Наша выжила. Более того, вобрала в себя все остальные. Когда Союз советских писателей распался на два Союза, наша секция не распалась. Не делились мы, не различались —  благодаря Семёну Борисовичу. Умел он как-то по-человечески управляться со всем этим разнообразием. Был он человеком терпимым, открытым, по-учёному говоря — толерантным.
Когда я приводил с собой пишущих, но не членов Союзов писателей, он и их принимал в компанию. Со временем иные были приняты в Союз. Владимир Новосёлов, Марк Луцкий, Слава Рабинович...
Как-то ко мне в гости приехал сын Паустовского — Вадим Константинович. Я собрал у себя на квартире нескольких писателей: Шмерлинг, Левин, кто-то ещё. Вадим много рассказывал об отце. Довоенный москвич Семён Борисович расспрашивал гостя о столице. И сам рассказывал, как у них во дворе бегал мальчишка Юлька Ляндерс. Вырос и стал знаменитым писателем Юлианом Семёновым.
Когда я писал военные очерки о своём отце, участнике первых боёв под Днепропетровском, советовался с Семёном (так мы его за глаза называли). Он отмечал неточные детали. Я их исправлял.
Один раз я не согласился. Написал в очерке, что у отца был автомат. Не было в первые дни войны автоматов, поправил Семён. Я знаю, но его однополчане мне говорили: «Шустрый твой батя, сразу где-то раздобыл автомат, у нас не было, а у него был. Видимо, отобрал у пленных немцев».
Когда он писал заказную книгу к юбилею крупного завода, советовался со мной. Сорокалетний стаж работы на производстве и полдюжины книг о заводской жизни давали мне право советовать. «Что-то уж очень красиво, грамотно говорят у вас рабочие, —  сказал, просмотрев его рукопись. — Словно в Верховном Совете. Попроще бы. Ведь и на фронте, уверен, не выражались, как на светских вечерах…» Он улыбнулся, покрутил головой и позднее что-то где-то упростил.
Хорошо работала наша секция! Дружно, творчески. После собрания появлялось пиво, бутерброды. Потом всё это запретили: началась перестройка… Особенно любил Семён рубрику: «Я хочу вам почитать». По очереди читали мы отрывки из своих опусов. Сам он читал замечательные свои автобиографические рассказы «Секс 44-го года», «Как я покушался на Сталина». (А я тогда подумал, что надо бы мне написать: «Как я хоронил Сталина». И написал-таки!)
К двадцатилетию секции предложил Семён составить сборник. Попросил меня взять это дело на себя. Я взял, составил. Семён написал отличное предисловие. Жаль, нет под руками той книги. Привёл бы здесь отрывок. Назвали мы сборник классически: «Двадцать лет спустя». Через пяток лет Семён уже болел и просил меня проводить собрания. Я проводил. И потом, согласовав с ним, составил второй сборник: «Двадцать пять лет спустя». Предисловие Семён отказался писать, сильно болен: «Напишите вы…» Я написал.
Он совсем слёг. Без него секция стала хиреть. «Тридцать лет спустя» уже не склеились. Я звонил ему, он с трудом отвечал. Было грустно, чувствовалось, что долго он не протянет. Последний раз собрав секцию, я попросил Юрия Абрамовича Левина привезти Семёна в Союз. Он привёз. А я по пути в Союз купил в киоске книгу «Диверсант», увидев портрет молодого Семёна в военной форме. Фамилии автора книги не было на обложке. И правильно: получилось бы смешно — «Семён Шмерлинг. Диверсант».
Дав Семёну слово, я сказал: «Говорите сколько хотите». Говорил он долго, но путано, трудно. Напомнил про полигон Тоцкий, где был военкором и попал под облучение при испытании атомной бомбы. Когда он закончил, я поблагодарил его и попросил расписаться на «Диверсанте». Это был последний в его жизни автограф…
Вскоре все, кто были там, на Тоцком, умерли. Спасло Семёна то, что по другому поводу ему сделали двойное переливание крови. Но всё равно то облучение не прошло даром…
На поминки я опоздал, заговорился с раввином. «Извини, Зелик, я спешу на поминки!» — «А кто умер?» — «Шмерлинг Семён Борисович». — «Как-как?» — «Семён Борисович, а что?» — «Можно прочитать по нему поминальную молитву?» — «Ой, я не знаю. Не уполномочен на сей счёт. Впрочем, читайте, вреда не будет». — «Можно его назвать Шимон-бен-Барух?» — «Наверно, можно. Я Барух-бен-Шимон, а он зеркально». На поминках я с этого начал своё выступление.
Когда заходила речь на национальную тему, Семён говорил: «Вообще-то я русский офицер». — «Одно другому не мешает, —  успокаивал я его. — Я тоже считаю себя русским писателем…»
Если не ошибаюсь, Семёну Борисовичу Шмерлингу в этом году было бы 90 лет. Мог бы жить…


Петрокл Евлад
Пётр Евладов

…Девяносто лет исполняется в этом году и другому человеку, живому. И многим известному. Как-то зашёл я в редакцию «Вечёрки», газеты, тогда «Вечерний Свердловск». Отдал материал в отдел, заглянул к знакомому художнику Петру Евладову. Поболтали. «Хочешь, покажу стихи?» — спросил он. «Хочу, конечно!» Он достал откуда-то из глубины стола пачку листов, дал мне, а сам стал заваривать кофе. Пока напиток варился, я прочёл стихи и поразился: «Это надо немедленно печатать, Петро!» — «А мне сказали: спрячь подальше и никому не показывай — посадят». Видно было, что он немножко напуган: в ГУЛАГЕ он уже побывал! И теперь доверял стихи только близким товарищам. Взял у меня стихи и опять затолкал их в стол…
Перестройка. Я вспомнил о стихах Евладова: «Ну что, Петро, где твои стихи? Надеюсь, не спалил? Я готов помочь их издать. Теперь не посадят». Книжка была издана. Потом вторая. Я читал и перечитывал стихи. И поражался, почему их не видят, не ценят? Такая мощь! Вот — «Штыки», редчайший эпизод финской войны, никогда о нём не знал.

Приказ вдруг объявили по взводам:
Задачу необычно-боевую —
Командованье доверяет нам:
Сегодня с батальоном финских дам
Сойтись (аж сердце млеет) в штыковую!..
Лично мне их заранее жаль.
Да чего толковать, ё-моё, —
Мы ж не то чтобы шваль,
Но осудишь едва ль:
Мы ж — война, мы ничьё мужичьё!
Вот выпала потеха, мужики,
Точите поострей свои «штыки»!
Атака не медаль, недолго ждать,
И подгонять не нужно никого:
Такой десерт атаковать — едрёна мать!..
Не упусти трофея своего.
…Я уж издали выбрал свою —
(Нас встречать тоже двинулись в рост),
Хоть в штанах, но, как Ева в раю,
Распустила по ветру в бою
Золотую Иматру волос.
Уж точно: быть ослами, мужики, —
Насаживать красавиц на штыки!..
Мороз, но без шинелек, не спеша
Винтовочки несут наперевес.
Любая бы в подружки хороша,
И мы пускаем слюни, чуть дыша:
Ну точно, натворим сейчас чудес.
В голубые гляжу, и она
Тоже выбрала взглядом меня.
И загадочна, как с полотна,
В них улыбки стальная струна —
И без холода, и без огня.
Будь проклят, я влюбился, мужики,
В секунды те, что медлили штыки…
Вдруг —  в снег винтовки, к чёрту, как одна!
И как у одной, в руках букет ножей,
И вопль волчиц! И в нас — ножей волна.
Но в штык моя попала сатана —  
Броском в бросок метнул ружьё уже.
И… к ногам моим в снег уроня,
Навзничь, в искры факел волос,
Враз навек разлюбила меня…
Дал бы Бог, чтобы этого дня
Знать и помнить не довелось.
Валились, как молились, мужики —
По ручку с финяками — в кадыки…
Конечно, мы их смяли, разметав,
И пленных я не видел ни одной,
Но ТА голубоглазая звезда,
Какая-то нездешняя мечта —
Как ангел с их небес передо мной.
Бой погас, а меня рвёт печаль.
Труп нашёл… Вдруг в груди у неё
Бликанула медаль — боевая медаль,
Золотая медаль — есть у них там такая медаль —
«Пятьдесят рукопашных боёв»…
А вокруг — в снегах кровавых —  остряки
В обнимку с сужеными да ножи, штыки…

У-ух, мороз по коже! Конечно, он был на войне, говорили читавшие его цикл военных стихов, вот и пишет про войну так сильно. Он не был на войне. Пришёл в военкомат добровольцем: «Отец в армии, сестра в армии, а я чего тут?…» Выдали форму, началась военная учёба. Вдруг врачи нашли что-то неладное с сердцем, списали.
Работал на военном заводе —  слесарем. Это дало позднее право называться ветераном войны — тружеником тыла. Потом началась журналистика. На телевидении. В газете. Работа художником. Был чей-то донос —  насчёт зарплаты-переплаты, он так и не понял. Посадили. Отсидел три с половиной года. Он и там, на зоне, работал художником и писал стихи. Наконец разобрались. «Ошибочка вышла, извините…» Сняли судимость, реабилитировали…
Стихов, подобных «Штыкам», целая книжка. И книжка других стихов, невоенных. Словом, я считаю Петра Евладова настоящим поэтом — сильным, мощным, своеобразным, виртуозно владеющим языком.
Да и прозаик он отменный. Написал полуфантастический-полудокументальный-полуавтобиографический роман «Абракадабра». Не может его издать: слишком велик объём, и слишком не умеет он проталкивать. «Моё дело писать, а издавать —  дело других». Советский принцип, тут Пётр Владимирович немножко отстал от жизни. Журнал «Урал», куда он носил свой труд, предложил сократить и дать журнальный вариант. Автор не согласился. Так и лежит та тысяча страниц неизданными.
То, что он не член Союза писателей, — формальность. Легко мог бы он вступить. Наверно, считает, кому он там нужен в девяносто лет. Мне нужен, и другим нужен. Готов я написать рекомендацию. Да и написал уже: вот эти заметки —  как эскиз рекомендации. Если она потребуется, уберу лишнее, добавлю о литературе.
Все считают его только художником. Да, художник он профессиональный, тридцать лет проработал в газете «Вечерний Свердловск» —  «Вечерний Екатеринбург». Сделал более тридцати тысяч рисунков для газеты. Но он и литератор отменный.
Написал он множество «рубаёв», как он их называет. Любовные четверостишия под восточные «Рубаи» Омара Хайяма. И не просто сочинил, а написал своей рукой, пером. Он же художник. И издал их в виде миниатюрных книжечек. Я удивлялся: ну сколько можно написать про любовь таких «рубаёв»? Двадцать, тридцать? У него их почти триста, больше, чем у Хайяма! И каждая книжечка — маленький шедевр. Названы они тоже виртуозно: «Сады любви», «Чары любви», «Лики любви», «Лиры любви», «Миры любви».
Подписывает он эти факсимильные издания друзьям тоже с выдумкой: «Про любовь с любовью Оле — и не мене и не боле! Петрокл». Неистощим на выдумки этот «Петрокл Евлад», как он себя величает!
Дома у него целый музей! Картины. Книги. Рукописи. Журналы. Скульптуры. И всё это отменного вкуса! Многое сделано хозяином своими руками. Как жаль, что почти никто этого не видит.
Мы сидим у него на кухне. Принято по «рюмке чая» —  напитки хозяин тоже изобретает сам, какие-то художественно— романтические, не просто покупает в магазине. И — он читает свои стихи. Читает так, что дай бог всякому! «Вот если примут тебя в Союз писателей, —  не выдерживаю я, —  будет тебе подарок на твоё девяностолетие!»
Он машет рукой, наливает ещё по «рюмке чая». Мы чокаемся, и он продолжает читать стихи. Я прошу — «Штыки», от них у меня каждый раз мороз по коже…


Поделиться:

Журнал "Урал" в социальных сетях:

LJ
VK
MK
logo-bottom
Государственное бюджетное учреждение культуры "Редакция журнала "Урал".
Учредитель – Правительство Свердловской области.
Свидетельство о регистрации №225 выдано Министерством печати и массовой информации РСФСР 17 октября 1990 г.

Журнал издаётся с января 1958 года.

Перепечатка любых материалов возможна только с согласия редакции. Ссылка на "Урал" обязательна.
В случае размещения материалов в Интернет ссылка должна быть активной.