2013 №5

Часть 1

Во взводе связи



Ранним октябрьским утром Виктор сидел в аккуратной курилке с побеленными кирпичами, выложенными вокруг врытого в землю бачка для окурков. Полукругом стояли аккуратные крашеные деревянные скамеечки. Не спалось. В казарму пересыльного пункта с душным воздухом, пропахшим запахом прелых портянок, идти не хотелось. Уже больше недели, как он покинул Чебаркульскую учебку. Союз остался за тремя непроходимыми границами, и это обстоятельство ощущалось почти физически, учитывая обычную тревогу, которую испытывает любой новичок в непривычной обстановке. В курилке никого. Прибывшие в разных партиях за день новобранцы спят. Тихо. Только где-то на кухне позвякивает посуда — готовится завтрак. До него еще часа три — первый прием пищи за несколько дней.

В учебке, перед отправкой в Германию, старшина выдавал сухой паек на три дня, из каждой коробки забирая по банке консервов, выбирая мясные, оставляя перловку убывающим. Сухпай закончился быстро, вместо трех дней в Германию добирались уже вторую неделю. Сначала почему-то двое суток проторчали в Челябинске, на железнодорожном вокзале, спали прямо на полу, положив вещмешки под голову. Затем борт в Германию посадили в Ленинграде, в Пулково, видимо из за нелетной погоды. Несколько дней просидели в бомбоубежище при аэропорте, где из еды была только водопроводная вода. Наконец отвыкших от солнечного света затворников погрузили в самолет, и маленький военный аэродром в Германии, возле городка Темплина, окруженный густым лиственным лесом, принял заморенных оккупантов.

Отсутствие жратвы иногда бывает благом для солдата. Виктор подумал об этом и улыбнулся. На аэродроме, пока они ждали погрузки в машины, паренек из соседнего взвода предложил начать драку с дагестанцами, отомстить им за все обиды, что накопились за время учебки. У Виктора не было раньше конфликтов с горцами, к возможной драке он отнесся без энтузиазма, но пообещал поддержать русских, которых хотя и было больше, но в случае начала драки вряд ли в ней приняли бы участие все. Дагестанцы же держались всегда дружно, что позволяло им в учебке задирать сослуживцев и даже дерзить начальству. За это их не любили и побаивались. Сейчас, когда нет сержантов и у дагестанцев нет возможности обратиться к землякам, что было возможно в учебке, так как стоявший в части стройбат был укомплектован в основном кавказцами, самое время свести с ними счеты. Драка должна была начаться с игры. Заводила должен был вступить в толкотню с горцами, а затем или сам ударить кого-нибудь, или, лучше, спровоцировать и получить удар. Остальные должны по этому сигналу сразу же ввязаться в драку. Толкотня началась, дагестанцы то ли что-то заподозрили, то ли водопроводная диета снизила воинственный потенциал сторон, но после нескольких минут толкотни ее участники примирились и разошлись по своим группкам ожидающих дальнейшего транзита солдат.

Вспомнилась встреча с дембелями на аэродроме. И в Союзе, и в Германии, на аэродроме, когда один призыв направляется к самолету, а другой выгружается, призывы обменивались приветствиями. Дембеля при этом показывали характерный жест надевания воображаемой веревки на шею. У младшего призыва не было единообразия.

Дальше в свою часть Виктор добирался в грузовике, затем в теплушке по железной дороге, затем снова в грузовике. Несколько раз покормили, и довольно неплохо по солдатским меркам. Облаченные в новенькое обмундирование курсанты из учебок и особенно только что призванные, вообще не имеющие армейского опыта новобранцы часто бывали жертвами охоты старослужащих за новым обмундированием. Дембеля в основной своей массе увольняются домой в новых кителях, с новыми ремнями, в новых шинелях, фуражках и тому подобных армейских причиндалах. Часто это добывается в своем подразделении, но здесь возможны проблемы. За своего новобранца может наказать командир — почему у молодого вчера был новый ремень, а сегодня старый? В своем огороде лучше не пакостить. Во время же этапа новичка в часть бесхозный новобранец — лакомая добыча. За него никто не отвечает, оказать сопротивление перепуганный новобранец, вчерашний школьник, несколько дней назад спавший в домашней постели, редко когда может.

Та часть, в которой потом служил Виктор, была мотострелковой. Все носили кирпичные погоны царицы полей. Но на дембель почти все уходили в черных погонах с танковыми эмблемами в петлицах. Говорили, что якобы так легче добраться до дому в Союзе, поскольку в дороге можно напороться на уголовников, а они всех краснопогонников воспринимают как вохровцев. При этом танковые аксессуары либо покупались, либо, в большинстве случаев, отбирались у новобранцев в полковом клубе, куда молодых чернопогонников свозили в период призыва для сортировки и дальнейшего транзита. Добытое потом продавалось и перепродавалось по полку. Надо признать, что офицеры это не одобряли, но и не вмешивались, может быть, потому, что многие, так или иначе, были связаны с аналогичным бизнесом: практически все значки на дембельском парадном кителе продавались за марки. Банковали здесь, конечно, офицеры. За импортные джинсы тогда в Союзе, бывало, и голову проламывали, а за немецкие деньги можно было купить почти все.

Виктор попал в такую ловушку на транзитном пункте. Тот этап, где их распределяли по частям, он проделал в колонне грузовиков, крытых брезентом. Набитые под завязку новобранцами “Уралы” сопровождали старослужащие — один человек на грузовик. Солдаты сидели на скамейках, на ухабах бодая друг друга головами. Старик залез последним и, растолкав молодняк, выбрал себе место напротив Виктора. Это был тактический прием. Весь грузовик был заполнен новобранцами из Средней Азии, Виктор был один славянской внешности, и сопровождающий понимал, что за него вряд ли кто заступится, а распотрошив первого, легче будет сломать второго и так далее. Сосед уставился на Виктора и бесцеремонно разглядывал его. Проехали минут пятнадцать, старик неприятно осклабился, снял с себя старый солдатский ремень и, протягивая его Виктору, приказал: “Сымай ремень”. Виктор оценивающе осмотрел соседа. Белобрысый славянин с деревенским выговором, повыше его и физически, видимо, посильнее. Охотник, вероятно, надеялся, что жертва не окажет сопротивления, но не знал, что солдат уже прослужил полгода и психологически был поустойчивей, чем средний новобранец. Явиться в часть со старым ремнем нехорошо: всем станет понятно, что его раздели в дороге, и это будет знаком для сослуживцев при определении должного места солдата в жесткой армейской иерархии. С другой стороны, попадешь в ту же часть, что этот урод, тоже нехорошо врагов среди дембелей наживать.

Виктор отрицательно покачал головой.

Белобрысый деланно разозлился, демонстрируя свою агрессивность.

— Ты че, сука, не понял? Ты в мою роту едешь, ты че, дедушку слушаться не будешь? Я тебя каждый день в очко башкой окунать буду.

Виктор понимал, что белобрысый вряд ли точно может знать, в какую роту он попадет, но знать это точно никто не мог.

— Вот в роту приедем, я тебе этот ремень подарю, — сказал Виктор, стараясь выглядеть увереннее.

— А, падла, — белобрысый взвыл и ударил Виктора кулаком в лицо.

Виктор нагнул голову, руками стараясь защититься от града ударов обрушившихся на него. В носу захлюпало, капли крови закапали на пол. Старик, как опытный охотник, понимал, что, если он перейдет определенный предел, не дай бог, молодой попадет в госпиталь, его не похвалят, влупят по самые помидоры. Он понял, что бить больше уже нельзя. Белобрысый остановился, выпученными глазами придвинулся к глазам молодого и снова прохрипел:

— Сымай ремень.

Виктор опять отрицательно покачал головой.

Заведенный сам собой, уже и сам не зная, пугая или серьезно, сопровождающий завыл, схватил молодого и, расталкивая сидевших перепуганных азиатов, потащил его к заднему борту, намереваясь выбросить под колеса идущего сзади грузовика. Виктор не понимал, блефует старик или на самом деле слетел с катушек. Он судорожно стал хвататься за скамейку, соседей, отталкивая белобрысого от себя. Его отчаянное сопротивление охладило пыл бандита, и тот ослабил напор. Виктор воспользовался этим, и ему удалось вновь сесть на прежнее место. Белобрысый тоже сел на свое. Он тяжело дышал, взгляд его был полон искренней ненависти. Какими-то неправдами ему удалось пробуриться на это выгодное дело, он надеялся хорошо поживиться, а вместо этого предполагаются только насмешки корешов по призыву. Без того, чтобы распотрошить первого, который при всех дал отпор, нечего было браться за второго.

Старик пошел на последний возможный для себя компромисс — прошипел:

— Давай перчатки, гад!

Про себя подумал: “Не отдаст — зубы выбью! На губе отсижу, в дисбат хрен посадят, отмажут, кому скандалы нужны. А так скажу: все сделал, чуть в дисбат не попал, упертый, сука, попался”.

Новенькие, на меху перчатки, выданные в комплекте формы перед отправкой в Германию, особенно не были нужны Виктору. Для службы они не годятся, парадные, а на дембель ему весной. Он почувствовал, что сопровождающий перешел какую-то черту, позволяющую ему контролировать себя, и заколебался. Посмотрев в сторону, увидел наполненные животным страхом глаза соседа. “Отдай, отдай, слющай, отдай”, — с азиатским акцентом прошептал он. Виктор вынул из карманов шинели перчатки и протянул их дембелю. Остаток дороги они ехали молча. Старик успокоился и в самом конце пути, уже как-то примирительно, сказал Виктору:

— Ладно, ремень у своих молодых в роте достану.



В батальон его привезли поздно ночью. Невысокий, грузный заспанный майор средних лет, зампотех батальона, сказал Виктору, что механики-водители, специальность, которую он приобрел в учебке, сейчас не нужны, все должности укомплектованы. Служить придется во взводе связи, там есть механик, ему полгода дослуживать, а там видно будет. Двое других механиков-водителей из их учебки, которые после всех дроблений на сборных пунктах остались в одной группе с Виктором, лезгин Магомедов и ногаец Хазулин, попали в роты простыми пехотинцами.

Спустя некоторое время Виктор понял, почему именно его направили в связь, а не в пехоту. Солдаты полка, простые пехотинцы, в абсолютном своем большинстве были из Средней Азии или Закавказья. Русские служили либо специалистами — механиками-водителями, наводчиками, шоферами, либо сержантами. Из русских и других свободно владеющих великим и могучим формировались и мелкие обслуживающие подразделения: взводы связи, хозяйственные взводы, писари, где служба была все-таки полегче. Из прибывшей троицы ненужных батальону механиков Виктор попал во взвод связи, поскольку там служили в основном русские. Тюркоговорящая пехота русским часто овладевала уже на службе, и обучать ее более сложным армейским специальностям, чем пехотинец, было нецелесообразно.

Пехота служила тяжело. Ее непрерывно гоняли на полигон с полной выкладкой, ночные стрельбы сменялись нарядами, караулы — кухней, и так до последнего кусочка масла, который каждый солдат, съев на завтраке, вычитает из общего объема масла, причитающегося ему за службу, отслеживая приближение долгожданного дембеля и по этому календарю.

Отдельные взводы жили лучше. По крайней мере, старослужащие. В караул или наряды по кухне ходили редко, если уже не хватало людей в ротах, наряды были полегче, например по штабу, боевая учеба проводилась нерегулярно, чаще автономно от рот. Офицеры при этом, как правило, не присутствовали, а командиры-дембеля больше были озабочены не боевой подготовкой, а личными дембельскими проблемами.

Спустя много лет Виктор где-то случайно прочел, что якобы его двадцатая армия участвовала в чешских событиях 1968 года и зарекомендовала себя неблагонадежно. Были случаи саботирования, элементы неподчинения. После этого кого-то уволили со службы, многих офицеров разослали дослуживать по дырам. Новобранцев-срочников стали больше набирать из Средней Азии и сельских районов Закавказья. Трудотерапия на хлопковых полях вместо учебы давала определенные гарантии политической благонадежности. Сказывалась и демографическая ситуация в России и союзных республиках.



Первые дни Виктору во взводе понравилось. Спокойно. Народу мало. При подъеме не вскакиваешь, а спокойно одеваешься, не учебка. Обязанности эпизодические. Личный состав в основном был в командировке на какой-то учебе. Командир взвода, невысокий, щеголеватый, живой как ртуть, с гусарскими усиками прапорщик Модилин, в командировке не был, но появился во взводе только день на третий после прибытия Виктора. Узнав, что во взводе новенький, спросил его, из какой он учебки, не расслышав ответа, сделав дежурные внушения замкомвзводу Кабардину и вечно занятый своими делами, пропал еще на несколько дней. Модилин был душой офицерского общежития и непременный организатор веселых офицерских пирушек. Службу своим присутствием он не баловал, но с рук ему сходило все за его природное обаяние и умение ремонтировать телевизоры, которые и у руководства ломались тоже. Впоследствии Виктор не раз слышал на разводе, как прапорщику выговаривает то зампотех батальона, то замполит, а то и сам комбат: “Модилин, опять три дня во взводе тебя не видели”. Прапорщик делал обиженное лицо и отбивался: “Не три, а два, в понедельник-то на складе был, шинель новую получал”. Петя Модилин тараторил бойко, уверенно, и начальство обычно махало рукой, прекращая бесполезное воспитание.

Замкомвзвода, старший сержант Кабардин, был из небольшого кировского поселка. Высокий, мосластый парень, худощавый, с большущими ладонями, с простым крестьянским лицом, в котором, однако, угадывается хитринка. Вытянутая, напоминающая лошадиную, голова украшена редкими бесцветными волосами, за которыми он педантично ухаживал, беспрерывно поправляя и расчесывая.

Второй дембель, который кроме Кабардина в это время был во взводе, — земляк Виктора из соседнего города Андрей Кочнев. Невысокий, аккуратный, ладно сложенный, хоть и не широкоплечий, но с заметным рельефом мышц. Потом Виктор узнал, что у земляка за спиной техникум, и он на год-два старше остальных дембелей во взводе. Кочнев основную часть времени проводил в штабе батальона, исполняя обязанности батальонного писаря. Земляка встретил радушно, что изрядно приободрило Виктора. Еще был узбек Ахмедов, которого все называли Ахмедом, водитель бэтээра, единственный во взводе, кто плохо говорил по-русски. Природная склонность к хозяйственной деятельности позволила ему оккупировать взводную каптерку, вещевой склад. Должность каптера на общественных началах значительно облегчала его ратную службу. Будучи черпаком, Ахмед занимал промежуточную ступень в армейской иерархии между Виктором и дембелями. С одного призыва с Виктором был его тезка Витька Мяло с Краснодарского края, тоже водитель бэтээра, невысокий паренек с глазками-буравчиками, напоминавший молодого Тараса Бульбу, каким он представлялся Виктору, только без усов. Больше во взводе пока никого не было.

Военный городок построили еще во времена Гитлера или даже раньше, и когда-то в нем дислоцировалась танковая часть вермахта. В полку говорили, что сам фюрер здесь бывал не раз и даже обедал в местной столовой. Учитывая близость части к Берлину, это могло быть правдой. Часть состояла из двух- и трехэтажных казарм с мощными каменными стенами, крытых черепицей. Со стороны шоссе стоял бетонный забор с системой контрольно-пропускных пунктов. Военный городок включал в себя штабы, парк боевых машин и перетекал в ДОС — дома офицерского состава. Жилье для офицеров и их семей было построено уже в советское время и копировало советское панельное строительство.

Трехэтажная батальонная казарма была коридорной системы, с комнатами на 10–15 человек. Этаж отводился под одну роту. Отдельным специальным взводам выделялись свободные комнаты на разных этажах. Взвод связи располагался на первом этаже.

Дивизия проходила период переформирования, когда сменяется призыв. Был так называемый рабочий период, подразделения занимались ремонтом помещений, обслуживанием техники, хождением в наряды. По всему военному городку росли огромные лиственные деревья — платаны, которые в течение осени и почти всей зимы сбрасывали на землю старую листву. Специально отряженные люди каждое утро сгребали ее металлическими веерами и брезентовыми солдатскими плащ-палатками уносили сжигать на мусорку. На следующее утро ковер из опавших листьев был таким же. Определенная часть территории для уборки отводилась и взводу связи. Убирались, естественно, молодые: Виктор и Мяло.

На второй или третий день после прибытия Виктора в часть Мяло во время уборки территории, работая металлическим веером, не глядя на Виктора, вполголоса, как бы по секрету, сказал, называя тезку по фамилии: “Слышь, Никонов, скоро наши возвращаются. Получка скоро, деды деньги трясти будут”. Виктор не был с Марса, это было предсказуемо, но слова тезки вызвали неприятные ощущения первых дней службы, тревогу в ожидании будущих обязательных разборок.



Командированные взводники не заставили себя долго ждать и прибыли через пару дней. Здоровенный детина Мануйлов, откуда-то с Краснодарского края, белобрысый сержант Наумов, все время повторяющий: “Ах, скоро, скоро меня обнимет Лора”, башкир Турчиев, невысокий, со злыми глазками и хищно раздувающимися от всякого волнения ноздрями, и горделивый татарин Давлетшин с красивым округлым лицом. Первые три дембеля, Давлетшин — черпак.

Спокойная жизнь для молодых во взводе резко изменилась. Кабардин, ранее больше напоминавший гражданского начальника, переменился, как хамелеон, стал рычать по всякому поводу, хотя серьезных причин для недовольства не было. Молодые уже службу знали, и свое место им было понятно. Виктор понимал, что марки дедушкам отдавать придется, не говоря уже о готовности выполнять другие армейские обязанности соответственно своему статусу.

Положение молодого во взводе связи, несмотря на то, что Виктор принимал его как неизбежность, мягко говоря, не радовало его. Дембеля чувствовали его недовольство, солдат не выражал подобострастия, рвения при выполнении их поручений. Это вызывало у дедушек раздражение, которое имеет свойство накапливаться, и некоторую тревогу — что этот молодой учудит: может, убежит или удавится, а вдруг куда-нибудь стукнет. Все эти варианты предполагали болезненные разборки, которые неизвестно чем могут закончиться. Вдруг спустят какой-нибудь план по количеству отправленных в дисбат, армия удивлять не устанет. Виноват не тот, кто виноват, а кто попал под раздачу.

Позиция, которую занял Виктор во взводе, могла быть расценена как угодно. Например, как наличие у молодого природной гордости, которая не есть гордыня, а лишь внутренний стержень, а стало быть — признак надежности. Здесь же девятнадцати-двадцатилетние “дедушки” однозначно решили, что парень с “гнильцой”, раз не ретив в исполнении правил справедливого и разумного мироустройства. Куда его ни пошлешь — не бежит, а идет, койку дедушке заставишь заправить — сделает неаккуратно, сам все больше молчком, глядит исподлобья. В общем, заслуживает перевоспитания. Сами дембеля, как положено, ни хрена не делали. В столовой забирали себе лучшие куски, строго глядя за тем, чтобы молодым не достался кусок масла или сахара, это было так же свято, как для религиозного фанатика поклонение святыне. В течение дня они часами сидели в каптерке, ведя бесконечные разговоры обо всем, но чаще о скором дембеле, слушали транзистор и если и занимались чем-нибудь, то только оформлением дембельских альбомов и облагораживанием дембельской парадки. Редко, если было прямое указание начальства, прогуливались со взводом на полковое стрельбище, нагрузив на молодых всю амуницию. В случаях, когда заступали в наряд — обычно дежурство по штабу или по КПП, ставили одного молодого и двух дембелей. Молодой сутки дежурил за всех, дембеля же ночью дрыхли, а днем сидели в комнате отдыха, изредка и неохотно отпуская молодого в туалет или в столовую, награждая его оплеухой, если он не укладывался в скупо отведенное время.

Желание развлечься, скука подталкивают старослужащих к жесткому отношению к молодым. Виктор помнил, как еще в учебке, на одном из первых выездов на полигон, курсантов разбросали по точкам, где отрабатывалось преодоление препятствий. На их точке двое инструкторов, прослуживших всего-то на полгода больше, чем курсанты, совсем недавно бывших в их шкуре, еще не уверенных в свалившемся на них праве властвовать, но знавших, что новобранцы уже в курсе жестоких методов обучения и вряд ли осмелятся “борзануть”, ослушаться инструктора. Кирзач убээмовца (батальон учебно-боевых машин), сидящего на броне сверху, не раз долбанет шлемофон “курса”, чтобы вбить в его тупую башку, что дедушку нельзя тряхнуть, или за то, что сделал ошибку при переключении передач, или не услышал команды.

Когда молодые инструкторы спросили у прибывших на их полигонную точку, кто не курит, курсанты, боясь, что они соврут, а правда потом выяснится, стыдясь, указали на Виктора. Убээмовцы обрадовались и любезно, но настойчиво предложили ему крепкую папиросу. Виктор вспомнил, как в шестом классе курили кубинскую сигару за гаражами и как его выворачивало после этого. Он решительно взял папиросу и, зная, какой от нее ждать эффект, огромным усилием воли, ничем не выдав спазмы в легких, несколько раз, как бы с удовольствием, затянулся. Инструкторы сразу помрачнели и отобрали у него дефицитное курево. Потом были и отбои — подъемы до тошноты, и ночные вождения с табуреткой под кроватями, и много еще чего, о чем знают те, кто служил.

Во взводе связи в качестве развлечения устраивались соревнования между молодыми — кто чище отшарошит отведенную ему площадь. Это означало следующее: пол в казарме был паркетным, натирался мастикой, а затем доводился до блеска куском старой шинели. Иногда пол “шарошили” — бросали на пол подобие мочалки, только из металла, и полотерскими движениями ногой сдирали старую мастику вместе со слоем дерева. Пол из коричневого становился светлым, натирался свежей мастикой, и аналогичными движениями его вновь доводили до блеска. Проигрывал тот, у кого после шарошенья пол оставался более темным — значит, он меньше старался. Всегда проигравшим оставался Виктор. Ухватистый Мяло то ли был поэнергичнее, то ли больше стремился не проиграть. Виктор равнодушно относился к соревнованию, равнодушно получал оплеуху, сводя на нет зрелищный эффект соревнования и раздражая дембелей.

Почти сразу из двух молодых Виктор стал последним. Наиболее неприятные обязанности были возложены на него. Серьезным ежедневным испытанием являлась заготовка пищи. Заготовщик приходил в столовую раньше всех остальных, находил столы своего подразделения. Один стол накрывался на десять человек. Наряд выставлял на столы бачки с супом и кашей, чайники с киселем или чаем, тарелки с хлебом и посуду. Перед приходом своих надо было получить масло и сахар на завтрак, “маслы” — куски вареного сала с ниточками мяса, одна металлическая миска на стол, сахар на ужин. Столовая была построена немцами, но организация процесса была советская. К тому же полковая столовая была на ремонте, и кормились в маленькой столовой разведбата. Питание организовывалось в несколько смен, наряд сбивался с ног, убирая и накрывая одни и те же столы по нескольку раз за один прием пищи. Смены путались, возникали конфликты. В варочный цех за мисками с “маслами”, в хлеборезку за сахаром и маслом все время толкались группы заготовщиков, “молодых” и чаще всего зачуханных, дембеля заготовкой не занимались. Все лезли без очереди, так как иногда последним не хватало, и дембеля уж наградят на всю катушку за недостаточную расторопность. Заготовщик получал заряд адреналина — дело-то рискованное.

Виктор однажды видел, как прапорщик — начальник наряда по кухне, следивший за выдачей мисок с “маслами” в варочном цехе, — раздраженный толчеей и беспорядком и, видимо, опасавшийся втыка от начальства за плохую организацию, взбесился от неподчинения его командам и, выхватив из варочного котла огромное деревянное весло для размешивания каши, изо всех сил огрел им здоровенного кавказца по спине. Тот по непонятной причине оказался в толпе заготовщиков-доходяг и, как ледокол, расшвыривая всех, ринулся к столу выдачи, разрушая остатки порядка. Прапор едва не попал ему веслом по голове, но в последний момент беспредельщик среагировал, согнул голову, подставляя спину, и отделался сравнительно легко.

В другой раз Виктор получил полную миску с “маслами” и, держа ее над головой из-за тесноты, толкаемый со всех сторон, спиной вперед вырывался из толпы. Встречным курсом к стойке выдачи, издавая устрашающие гортанные звуки, расталкивая всех, рвался, видимо, дембель, тоже здоровенный кавказец, в отутюженной новенькой форме. Что понесло его к стойке, неизвестно, — вроде дембель, может, на обед опоздал. Едва они разминулись, как Виктор с ужасом и одновременно с восторгом, из-за неприязни к наглецу, наблюдал, словно в замедленной киносъемке, как варево из тарелки, которую он держал над головой, проливается на спину дембеля. Он ожидал немедленной инвалидности и, значит, дембеля, но, к счастью, дед не почувствовал жирной подливки, она уже остыла.

Виктор иногда задумывался о возможности бунта. Земляк Андрей Кочнев, все больше сидевший в штабе, Виктора морально поддерживал, но объяснял: против системы не попрешь. В принципе, бунт — дело нехитрое. Отказаться все выполнять, пускай изобьют, убежать, где-нибудь зашухариться, а когда кипиш начнется — объявиться, все рассказать, Кочнев, наверно, подтвердит, можно с ним заранее договориться. Ну а дальше что? Что, всех дедов разгонят по ротам, наберут новый взвод, а тебя поставят командиром? В лучшем случае переведут в роту, свободных должностей механиков нет, так что дадут ручной пулемет, будешь с ним бегать по стрельбищу, перевоспитываться, раз жалуешься на тяготы военной службы, для советского солдата это не к лицу.

Виктор видел, живя в одной казарме с пехотой, что рота то каждый день, то через день бегает с полной боевой выкладкой на стрельбище по 7–8 километров в одну сторону, возвращается среди ночи, чистит оружие. Спят иногда несколько часов, потом какой-нибудь наряд — а роты ходили в тяжелые наряды — на кухню или в караул, потом тактические учения до поздней ночи, не считая индивидуальных нарядов по роте, и так до бесконечности. Но это даже не главное. Во взводе все-таки свои, хоть и козлы, но большинство русские. В роте будет все наоборот.

Иногда ночью дежурный по роте, видимо, от тоски по далекой родине затягивал заунывные восточные рулады. Эти звуки восточных то ли песен, то ли молитв пробуждали у Виктора беспокойство, тревогу. Может быть, это чувство передалось на генетическом уровне. Наверное, что-то похожее испытывали его предки-славяне в случае угрозы попасть в плен к кочевникам.

Кочнев советовал не дергаться и терпеть. Дембелям осталось по несколько месяцев, а там во взводе дослужить легко. А в пехоте придется умирать все полтора года.

Деды Кочнева не любили, но, поскольку он тоже дембель, да еще и сержант, — терпели. В его присутствии рук не распускали — знали, что Андрей вступится за земляка. Вскоре во взвод перевели новобранца, только что призвавшегося долговязого парня по фамилии Швецов, земляка Кабардина. Напуганный, как обычный новобранец, он старался всем угодить, включая Никонова и Мяло. Во взводе возникла некоторая неопределенность — по статусу Селезнев самый молодой, но он земляк Кабардина, и тот вполне может за него встрянуть. Кабардин же заместитель командира взвода, в отсутствие Модилина фактически командир. Физически сильный, крупный, он был одним из неформальных лидеров во взводе. Претендовал на роль вожака и Мануйлов. Они не любили друг друга, но мирились как с неизбежным злом. Вместе терпеть не могли Кочнева, который покушался на святое — некоторые привилегии дембелей.

При этом Андрей не ставил вопроса о том, что жить надо по уставу: командуют сержанты, а остальные будут иметь равные права, независимо от срока службы. Кочнев просто считал, что к молодым можно относиться по-людски, не раздавая им оплеухи и пинки без веской причины. Остальных с его призыва такая позиция бесила. Как и по каким понятиям будет жить взвод, решают дембеля. Они будут определять, какую глубину страданий должен вынести молодой, чтобы стать закаленным воином, а некоторые, с гнильцой, должны получать данных страданий побольше, чтобы перевоспитаться. В принципе, мы не садисты и не беспредельщики, рассуждали дембеля, лишнего не потребуем. А Кочнев, может, еще выдумает, что молодые могут в чайную сходить, это что же, завтра дембеля за свои марки будут подворотнички покупать? Дембелю домой нужно всем подарки привезти, вон тут сколько в магазинах, в Союзе в жизни такого не видывали. Молодые должны летать мухой, в конце концов, это и для обороны хорошо — вдруг завтра война, а молодняк еще вчера на гражданке портвейн пил да патлами тряс. Тут армия, а не курорт, а на курорте воина не воспитаешь, особенно такого говнюка, как земляк Кочнева Никонов, они там на Урале, видимо, все такие.

Через несколько дней Швецов освоился, испуганное выражение лица постепенно приобрело простецко-хитроватый вид. Он понял, что его земляк Кабардин тут не последний человек и его в обиду не даст. Кабардин же после прихода во взвод Швецова был некоторое время в раздумьях. Он не предполагал, что сложившаяся при его самом деятельном участии система отношений между призывами ему же преподнесет такое испытание. Чморить молодых, как раньше, предполагает, что больше всех достанется Швецову — он самый молодой. При этом земляк, такой же простой деревенский парень, как и он, был приятен ему как весточка с родины. Они купались с ним в одной речке, и хотя не знали друг друга до армии, но пили пиво одного завода и призывались с одного призывного пункта, и оба вспоминают об этих глухих лиственных лесах, где летом хорошо так, как может знать только тот, кто побывал там.

Жизнь вещь сложная. Бывает так, что идея настолько заполняет душу человека, что он готов жизнь положить за нее, хотя идея, взгляни на нее трезвым взглядом, мерзкая, мелкая, гроша ломаного не стоит. Уже после службы в армии Виктору его товарищ рассказывал о судебном процессе, на который их водили в воспитательных целях. Суть такова. В учебке деды-сержанты ночью сидели в каптерке и бражничали. Стали выяснять — кто из молодых стучит офицерам. Подозрение пало на конкретного солдата, и на хмельную голову с ним решили разобраться. Разбудили среди ночи, перепуганного, втолкнули в каптерку, стали требовать признания. Тот не признавался, упрямство раззадорило младших командиров, уже почувствовавших себя властителями судеб, царями в своем ротном мирке. Простого избиения им показалось мало, была сооружена виселица, парню надели петлю на шею, и после того, как он вновь отказался сознаться в стукачестве, табуретка была выбита из-под его ног. Тело задергалось в петле, присутствующие с любопытством наблюдали за происходящим. Потом курсанта вынули из петли и привели в чувство. Парень опять не сознавался, его повесили опять, потом еще. В очередной раз привести в чувство парнишку не удалось. На суде, в последнем слове, один из зачинщиков-садистов отказался раскаяться, полагая, что он поступил как мужик, сурово, но справедливо. И эта несгибаемость стоила ему жизни, трибунал избрал высшую меру наказания, остальным, раскаявшимся, жизнь сохранили, кому и сроки скостили.

Кабардин не был фанатиком какой-либо идеи и дедовщину, конечно, признавал, но не настолько, чтобы не бороться с ней, если в положении молодого в его взводе оказался бы, например, одноклассник. Воспитывать своего молодого земляка? Черт его знает, чем это на гражданке обернется, после дембеля. Еще приедет по пьянке с разборками, живут-то близко, тут и до греха недалеко. Нет, земляка надо защитить, пускай Никонов крайним будет, хоть и прослужил больше, тем более что его во взводе не любят.

Однажды Швецов вместе с Никоновым прибирались в каптерке. Швецов, глядя куда-то в сторону, не совсем уверенно сказал: “Знаешь, в армии так считается, если кто где служил до последнего места, то это в зачет не идет, так что ты меня не старше”. Виктор внимательно посмотрел на Швецова и спросил: “Чо, сам придумал, или Кабардин научил?” Швецов молчал и только сильнее заработал шваброй. В принципе, это был вызов. Старший по призыву всегда прав, а если не прав, то не дело младшего указывать ему на это. Можно за такие слова отмудохать молодого, а если за него вступится Кабардин, забить тогда на все и поставить вопрос перед дембелями: как живете, уважаете традиции или как попало? А если как попало, то, может быть, и масло молодые будут тоже жрать? Не факт, что дембеля поддержат, хотя в этой ситуации он, по их понятиям, прав, — молодой бунтует, его надо воспитывать. Но те понятия хороши, которые тебе выгодны. Бывает и так, что человек уходит на дембель чуть ли не с очка, которое он драил все два года, ну так сложилось, не понравился молодой старшим призывам, а затем и свой призыв присоединился, а там и младших к травле подключат. Швецов крупнее, выше, но Виктор был уверен, что в случае серьезной разборки, хоть и с уроном для своего здоровья, он осилит молодого, — тот неуклюжий, медлительный, да и трусоватый для того, чтобы быть победителем. Пока ладно, замнем вопрос, не до разборок сейчас.

Во взводе появился еще один дембель — Саша Васюк, хохол откуда-то с Черниговщины. Приехал из Союза, больше восьми месяцев не был во взводе, вернулся с целинным батальоном. По весне из многих воинских частей, в том числе и из Германии, отправляются в Союз эшелоны с техникой и людьми для уборки урожая. Возвращаются чуть ли не под Новый год. Пару вечеров только и рассказов, что про целину, про Алтай, где они были. Васюку завидовали. Солдату попасть в целинный батальон — что шахтеру на курорт. Отношения с начальством скорее производственные, чем армейские, задачи не боевые, режим условный, питание армейское плюс деревенский приварок, деревенские девушки — в общем, не служба, а лето в деревне. Хотя ему и во взводе неплохо — у начальства в любимчиках. Виктор отметил, что дембеля Васюка любят — хохмач, рассказчик хороший. С таким служить веселее. Не рад только земляк — Кочнев. Васюк был писарем в штабе, а Кочнев вместо него, пока Сашок на целине был, тоже писарем при целинном штабе. Теперь место надо освобождать. Через пару дней Кочнева спровадили из штаба на прежнее место, сержантом во взвод.

Среди дембелей согласия нет, молодые тоже каждый за себя — тут жди проблем. Как-то утром Кабардин построил молодых — Мяло, Никонова, Швецова — для осмотра внешнего вида. Замкомвзвода не понравился подворотничок у Виктора, не слишком свеж, и он безжалостно был оторван. Формально Кабардин был прав, он как командир должен блюсти и бдить. В конце концов, ему за это командирскую зарплату платят, да еще в иностранной валюте. Но по совести, Кабардин был не совсем прав. Мяло был свежеподшит, а вот Швецов тоже не в свежем подворотничке, а его обошли стороной. Кочнев, как второй сержант, стоял рядом с Кабардиным и, не давая в обиду земляка, подошел к Швецову и тоже оторвал у него подворотничок. Кабардина передернуло, и Виктор понял: что-то должно произойти.

Произошло через пару дней. Кабардин заручился поддержкой остальных старослужащих, что было несложно. Кочнев — козел, рассуждали дембеля, всегда был не с нами, а сейчас за молодого вступается, подумаешь, земляк. Этого Никонова сношать и сношать надо, а без единого фронта как это сделать? Нет, Кочнева со взвода надо убирать. Составили план. Решающую роль отводили Васюку. Обсказав ситуацию, кое-чего присочинив, легко получили его согласие помочь общему дембельскому делу.

Заняв свое место писаря в штабе батальона, Сашок имел нелимитированный доступ к телу начальника штаба батальона старшего лейтенанта Тутьева. Будучи земляком начштаба, пользовался у него безграничным доверием и информировал его о событиях во взводе. Васюку Тутьев доверял больше, чем командиру взвода прапорщику Модилину. Да и как было не доверять Сашку? Невысокий и ладно скроенный, с обаятельной улыбкой, с приятным, приветливым лицом, умница, аккуратист, как немец, с отменным почерком, за словом в карман не полезет. С ним Тутьеву приятно было болтать на любые темы. Ко всему прочему он был неплохим парнем, и Тутьев это знал. Он мог поручить Сашку подготовить любую бумагу и был благодарен ему за то, что верный писарь снимает с него часть нелегкого служебного груза. Если Васюк оставался в штабе на телефоне, то начштаба мог быть спокоен — земляк не подведет. Он точно определяет, кому и что ответить, чтобы не подставить шефа, не будет его зря беспокоить, но в случае крайней нужды достанет его из-под земли. Тутьев не просто ценил земляка, но и относился к нему с некоторой нежностью и покровительствовал Сашку, даже иногда с ущербом для своих собственных интересов. Чего стоило воткнуть не имеющего водительских прав Васюка в целинный батальон, брали-то туда одну шоферню. И писаря такого потерял, и теперь в штабе полка кое-кому обязан.

Дембеля знали о влиянии Васюка на начштаба. Сашок был парнем неплохим, но и не святым. Когда дембеля обратились к нему с просьбой, Васюк заверил их, что Тутьеву будет обрисовано все как надо. А начштаба в батальоне не последняя фигура, а для взвода связи — центральная, взвод связи непосредственно ему подчиняется. В этой ситуации определяющим являлось то, что Сашко Васюк — дедушка ГСВГ, а уж потом гражданин, комсомолец и тому подобное.

Виктор был в это утро на заготовке в столовой, на завтрак Кочнев не пришел. Мяло успел шепнуть ему на завтраке, что во взводе драка и Кочнева вызвал к себе Тутьев для разборок. Потом Мяло, который был свидетелем произошедшего, рассказал поподробнее. Дембеля в казарме стали что-то предъявлять Кочневу, возникла перепалка, Турчик ударил Кочнева в лицо, они сцепились, остальные дембеля их растащили и доложили о произошедшем начальству. Все утверждают, что зачинщик драки — Кочнев. К обеду земляка уже перевели в пехоту, хороший парень Васюк сказал свое слово. Последний союзник, чем-то реально помогавший Виктору, исчез. Дальше можно было рассчитывать только на себя.

Последствия не заставили себя ждать. Оплеухи стали поувесистей и почаще. Однажды перед дежурством по КПП, после развода, Виктора заволокли в каптерку пред ясные очи прапорщика Ильюшкина, он был старшим по наряду. Ильюшкин был начальником вооружения батальона и дружил с Мануйловым.

Хитрый дембель завоевал симпатии бравого вояки однажды в наряде, предложив ему верную мужскую дружбу. При этом он пообещал ему неограниченное количество домашнего вина, которым Мануил будет угощать прапорщика, когда он приедет к нему в гости в отпуск, покупаться в море. Бесплатный кров на побережье южного моря, шашлыки и щедрое южное солнце — все это будет у Ильюшкина, после того как Мануил закончит службу. И все это потому, что уважает он старшего по званию, и не требует он взамен будущих услуг ничего конкретного, просто вот бывает же бескорыстная мужская дружба. “Ну может возникнуть иногда нужда помочь, если есть возможность, ну дак сегодня вы, товарищ прапорщик, поможете, а через несколько месяцев будем вместе вино пить под виноградной лозой. Вы, Петрович, такого вина не пивали, говорил Мануил, в магазине такого вина не купишь, магазинное вино у нас и свиньи пить не будут. Право слово, делали такой эксперимент, вливали магазинный портвейн в лохань с бурдой свинье, и та бурду жрать отказывалась. Настоящее вино, оно для себя делается, и ты, Петрович, — Мануил перешел на ты, — будешь пить его сколько захочешь, а если в отпуск ко мне не будешь приезжать — как ножом ты мне по сердцу. Вот такую обиду мне нанесешь”. Так начиналась настоящая мужская дружба между солдатом Мануйловым и прапорщиком Ильюшкиным.

Мечтал прапорщик: как уйдет на пенсию через полтора десятка лет, будет у него аккуратный домик в родном Подмосковье. Надо вот, пока в Германии служит, купить немецкий гарнитур и отправить его к теще на хранение, в Союзе такой не купишь ни за какие деньги. В Германии по пять лет служат, потом всю оставшуюся службу по Сибири да по Уралу болтаться придется. Надо пользоваться моментом, прибарахлиться да и заначку отложить. Только за границей платят две зарплаты — одну в рублях, она идет на книжку, да что на рубли купишь? А за марки — все, что хочешь. И машину, и мебель, валюту только давай. А жить на что? Ну, насчет одежды хрен с ней, в форме походить можно. А жратва-то дорогая. Хорошо начпроду, он зарплату на жратву не тратит. Раньше хоть бензин немцам можно было толкнуть наполовину с водой, а сейчас они ученые стали, проверяют. А чистого бензина много ли достанешь? Так, на безделушки только. Вот и жену надо в отпуск везти. Хорошо, попадаются нормальные ребята типа Мануйлова, надо с ним дружить, может, не врет, приютит пару раз в отпуске. Жаловался, кстати, он: во взвод какого-то гондона прислали, молодой, служить не хочет, недовольный, сука. Завтра в наряд с ним заступаю, надо его сразу обломать, чтобы не дергался, не буду же я дедов напрягать, да еще своего корефана Мануила.

Прапорщик Ильюшкин не бил солдат. По крайней мере, редко. Он считал это ниже достоинства кадрового военного. Когда Виктора втолкнули в каптерку и, окружив его со всех сторон, дембеля отвесили ему каждый по паре-тройке пинков, он только один раз ударил его кулаком в лицо, благородно, по-старорежимному, как барин бьет денщика, не сильно, чтобы не было следов, а по-хозяйски, чтобы трепетал. Виктор смотрел в его круглые, как у змеи, немигающие глаза, на переносицу, где срослись широкие черные брови, и молчал. А что, собственно, говорить? Предмета для спора он не видел. Прапорщик смутился, он ожидал какой-то другой реакции. Как благородный человек, второй раз бить не стал. Он смачно плюнул на свой начищенный до зеркального блеска сапог, поставил его на подвернувшуюся табуретку и, схватив полу шинели Виктора, внутренней стороной, чтобы не было видно черного пятна, вытер плевок и энергичными движениями навел на сапоге глянец. Дембеля с удовольствием наблюдали за этим. Они и сами могли навалять молодому, но пусть знает, что никто ему не поможет, а будет дергаться — так себе же во вред.

Пехота уже не так пугала Виктора. Разномастная речь, которую он каждый день слышал в общем с ротой коридоре казармы, уже не так резала слух. Виктор с удивлением узнал, что в нерусской пехоте дедовщина меньше выражена, чем в русских подразделениях. Какая-то борьба за статус у солдат есть, но закон подчинения младшего призыва старшему уступает закону землячества. Молодой земляк дороже инородца с твоего призыва. Поэтому общие для всех рот правила и понятия не были так четко выражены, как в русских взводах и отдельных ротах: автороте, у связистов, разведчиков.

На первом этаже одну комнату выделили недавно образованной при батальоне минометной батарее. Все с одного призыва, только что с карантина. Прослужили всего ничего. Выделяется группа кавказцев. Часто после ужина они выносят табуретки из своей комнаты в общий коридор — сидят обмениваются о чем-то мнениями на своем наречии. Здоровенные ребята вроде, вчера призывались, а на вид некоторым можно дать лет по двадцать пять — тридцать. Вот один из них медленно, устало стягивает с ног запыленные сапоги, подзывает худенького белобрысого сослуживца. Тот подходит, получает указание, берет чужие сапоги и, цокая каблуками по плиточному полу коридора, удаляется. Когда он на своих тонких ножках проходит сквозь отдыхающее землячество, Виктору кажется, что козленок идет сквозь стаю хоть сытых и усталых, но все же волков: вот сейчас у него лопнет сердце от страха, и он упадет замертво.

Как-то вечером, уже после отбоя, Кабардин приказал Виктору идти к кочегарке, которая располагалась в подвале батальонной казармы. С роты должен прийти еще молодой солдат, и вдвоем надо скидать машину угля в подвал. Напоследок Кабардин злорадно ощерился — с чеченом работать будете. Виктор сразу все понял. Чечен, конечно, работать не будет, скорее всего, его так и настропалили, а заставит Виктора, и это будет вдвойне унизительно, поскольку тот младше его призывом. Виктор подошел к куче с углем — две лопаты уже лежали. Про себя решил: не будет чечен работать — хрен с ним. Будет потихоньку копошиться, а тот как хочет. Будет борзеть — будем биться. Вскоре пришел напарник, высокий, крепкий горец. Спросил: “Чо с начальством грызешься?” Виктор неопределенно пожал плечами, про себя отметил: “Точно чечена меня наказать настропалили”. Взял лопату и стал спокойно бросать уголь. Чечен понимал, что вот русский парень борзонул против офицеров, они его гнобят и хотят это сделать в том числе и его руками. Неправильно это, русский с виду парень неплохой, пускай сами разбираются. Чечен взял лопату и молча присоединился к напарнику. Сказал только: “Ща закидаем”. Куча угля убывала медленно, и это не радовало. Мимо проходил молодой солдат. Чечен схватил его за плечо и рванул на себя. Парень упал, сразу же сгруппировавшись, защищаясь от возможных пинков. “Откуда?” — спросил чечен. Парнишка испуганно промямлил: “С Казани”. Тот еще спросил: “Где служишь?” В разведроте. Чечен, видимо, выплеснул свое раздражение и, глядя на долговязую, нескладную фигуру, покорно лежащую на земле в ожидании побоев, рассмеялся: “Разведчик хренов, пошел вон”. Парнишка испарился. Молча они закидали оставшуюся кучу, обменялись рукопожатиями и разошлись. Кабардин еще не спал и, видимо, ожидал увидеть страдание в глазах Виктора. Внимательно осмотрел молодого и с надеждой спросил: “Ну как?” Виктор, стараясь выглядеть как можно равнодушнее, пожал плечами: “Да ниче, все закидали, вдвоем-то быстро”. У Кабардина раздраженно дернулись губы.

В тот вечер Виктор сменился с наряда. Сутки без сна вроде как уже и дело привычное. Голова немного пустая, будто гулкая, а так ничего. После ужина еще заставили прибраться в каптерке, и, когда Виктор уже спускался по леснице во взвод, столкнулся с дагестанцем Курбаном, дембелем с хозвзвода. Курбан, могучий, рослый, весь, как киношный индеец, в жгутах мышц, был, в принципе, парнем добродушным. Но дембель есть дембель. Схватив молодого за шиворот, Курбан подумал, что с ним делать, а потом объявил: “Будем сейчас с тобой боксировать”. Виктор попытался отнекаться, мол, устал, сутки не спал. Курбан могучей рукой, вдвое толще, чем у Виктора, настойчиво развернул его и завел в каптерку хозвзвода. У хозяйственников в каптерке несколько молодых занимались приборкой. Курбан извлек из шкафа две пары потертых боксерских перчаток — одну кинул Виктору. Разделись по пояс, сошлись в центре. Со стороны, наверно, выглядело комично — атлет против дистрофика. Курбан хлестанул справа, молодой поставил блок левой, правой ударил в ответ. Пробил в корпус, до головы не дотянулся. Курбан посерьезнел, улыбка сошла с его лица. Он выпустил серию из двух рук издалека, она благополучно утонула в перчатках соперника. Виктор отвечал редко, больше заботясь о том, чтобы не пропустить, понимая, что чистый удар Курбана его точно уложит, размен ударами ему не выгоден. Курбан в размен тоже не шел — цели победить любой ценой у него не было, задавить массой — это слишком легко. Он издалека запускал то справа, то слева свои пудовые кулаки, прекрасно понимая, что в любой момент может загнать молодого в угол и ценой пропуска одного-двух легких ударов забить своими кувалдами. Они танцевали в центре каптерки, один — стараясь не упасть, второй — получая удовольствие от процесса, обмениваясь ударами с дистанции. Курбан был и боксер, и борец, и культурист, но виртуозом кулачного боя не был. Виктор чувствовал себя спокойно, знал, что худшее — попасть под молот правой руки и рухнуть на пол — не так уж и страшно, а жестко избивать его Курбан не будет, к этому нет никакой надобности, да и сам Курбан по натуре не живодер. Это спокойствие помогало Виктору довольно успешно отбиваться и иногда даже беспокоить Курбана не смертельными, но все же неприятными ударами.

Виктор любил бокс, на гражданке смотрел все боксерские турниры, на уроках физкультуры в школе иногда баловался с желающими в спаррингах. Большой боксерской выучки он не имел, но, обладая от природы хорошей реакцией и кое-какими навыками, мог не пугаться ужасных с виду, размашистых ударов соперника. Издаваемый при ударе перчатки по перчатке хлопающий звук заставлял поеживаться присутствующих, которые ранее наотрез отказывались спарринговать с Курбаном. Наконец Курбан притомился и хлопнул своей перчаткой по перчатке Виктора в знак окончания боя. “Клянусь, он меня победил”, — сказал он, довольный, будучи благодарным сопернику за скрашенные армейские будни.

Спустя пару дней во взводе стало известно, что организуются дивизионные боксерские соревнования и в них будет учавствовать Виктор. Порекомендовал молодое боксерское дарование Курбан, энтузиаст спортивного движения. Начальник физподготовки полка, молодцеватый капитан, на утреннем разводе сказал об этом Модилину, предупредив его строго, показывая пальцем на Никонова: “Чтобы был”. Всякие особые мероприятия типа спорта, художественной самодеятельности являлись для командиров святыми, поскольку связаны с отчётностью, а успешно отчитаться перед вышестоящим руководством — главное в армейской службе для карьеры любого начальника.

Сборную полка, десяток таких же “мастеров”, как Виктор, накануне собрали в спортивной каптерке полка, взвесили, распределили по весовым категориям. Выдали форму, велели собраться на завтра после завтрака. На следующий день сборную полка привели в дивизионный спортивный комплекс. Прибыли представители других полков. В зале был оборудован ринг, установили скамейки. Висел плакат “Привет участникам соревнований!”. Все бои в один день. Система олимпийская — проигравший выбывает. Взвешивание и жеребьевку провели быстро — все ждут боев, да и времени мало. Началось с легких весов. Виктор выступал в весе до 63 с половиной килограммов, это где-то ближе к середине. Перед боем волновался, как-то все сложится, раньше выступать не приходилось. Наконец объявляют: “Никонов, на ринг”. В противоположном углу соперник — парень ростом поменьше, но с мощными мышцами, руки как у кузнеца, такими только подковы гнуть. Страшновато. Ударил гонг. Бой шел на длинной дистанции, соперники хлестали с двух рук так часто, что приблизиться друг к другу не было возможности. Виктор вдруг понял, что победит. Несмотря на внушительную мышечную массу, соперник не столь искусен, а короткие руки не позволяют ему достать цель. Эта мысль подействовала так благостно, что Виктор попал еще пару раз довольно сильно, с ног не сбил, но второй боец стал пугливее, стал меньше махать руками, больше думая об обороне, а его одиночные выпады Виктор блокировал хладнокровно, иногда наказывая соперника встречным ударом. После боя мнение судей было единодушным — победа за Виктором.

Где-то через час второй бой. После него Виктор опять получил поздравления, но уже в полуконтуженном состоянии. Третий бой был финалом. Здесь его тоже поздравили, но уже с почетным вторым местом. Однако из полковой сборной он один оказался с призами.

Через несколько дней стало известно, что подписан приказ по дивизии о командировании на сборы успешно выступивших боксеров для подготовки к соревнованию на первенство двадцатой армии. На сборы попал и Никонов, чему во взводе, мягко говоря, не обрадовались. Косит молодой, служить честно не хочет. Дембеля обсуждали эту новость, как водится, в каптерке. Ругали Курбана — открыватель талантов хренов! Перемыли косточки Никонову, вспомнили все его косяки. Общее мнение — так оставлять этого нельзя, надо чем-то ответить. Мануил предложил — отменить приказ мы не можем, но проучить молодого проучим. Какой хрен он боец — так, в какой-нибудь спортивной секции, под маминым присмотром, чему-то наблатыкался, а в настоящей драке слабоват будет. Вот Тырчик не боксер, но в драках до службы похлестался немало, так, по крайней мере, рассказывал. Вот ему и карты в руки — пускай при всех молодого унизит. Тырчик молодого свалит, а тот сам пускай решает, что делать. Уйдет на сборы, не откажется от них после позора — ну, тогда, милашка, не обессудь, все будут знать, что он косила, никакой не боксер, и его нужно воспитывать всеми возможными солдатскими способами.

На следующий вечер в каптерку к связистам набилось два взвода. Притащили свои табуретки, скамейки, расселись по периметру, оставив центр бойцам. Кабардин постарался обеспечить явку, особенно молодого призыва, — пускай и они посмотрят на этого боксера, чтобы этот чмошник ни у кого поддержки не имел. О предстоящем бое Виктору объявили за полчаса, сразу после ужина. Молодой не только не испугался, но вроде бы даже обрадовался. В принципе, Кабардину было бы спокойнее, если бы Никонов вообще отказался от боя, — результат достигнут, и неожиданностей не будет. Пронюхает замполит об этом деле — ему, как командиру, влетит. Правда, Тырчик тоже проинструктирован, чтоб тяжелых последствий не было. Виктор сразу понял, по какой причине дембеля хотят устроить мордобой, и сомнений, соглашаться или нет, у него не было. Откажешься, потом Кабардин создаст нужную рекламу, хрен отмоешься. Кроме того, он почему-то был уверен в победе. На крайний случай, если он и проиграет, то достойно, а так есть шанс легально навешать дембелю, когда еще такая возможность представится.

Перчатки, невесть откуда появившиеся по такому случаю, бойцы надели самостоятельно. Перед этим сняли ремни и разделись по пояс. Правил никаких не объявили, значит, бой из одного раунда, без ограничения времени. Бой начался. Тырчик, которому дали размяться перед боем, к центру не вышел, поднял перчатки, защищая голову, и с некоторой тревогой ожидал, что будет делать соперник, изображая при этом снисходительную улыбку. Честно говоря, он не очень хотел этого боя, кто его знает, что будет, но отказаться не мог. Много было порассказано об удалых делах, лихих драках на гражданке. Где-то он приврал, но на самом деле подраться ему приходилось немало, при этом, не будучи богатырем, Тырчик никогда не был битым, потому что в драку вступал только на сильной стороне. Эх, нахвастался на свою голову, теперь вот расхлебывай, черт его знает, что будет.

Виктор подскочил к сопернику, левой рукой снял блок и правой ударил в голову. Тырчик отлетел, но не упал, снисходительная улыбка пропала, на лице появилась гримаса гнева. Опыт старого бойца подсказал ему, что в классическом боксе он не выиграет, и он бросился на молодого, вложив все свои физические и моральные силы в невероятное количество ударов. Эти удары должны были быть и щитом от встречных выпадов, и мечом, который при удачном раскладе сокрушит врага. Виктор вступил в эту рубку, не думая, как и соперник, про оборону, осыпая его градом ударов. Опыт драчуна подсказал Турчику, что шансов у него, к сожалению, нет. Он уже выдыхается, а молодой молотит все быстрее и сильнее. Пропущенные удары убавляли сил. Дембель вдруг резко выскочил из боя и молнией скинул перчатки — все, конец бою. Виктор еще по инерции махнул в воздухе пару раз и чуть не щелкнул от досады зубами: Тырчик не упал, а бить его уже больше нельзя, он вроде как сдался.

После этого боя Тырчика несколько недель доставал Мануйлов. Лежа на койке, он задумчиво произносил имя Турчиева — Шоукат, потом еще раз, меняя ударение, а затем пускался в рассуждения. “Вот что это значит по-русски, наверно, говнодав”. Тырчик злился, иногда подходил к Виктору, совал ему кулак под нос и говорил: “Ты не думай, что если у меня боксом выиграл, то и в драке победишь. Если что, по-настоящему я тебя урою”. Виктор отвечал: “Я и не думаю”. А потом тихонько добавлял: “Я знаю, хрен у тебя получится”.

На сборы Никонова забрали с утреннего развода. Начфиз полка, усатый капитан, подошел сначала к комбату, переговорил с ним, а затем к Модилину, что-то сообщил и ему. Прапорщик развернулся ко взводу и нехотя пробубнил: “Никонов, давай с капитаном, по приказу на сборы”. Стоявший рядом начальник штаба Тутьев встрял: “На каком основании? С батальоном этот вопрос не согласовывали, я вчера звонил в штаб дивизии и знаю, что отвлечение солдат на мероприятия типа вашего согласовывается с комбатом”. Комбат Белько споры закончил: “Приказ по дивизии уже вышел, о чем спорить?” Замполит батальона майор Матвейкин удивленно заметил, как Тутьев несколько раз нервно сжал кулак.

Придя к себе в кабинет, Матвейкин погрузился в раздумья. И что этот пижон Тутьев так напрягся по поводу Никонова, ну, забрали парня на пару недель на спортивное дело, пусть отдохнет, ему-то какой хрен? Вон Модилин вообще на работу не ходит по большому счету, а если и придет, так только чтоб денег у кого-нибудь занять на опохмелку, так Тутьеву вроде как все равно, а тут пацану молодому выпала халява, так он на говно исходит. Дедовщина во взводе есть — это вроде как и не проблема, а вот молодому передышку дать — так это прямо личная обида. Вообще, странный этот Тутьев. Нет, офицер он, конечно, перспективный, и даже очень. Когда в прошлом году встал вопрос, кого на совместные учения отправлять вместе с немцами, чехами, венграми и поляками, из всей дивизии поехал только Тутьев. И, черт возьми, заслуженно. Шутка ли — училище закончил без единой четверки, сразу после училища — командир роты в Прибалтике, роту за год сделал лучшей по округу. Да что далеко ходить, вон на прошлых дивизионных учениях во время марша заблудились, комбат минут десять вертел карту вместе с ротными, все никак не могли определить, куда батальонной колонне двигаться, Тутьев только подошел, на карту взглянул — через десять секунд пальцем показал куда. Остальные так бы до вечера не разобрались, мудаки. Но все-таки он какой-то не такой, странный. Нельзя таким власть давать. Вот недавно везет его в “уазике” Семенцов с хозвзвода, Тутьев останавливает его в чистом поле и у молодого срочника спрашивает, причем серьезно, что бы он делал, если бы в кустах была засада, а он бы командовал ротой на марше. У водилы заботы, как бы до черпаков дотянуть, а не как в барские забавы играть. Конечно, водила ответил, что не знает, а тот, видимо, Наполеоном себя почувствовал, Семенцову давай рассказывать, как бы роту развернул и — в атаку. Таких к власти пусти, вдруг война, они кровушки-то солдатской прольют.

Не любил замполит Тутьева. Не любил и сам себе не хотел признаваться в этом, особых причин для этого не было. Хотя, пожалуй, одна причина была, но Матвейкин старался не думать об этом. Зависть