2013 №4

Магнитогорские поэты тоскуют по искренности. Живя в городе, построенном энтузиастами и спецпереселенцами на волне и энергии “синей осени двадцать девятого”, которую воспел самый известный магнитогорский литератор Борис Ручьев, они в своем творчестве тянутся к той же пронзительности. Нынешняя сегментарная индивидуализация как жизни, так и творчества для многих из них оказывается очень тяжелой. Для местных авторов творчество — никогда не версификация, но постоянно самовыражение и поиск.

Чтобы проиллюстрировать попытки такого поиска и самовыражения, я взяла две книги, отражающие эту особенность магнитогорских поэтов.

Существует обширный пласт современной литературы: тексты, объединенные тоской по советскому детству. Авторы, на глазах превращаясь из задумчивых или рефлексирующих молодых людей — в немолодых, седеющих и бородатых, пытаются удержать состояние той безмятежности и легкости бытия, которая сохранилась в их воспоминаниях. Это состояние предопределяет необходимость выбора обстоятельств времени и места — полученные родителями на производстве хрущевки с крашеными полами, коньки зимой, тающая летом сладкая вата. Чувства и эмоции при этом не закручены и многослойны, а просты и понятны с первого прочтения. Магнитогорский поэт, металлург по профессии, Виктор Калугин так и пишет:



Дорожу жестом,
Дорожу взглядом,
Когда нет тебя,
Нет со мной рядом.

Я ищу встречи,
Чтоб сказать много.
Но молчат речи,
Хороня слово.



Книжка Виктора Калугина, вне всяких сомнений, является душевно-непосредственной, и в этом ее основное достоинство. Что касается недостатков, то их не так уж и мало: от проходных текстов до случайных, притянутых слов и образов. “Я живу в России. Ну и что ж, — пишет автор, — что бывают в жизни огорченья, что гадюкой укусила ложь, и горчит клубничное варенье”. Или: “Месяц бросил усмешку на невинную шалость — обнаженною девкой в море солнце купалось”. И таких примеров много, не хотелось бы утомлять читателя перечислением описаний, в которых вкус подводит поэта. Неизбежные “милые”, “малыши”, “осень в душе” и “на море — штиль” не добавляют очарования сборнику. Однако в тех случаях, когда автор пишет о прошлом, в его стихотворениях начинает пробиваться верная интонация. Времена, когда отец “Сменой” снял семью у древнего Кавказа” или “в эту пору с братом мы с работы ждали мать с отцом”, поэт не портит чрезмерной выспренностью, пошлой чувствительностью или разностилевыми сравнениями. Здесь он одарен и выразителен — на свой размер и рост, на свой негромкий голос:



Зареченные пороки
От тюрьмы и от сумы.
И порочные пророки…
У одних — большие сроки,
У других — бессмертье тьмы.



Представляется, что так говорит поколение — потерянное, забытое, не пробившееся к широкой известности. В юности оно держало нейтралитет к политике, партии и комсомолу, отстранившись от сочинения патриотических и производственных стихов. В зрелые годы, оторопев от внезапно построенного бывшими соседями и одноклассниками — нет, даже не капитализма, а феодализма с его вассальной системой подчинения и рейдерствами-захватами под видом благодеяний, стало писать о личном. Личное — это мыши, шуршащие ночью в доме, это неизбежная махорка поколения отцов, пустой барак, сгоревший по чьей-то неосторожности, старые фотографии… Личное — наливное молодечество и грубая нежность. Все такое, какое есть. Это поколение видит свою бесприютность, заброшенность, неталантливость и даже графоманию, но оно понимает и свою некупленность, непродажность. Поэтому Виктору Калугину, как представителю поколения, особенно удался текст, давший название всей книге. Его бродячий пес “свободен абсолютно, без натуг. Нет конуры, а стало быть, уюта. И бродит по дворам, ища приюта, у несвободных братьев и подруг”.

В забытости и неизвестности есть своя сладость и боль, неведомая поколениям с другим детством и другим ощущением мира.

Есть еще один пласт литературы, еще одна группа авторов, — правда, их значительно меньше, — романтики-стилизаторы. Это стилизаторы, до степени смешения похожие на тех, кому подражают. Такое стилизаторство я встретила — поначалу с большим удивлением — в другом магнитогорском авторе. Это тридцатилетний Ренарт Фасхутдинов, филолог и журналист. Многие его стихи похожи на поэзию Николая Гумилева. Казалось бы, мода на подражательство Николаю Степановичу осталась в прошлом, и Гумилев остался в русской поэзии сам по себе — без подражателей и имитаторов. Однако магнитогорский поэт решает: “ …представим себе, что нам удалось ненадолго заглянуть в тот мир, где история пошла совсем другим путем: вместо Николая II на престоле его брат Михаил, вместо череды военных поражений и отступлений ряд блестящих побед. Не случилось ни революции, ни “таганцевского дела”, по которому в 1921 году арестовали Гумилева, ни казни поэта. В том мире судьба Николая Степановича могла сложиться по-разному, но несомненно одно — он все так же писал бы прекрасные стихи и до августа 21-го, и после него…” Целая книга стихов Ренарта Фасхутдинова — сборник “За пределами старинной вашей карты…” — это тот, “не наш”, по выражению автора, Гумилев. Ограничусь парой цитат. Вот начало стихотворения “Костантинополь”, речь-размышление султана Османской империи:



“Все, что угодно, случиться может,
Каждому внятно: велик Аллах!
Вена в руинах, победы множат
Гордый кроат и хмельной валах.

Все, что угодно, — от перестрелки
В польских болотах до взрыва мин.
И все длиннее кривые стрелки
Армий, шагающих на Берлин.
То ли Версаль будет первым, то ли
Гений Таврического дворца…
Все происходит, согласно воле
Всепонимающего Творца…”



И другое стихотворение, с более нервной интонацией, но при этом пронзительно-элегичное.



Наступает осень, пора мудрецов и магов.
Все охотнее принимает слова бумага.
Стал прозрачен воздух, и видно издалека мне
Золотую листву, летящую вниз, на камни.

Город хрупок и обнажен до предельной грани.
Осыпаются краски, и на пустом экране
Проявляется все, что только может присниться:
Незнакомые переулки, чужие лица.



Красота, красивость, любовь к Гумилеву — все это порождено той же тоской по искренним чувствам и стремлением к их максимальному отображению. Эта искренность бурлила в Магнитогорске в эпоху первостроительства и буквально впиталась в землю, растворилась в водах реки Урал, протекающей через город. Сейчас, когда Магнитогорский металлургический комбинат, легендарная Магнитка — предприятие, которое строила вся страна, приватизирован узкой “группой товарищей”, быть искренним в политическом или социальном плане стало невозможно. Просто все каналы для выражения такой искренности будут перекрыты. Остается только творчество. Поэтому для магнитогорских стихотворцев поэзия — полная гибель всерьез. И Гумилев с его трагической, героической и авантюрной биографией как нельзя лучше подходит для творческого образца и жизненного ориентира.

В творческой среде Магитогорска идет процесс выработки и формулирования архетипов сегодняшнего дня. Поэты ищут пути и подходы к самым важным словам и формулам. Поэзия замирает в крайностях, но неосознанно стремится в фарватер, пройдя по которому, все поймет про жизнь промышленного города и жизнь промышленной России. Поймет, осмыслит и будет жить дальше. Но пока еще мало что поняла. И тоска по искренности магнитогорских поэтов — главная примета такого стремления.