2013 №5

Поселковый сумасшедший Хабургаев





“Здесь, — думает он, останавливаясь в темном тамбуре. — Пикнуть не успеешь. И не услышит никто”.

Место в самом деле удобное. Свет с лестничной площадки сюда не достает, его отсекает внутренняя дверь тамбура. Темнота полная. Входящего с улицы видно, а того, кто может здесь поджидать, нет.

Один удар по голове — и кранты. Или из пистолета с глушителем, сейчас это запросто. По телевизору чуть ли не каждый день рассказывают.

Хабургаев привычным движением толкает наружную дверь. В глаза бьет яркий весенний день. В ноздри врываются оттаявшие запахи смолистых стен их двухэтажной “деревяшки”, легковушек под окнами, воньца недалекого контейнера с крупными буквами ТБО. Но всё перекрывает мощный дух кедрачей и ельников, подступающих к поселку. Пока.

Хабургаев вдыхает живой апрельский воздух. Этот месяц, первый по-настоящему весенний в их местах, он любит. Плохо лишь, что из-под снега вылезает накопившаяся за долгую зиму дрянь: порванные целлофановые пакеты, бутылки из-под пива, обертки от “сникерсов” и чипсов. Бардака Хабургаев не переносит. Хоть иди сам убирай. Но снега во дворе еще полно, утонешь.

Он оглядывается на входную дверь. Надо носить с собой фонарик. В случае чего светить в глаза, ослепить. Ему самому понятно, насколько это по-детски смешно, но на какое-то время становится спокойней.

Их “деревяшка” как отражающий экран — что происходит с той стороны дома, не видно и не слышно. “А вдруг?” — думает Хабургаев. Он и оделся, чтобы пойти посмотреть, как там за домом. Все-таки сегодня общепоселковое собрание, приедет начальство из райцентра, должны прекратить. На носу выборы, конфликтовать с людьми власти ни к чему.

Еще у глухого, без окон, торца “деревяшки” Хабургаев понимает, что кедрач продолжают валить. Слышен звук работающей техники, а когда Хабургаев оказывается с обратной стороны “деревяшки”, становится видно, как за узкой полосой леса вдруг подпрыгнет верхушка кедра и тут же клонится, исчезает за другими деревьями.

У Хабургаева каменеют желваки. Скоты, ничего не боятся!..

Крупным, решительным шагом он направляется к гриве. Он здесь, и все должно перемениться. Откуда эта уверенность, неизвестно, но она переполняет Хабургаева.

— Стой! — кричит он и поднимает кверху руки, скрещивает над головой. — Стой, сказал!..

Чадящий и громыхающий монстр доделывает операцию, дисковые пилы с визгом срезают на стволе сучья, потом голый и прямой, как карандаш, ствол укладывается на лесовоз. Лишь после этого валочная машина замолкает, из кабины выглядывает оператор в оранжевом комбинезоне:

— Подожди, я сейчас.

Хабургаев тяжело смотрит на приближающегося оператора. Молодой, совести у таких мало.

— Тебе сколько надо? — опережает его парень. Голос приглушенный, оператор воровато оглядывается на не до конца загруженный лесовоз.

— В смысле? — не понимает Хабургаев, на секунду-другую его запал сбит.

— Сколько хлыстов надо, говорю? Кедр, ель, сосна?..

До Хабургаева доходит. Кровь ударяет в голову.

— Заткнуть рот хотите?!. Взятку предлагаете?!. — звереет он. — Не купите! Так и скажи тому, кто послал!..

Оператор пожимает плечами:

— Ваши мужики подходят, договариваемся. Думал, ты тоже.

Он поворачивается и уходит. Оранжевый комбинезон ярким пятном выделяется на фоне срезанных, в лохматой хвое сучьев, свежих, похожих на открытые раны пней, перемолотых гусеницами и колесами земли и снега.

Хабургаева трясет от обиды и злости. Давно его так не оскорбляли.





2



Первым про кедрач узнал Кузьмич. Он и позвонил дней десять назад:

— Валерка, ты? Слушай, здесь кедрач валят. Какой, какой — ближний! Надо чего-нито делать, пока не поздно… Ты слышишь меня? Чего молчишь?

Позвонил Кузьмич не вовремя. Олежка, младший сын, только что ушел в школу, они с женой остались одни, и Хабургаев решил использовать момент.

Вчера он вернулся с вахты, но пообщаться с Людмилой сразу не удалось. Несговорчивой она какой-то стала последнее время, каждый раз находила причину. Понятно, возраст, но ведь и ему столько же, а интерес остался. Тем более если две недели не видел женщины.

— Валерка, заснул? Кедрач, говорю, убирают! Куда за шишкой ходить будем? Мотор не у кажного, чтоб за увалы мотаться.

То, что Кузьмич панибратски называл его Валеркой, — ладно, он старше. Плохо было другое. Жена, воспользовавшись тем, что его отвлекли, закинула руки за спину и стала торопливо застегивать бюстгальтер. При этом озабоченно посматривала на часы и вполголоса приговаривала, дескать, совсем забыла, сегодня ей на первый урок поставили замену, надо идти.

— А чего ты мне звонишь? — раздраженно сказал в трубку Хабургаев. Не силой же Людмилу удерживать. — Есть глава администрации, ему звони!

— Звонил. Нету его, в район вызвали. А ты все ж профсоюзный босс, человек авторитетный. Тебя должны послушаться.

Слова Кузьмича были приятны — помнят, что несколько лет подряд вышкомонтажники избирали его профоргом. Но и лукавство в этих словах было. Любят мужики на чужом хребте в рай въехать. Хабургаев не раз замечал, выдвигая его куда-нибудь, за спиной перемигивались.

— Ага, босс… Накрылся профсоюз медным тазом. Кто кедрач валит?

— А хрен знат! Кака-то фирма.

Некоторое время Хабургаев молчал, прислушиваясь, как Людмила во­зилась в прихожей с одеждой, как щелкнул входной замок. Подумал, что предки были умные, несколько раз женились. Молодая жена так бы себя вести не стала. Во всех смыслах.

— Ну так что?

— Ладно, сейчас подойду.

— В случае чего я в стайке.



***



Толковый он все-таки был мужик, Николай Васильевич! Хабургаев его не застал — когда приехал в поселок, Свиридова уже забрали в Тюмень. Но только и слышно было: Николай Васильевич, Николай Васильевич. В семидесятые директор в геологоразведочной экспедиции был бог и царь. Все на нем — и производство, и поселок. Свиридов, говорят, сам это место выбрал. То, что на берегу реки, — понятно, иначе ни вышки на ремонт не доставить, ни технику. Он еще выбрал так, чтобы материк полого сходил к реке, — поселок в половодье не затопит и не подмоет. Со строительным лесом тоже предусмотрел, урманы вокруг, к тому же охотиться можно.

Хабургаев шел по прямой, словно профиль у геофизиков, улице и одобрительно поглядывал по сторонам. Досада на жену как-то сгладилась. Если честно, и он уже не тот. Еще год-два назад Людмила ни за что не отвертелась бы. Теперь начинаешь думать о том, на что раньше не обращал внимания. Все у них в поселке по уму. Ровные улицы, два бывших орсовских магазина, продовольственный и промтоварный, баня, детский сад “Солнышко”, средняя школа… Понятно, не все Свиридов сделал, были и другие хорошие директора, но основу заложил он. Потому до сих пор вспоминают.

Этого козла не будут!..

Навстречу ехал лоснящийся полировкой “лексус”. Кто за тонированными стеклами — не разобрать, но Хабургаев до хруста отвернул голову. Машина нынешнего директора экспедиции. Точнее, того, что от экспедиции осталось. Заказов на разведочное бурение нет, половина поселка без работы, а у этого зарплата триста тысяч. И ничего не сделаешь.

Хабургаев не поверил, когда узнал о такой зарплате. Задал вопрос на профсоюзном собрании. Ответа не услышал, зато через пару недель его сократили. А некоторое время спустя разогнали и профсоюз. За это проголосовали сами рабочие. Конечно, тяжело голосовать по-другому, если из президиума смотрит директор и делает пометки в блокноте. Но Хабургаев все равно этого не понимал. Он тогда уже устроился охранником на месторождение, казалось бы, не его дело. Получается, мужики сами себя кастрировали. Профсоюз в экспедиции был не особо смелый, но раньше они все-таки могли рассчитывать, что заступится. А сейчас у этого полностью развязаны руки!..

Еще один плюс Свиридову, выбрал обжитое место. Когда-то здесь стояла небольшая деревушка Никишкина. Наверно, первым поселился какой-то Никишкин, отсюда название деревни — Никишкина, а не Никишкино, как обычно бывает. Теперь от нее ничего не осталось, разве что дом Кузьмича у самого леса. Этот еще сто лет простоит — из лиственницы.

От этого дома уже было хорошо слышно — за деревьями что-то происходит. Но что именно, неясно. Хабургаев открыл калитку, прошел к приземистой, будто присевшей в снегу, стайке, заглянул внутрь. После слепящего на солнце снега здесь казалось темно. Пахло коровой и почему-то укропом.

— Кузьмич, ты где?

— Сейчас, — раздался из темноты голос. Вскоре появился и Кузьмич с ведром в руке. Укропом пахло из ведра. — Корова того гляди отелится. Пою, а то пучит, теленка газы задавят… Ну чего, пошли?

— Точно кедрач валят? — на всякий случай спросил Хабургаев.

— Нет, шучу. — Кузьмич, высокий, худой, с морщинистым небритым лицом, посмотрел в сторону леса. — Погоди, я сейчас.

Бывая у Кузьмича, Хабургаев всегда с интересом смотрел на крепкий бревенчатый дом, на стайку, на поленницу жарких березовых дров, на “Буран” под навесом. Настоящее деревенское хозяйство. Не скажешь, что это в поселке геологоразведчиков.

Через минуту Кузьмич вышел из дома с ружьем. На удивленный взгляд Хабургаева сказал без улыбки:

— Чтоб уважали.



***



Выяснять отношения они явились не первые. На поляне с бросающимися в глаза свежими пнями кроме лесовалочной машины стоял джип, а перед ним размахивала топором многодетная Валентина Галушко. Молодой упитанный мужчина с серьгой в ухе показывал ей какие-то бумаги в прозрачном файле, хлопал по ним ладонью, но Валентина не унималась:

— Ты, что ли, мне орех дашь?! А брусничник подавили, он здесь хороший! А грибы!.. Чего я в город повезу, на что детей в школу собирать? Обнаглели, сволочи, до нас уже добрались! — Платок на женщине сбился, волосы растрепались, глаза злобно горели. Такая в самом деле зарубит. — Бумаги он показывает! Подотрись своими бумагами! Порублю колеса на хрен!.. Всё мало им, никак не нахапаются. Чтоб вы подавились!..

Хабургаев помедлил. Было неудобно за Галушко перед посторонним человеком. А с другой стороны, после Валентины проще разговаривать. Действительно, кто разрешил? Десятка три деревьев уже были свалены, а этот кедрач даже свои не трогали. Орех многим в поселке помогал сводить концы с концами, особенно сейчас, когда экспедиция сидит без заказов. Прав Кузьмич, не у всех лодки, чтобы ездить за увалы, для многих только ближний кедрач доступен.

— Здравствуйте, — сказал он, подходя к джипу. — Мы представители общественности. Вы кто и по какому праву валите лес?

Галушко сбоку закричала, перебивая:

— Какие у них права! Мы здесь живем, наш кедрач! Нету у них никаких прав, нехай уматывают!..

— Валентина, успокойся, разберемся. — Укоризненно взглянув на женщину, Хабургаев опять повернулся к молодому мужчине с серьгой в ухе. — Вопрос задан, мы ждем ответа. Не хотелось бы доводить дело до конфликта. Люди настроены решительно. — И как бы невзначай оглянулся на Кузьмича с ружьем.

Он чувствовал, все у него выходит как надо, веско и достойно. Опыт — большое дело. Раньше он в подобных случаях горячился, начинал кричать и ругаться, а надо по-другому, спокойно, с умом. То, что он теперь знает, как разговаривать, добавляло уверенности. Смешно, но после облома с женой уверенность была нужна.

Молодой мужчина обрадовался:

— Слава богу, вменяемый человек!.. Я исполнительный директор акционерного общества. Мы выиграли тендер на заготовку деловой древесины на этой площади. Вот документы. — И он протянул прозрачный файл, который только что показывал Галушко. — Можете убедиться сами.

Хабургаев заметил кроме серьги у молодого исполнительного директора полированные ногти, они мягко отсвечивали бесцветным лаком. Видеть это на мужских руках было так же неприятно, как и серьгу в ухе. Но Хабургаев не подал виду.

— А почему нас, жителей поселка, никто не спросил?

— А почему вас должны спрашивать? Лесные фонды принадлежат государству, оно само решает, как ими распоряжаться.

— Порублю! — опять заблажила Валентина Галушко и пошла на джип с топором.

Хабургаев перехватил ее. Держа за руки, повернул лицо к исполнительному директору:

— Советую немедленно прекратить. Пока глава администрации не подтвердит, что вы нам здесь наговорили, валить кедрач не позволим. Иначе я ни за что не ручаюсь.

— Вот именно, — вставил Кузьмич, снимая с плеча ружье. — Сейчас еще мужики подойдут. А я в историю поселка этот факт запишу. На века останется.

Исполнительный директор возмутился:

— Какая еще история поселка, бросьте меня пугать! Все законно, вот документы. А за самоуправство можно ответить.

— Самоуправством занимаетесь вы. Повторяю, пока глава администрации не подтвердит, мы вам ничего делать не дадим.

Кузьмич с чувством плюнул под ноги:

— Вот уроды! Даже во время войны кедрач не трогали, в урман за клёпками для бочек под рыбу ездили. Все для фронта, все для победы — а не трогали!.. Ну вот, мужики идут.

От поселка действительно двигалось несколько человек. Некоторые, как Кузьмич, были с охотничьими ружьями.

— Это мы еще посмотрим, — сбавил тон исполнительный директор. — Вы еще пожалеете.

Утопая чуть ли не по пояс в снегу, он направился к лесовалочному агрегату. Тот выжидательно молчал с тех пор, как возле джипа появились Хабургаев с Кузьмичом. Исполнительный директор что-то коротко сказал в приоткрывшуюся дверцу. Оператор в броском оранжевом комбинезоне выбрался из кабины и пересел в стоящий поблизости лесовоз. Обе машины, лесовоз и джип, двинулись к дороге из поселка.

— В туфельках он приехал, фраер дешевый! — мстительно закричала вслед многодетная Галушко. — Начерпал снега по самые помидоры! Отморозишь!..

Подошедшие мужики засмеялись, стали здороваться за руку. Похоже, они жалели, что обошлось без них. Кузьмич, противным голоском передразнивая приезжего, принялся рассказывать, как было дело. Опять смеялись. Настроение у всех было приподнятое.

— Агрегат оставили, — заметил кто-то. — Вернутся.

— А хрен им на воротник! Неужели свой кедрач не отстоим? Да костьми ляжем!..

Все согласились, что так оно и будет.



3



Леня Соколкин был не то чтобы дурак, но с крепкой придурью. Заносило его довольно часто. Сейчас он ходил перед зданием поселковой администрации и строго посматривал по сторонам. На плечах у него лежало увесистое бревно.

— Я живу в свободной стране. Имею право, — сказал Леня Кузьмичу, неудобно вывернув шею.

— А то! — легко согласился Кузьмич. — Не видал, Юрий Семенович приехал?

Ленино лицо расцвело, он был рад, что с ним заговорили. Леня притопнул ногой, как делают солдаты в американских фильмах.

— Так точно, сэр! Мы должны быть в форме, свободу надо уметь защищать!.. — Продолжая дураковато улыбаться, Соколкин принялся приседать с бревном на плечах.

Хабургаев вспомнил, что такое же лицо у Лени было, когда умерла мать. Его в поселке жалели, говорили хорошие слова, утешали — и от общего внимания Леня лыбился, чувствовал себя именинником.

По дороге от кедровой гривы мужики рассосались по домам, так что к администрации Хабургаев и Кузьмич подошли вдвоем. Следовало толком все узнать у Петлеваного. В здании было по-особому тихо, даже телефоны не звонили — похоже, глава еще не вернулся. Что и подтвердила секретарь Наташа.

— А когда будет?

— Точно сказать не могу. Юрий Семенович, возможно, задержится в городе.

— Вы чего, сидите здесь и ничего не знаете?.. Кедрач у них под носом рубят, а они сидят! Спасать надо, пока ешшо не поздно!.. — Кузьмич говорил с веселой напористостью, присвистывая прогалами между оставшимися зубами. Настроение у него было все еще боевое.

Грудастая Наташа смотрела непонимающе.

— Где? Какой кедрач?..

Хабургаев отвел взгляд. Всю жизнь, начиная с детдома, он среди русских, а кровь все равно другая. Нужно было усилие, чтобы не смотреть на Наташину грудь. Хабургаев принялся думать о том, что в администрации к нему относятся с уважением. Хотя он уже не вышкарь шестого разряда и не профорг, а всего лишь охранник на месторождении. Это отвлекало и, само собой, было приятно.

— Ну что, Валерка, по чайковскому вдарим? — сменил тему Кузьмич. — Наташ, мы подойдем после обеда. В случае чего к Петлеваному первые.

— Хорошо, Михаил Кузьмич, обязательно.

Кузьмича здесь тоже уважали, а он давно пенсионер. Не каждый историю поселка пишет, к нему даже из краеведческого музея приезжали. Но за “Валерку” при посторонних Хабургаев все же на Кузьмича покосился.

Об истории поселка они и заговорили за чаем. Чаевничали вдвоем, Кузьмич уже несколько лет как похоронил жену. Сначала, конечно, еще раз обсудили то, что произошло в лесу. Прохиндей, сейчас таких до хрена, не на тех нарвался!.. Обычно Кузьмич избегал говорить об истории, отделывался намеками, но то, что оба были на гриве, сделало его откровенным. Хабургаев собирался услышать о метрах скважин, о лучших вышкарях и бурильщиках, о переходящем знамени министерства, которым экспедицию наградили в восемьдесят шестом. Так было бы понятно. За цифрами и именами труд, нервы, несчастные случаи — показатели давались тяжело, потом, а порой и кровью.

Но история Кузьмича была странная. Какая-то женщина отдала два пуда картошки, когда по реке возили эвакуированных из Ленинграда, — это еще до поселка, в деревне Никишкиной. К одному мужику пришли заказывать пимы, а он направил к соседу — у того пимы получались лучше, хотя деньги мужику были нужны. В охотничьей избушке на том берегу жил монах, лечил травами и молитвами. Говорил, где мои ноги пройдут, там плохого не будет…

— А чего это эвакуированных возили по реке? — Хабургаев смотрел недоверчиво.

— Как — чего? У государства на всех не хватало — война, карточная система. На людей надеялись, от себя оторвут, пожалеют доходяг.

— А монах откуда в здешних краях?

— Может, не монах, так рассказывали, я еще пацаном бегал. Может, дезертир, дело во время войны было.

Не зря Кузьмич темнил. Хабургаев был озадачен.

— А ближе к нашему времени ты не писал? О Николае Васильевиче Свиридове, например.

Кузьмич принялся листать общую тетрадь в коричневой коленкоровой обложке.

— Есть. Его ешшо Зверидовым называли. Крутой был мужик. Улицы нарезал — не считался, усадьба не усадьба, огород не огород. А сколько навоза в наш суглинок надо вбухать, чтоб рожал!.. Многие в Никишкиной хозяйством жили, огородами. Ну, ешшо лесом, конечно.

Хабургаев пошевелил бровями. При почти седых волосах брови у него все еще оставались черными.

— На всех не угодишь. Стране была нужна нефть. Почему об этом не пишешь?

Кузьмич засмеялся, будто знал что-то, Хабургаеву не известное. Его небритое лицо в сивой щетине сделалось хитрым.

— Ты в библиотеку пойди, газеты возьми — там о нефти… Хотя подписки за те годы навряд сохранились, сожгли. А это… — Он закрыл тетрадь и с довольным видом прихлопнул сверху ладонью. — Это останется!

Странный дед. Замызганная тетрадь с загнутыми кончиками листов — и останется!..



***



Встретиться в тот день с Петлеваным у них не получилось. Еще не закончили чаевничать, как заиграл мобильник. Звонила Людмила.

С полминуты выждав, Хабургаев нажал кнопку приема, хмуро спросил:

— Чего надо? — Пусть знает, муж недоволен.

Голос у Людмилы был заискивающий. Как оказалось, по другому поводу.

— Валер, зайди к Рустаму. Он болеет, температура, а в амбулаторию идти не хочет. Альфия беспокоится.

— Какой Рустам?.. Ты про Генку, что ли?

— Валер, перестань. Пусть будет Рустам, он взрослый мужчина, сам решает… Альфие он стесняется сказать. Что-то по мужской части. Зайди, прошу.

Татарин, блин!.. Имя, которое дали родители, ему не нравится, паспорт поменял, жену поменял. Еще на него, отца, сваливал — типа выжил Светку, придирался. А кто будет молчать, если невестка кастрюлями суп в унитаз выливала! Вчерашний, дескать. Он цену еде с детства знает. Потом тоже ничего с неба не падало. Это свой труд не уважать, заработанное на ветру, на морозе. Кожа на металле остается, если схватишься без рукавицы.

— Ладно, — буркнул Хабургаев.

Надо было идти. Все-таки сын.

Генка жил не в “деревяшке”, а в двухэтажном коттедже на одну семью по улице Таежной. В таких при Свиридове селили итээровецев и передовых бурильщиков. Первый этаж коттеджа теперь занимал магазин, принадлежавший Генкиному тестю. В магазин Хабургаев и зашел.

— Здравствуй, — сказал он Альфие. — Где больной?

Невестка поднялась со стула с той стороны прилавка. Она была месяце на восьмом. Беременность, похоже, давалась ей тяжело, хотя Альфия старалась не показывать виду.

— Проходите, пожалуйста. — Старательно улыбаясь, она открыла боковую дверь. Во взгляде была выжидательная осторожность. Невестка знала, Хабургаев не одобрял новой женитьбы сына. Даже на свадьбу не пришел. — Извините, не могу проводить вас… отец. Покупатели идут.

Неспешно ступая, Хабургаев стал подниматься на второй этаж. Магазин с пестрыми от разноцветных упаковок полками, вереницы бутылок, скрипучие ступеньки лестницы, какие-то татарские половики на полу — все здесь было чужое. Даже воздух особо пахнул.

— Ты где? — сказал он громко, не называя сына по имени.

Дверь в одну из комнат открылась. Генка с отсвечивающей бритой головой стоял, подавшись плечами вперед и отставив зад. Вид в самом деле больной. Вообще-то все к тому шло. Татарин — так настоящий, стопроцентный. Сын упертый, гнет свою линию.

— В город к врачу поедешь?

Генка не сразу, но кивнул. Видимо, действительно прижало. В поселковую амбулаторию не хочет обращаться — о причине сразу станет всем известно.



***



С Александром Михайловичем, хирургом, Хабургаев познакомился, когда сломал лодыжку. Ладно бы, на работе, а то в бане на скользком полу. Александр Михайлович снимал ему пластину. Оказалось, увлекается рыбалкой, Хабургаев пригласил приезжать. Естественно, на рыбалке выпивали, разговаривали. В итоге врач стал друг не друг, но добрый знакомый, к которому можно обратиться в случае чего. Сейчас был такой случай.

Созвонившись с Александром Михайловичем, Хабургаев заехал за Генкой. Сын осторожно, чтобы не потревожить ширинкой хозяйство, спустился со второго этажа, медленно забрался в “тойоту” на заднее сиденье, где попросторней. Когда выехали за поселок, Хабургаев спросил:

— Зачем это делаешь?

— Что ты имеешь в виду? — после паузы отозвался сын.

— Другое имя взял, со Светкой развелся, на Альфие женился. Теперь вот…

Генка сказал бесцветным голосом:

— За исламом будущее.

Хабургаев оглянулся.

— Крысы бегут с корабля?.. От русской матери еще не отказался?

Генка-Рустам не ответил. Неглупый парень, заочно учится в нефтяном университете в Тюмени. Что они себе напридумывали, эти молодые? Или потому так поступает, что неглупый?.. Размышлять об этом было непривычно и тревожно.

Александр Михайлович все быстро устроил. Поехали в больницу, там он больше часа продержал Генку в операционной и оставил в стационаре на несколько дней. Требовалось наблюдение, случай запущенный, не было бы сепсиса.

— Кто его так? Стопроцентная самодеятельность. — Глаза врача за стеклами в тонкой оправой смотрели непонимающе, но спокойно.

— У него спроси. Настоящим мусульманином решил заделаться.

— Да уж, мусульмане… Как насчет этилового ректификованного? А, ты за рулем… Ладно, подкинь домой.

По дороге заговорили о рыбалке. Сейчас на озерах хорошо брал окунь, как ни странно, на клюкву. Александр Михайлович не поверил:

— Да ладно!

— Мужики таскают только так. А чего, давай проверим, у меня две недели свободных. И клюквы в морозильнике полно.

Стали строить планы. Уже возле многоэтажки, в которой жил хирург, Хабургаев рассказал о кедраче. Александр Михайлович заинтересовался:

— Тендер выиграли?.. Странно, тендеры еще не проводились. Подожди, сделаю звонок одному человеку, он должен знать точно.

Оказалось, действительно тендеров в районной администрации пока не было. Хабургаев, не сдержавшись, хлопнул обеими ладонями по рулю “тойоты”:

— Так и знал — прохиндей! Лапшу вешал. Кто разрешит кедр возле поселка валить! В районной администрации толковые мужики сидят.

Александр Михайлович ничего не говорил, а лишь внимательно смотрел на приятеля.





4



У Хабургаева свои тараканы в голове. Лет с четырнадцати он считал, что может влиять на происходящее. И не обязательно ему самому что-то делать, достаточно присутствовать.

Впервые он это понял в детдоме. У него был дружок Лешка Асабин, который занимался легкой атлетикой, хорошо прыгал в высоту, но неуверенный в себе пацан. Перед соревнованиями Лешка мандражировал, ходил бледный. Старшие пацаны над ним издевались, не по делу давали пенделя, а Хабургаев однажды пошел с ним на первенство школы. Когда Лешка начинал разбег, он, не отрываясь, смотрел на него, чувствовал, как послушно двигаются упругие Лешкины мышцы, тесноту полукед на ногах, проскальзывающую мелкую крошку гаревого сектора — сам будто становился Лешкой. Интересное, странное чувство. Судорожный короткий вдох, толчок изо всей силы, правая маховая нога вверх, рука за ней… Есть! Лешка уже лежит на песке, алюминиевая планка между стоек даже не шелохнулась.

Сначала Хабургаев решил, что он гипнотизер. На тоскливых уроках алгебры пытался внушить учительнице, чтобы запела матерную частушку и пошла вприсядку, но не получалось. “Чего уставился? На доску смотри, отличник!..” Однако какая-то сила от него все-таки шла. Собаки в городке, где находился детдом, его боялись, старшие пацаны не особо задирали. И когда он ходил с Лешкой на соревнования, тот показывал хорошие результаты. А в восьмом классе даже выполнил второй взрослый разряд.

Иногда Хабургаев думал, окажись он в Москве, на стадионе, когда играла сборная СССР, наши обязательно выигрывали бы. Какой бы противник ни попался. Об этом он никому не говорил — скажут, крыша поехала, — но мысли такие были. До сих пор иногда появлялись.

С уверенностью, что с кедрачом все нормально, он на следующее утро направился к гриве. Надо было убедиться. Но оказалось, там вовсю идет работа. Лесовалочный агрегат, смахивающий на угловатый трансформер пришельцев из мультяшного сериала (Олежка любит смотреть), судорожно двигался, чадил, оставлял за собой свежие, похожие на раны пни. Здесь же был и вчерашний лесовоз.

Хабургаев засунул пальцы в рот, свистнул и погрозил лесовалочному агрегату кулаком. Его заметили.

— Чего надо, мужик? — сказал человек в камуфляже, судя по всем, из частного охранного предприятия. По глубокому снегу, который в лесу и не думал таять, двигался еще один чоповец.

— Вы что творите?! Сейчас мужиков позову! Кто разрешил?..

— Не твое дело. Вали отсюда.

Хабургаев задохнулся:

— С кем разговариваешь, урод! Я здесь живу!..

— За урода ответишь.

— Да мы тебя сейчас!..

— Неужели? — Чоповец прищурился, стал похлопывать по ладони черным “демократизатором”. — Приключение на задницу ищешь? Вали по-хорошему, пока я добрый.

Через несколько минут Хабургаев уже был в администрации.

— Хорошо, что пришел! — словно бы обрадовался Петлеваный, когда он порывисто распахнул дверь в его кабинет. — Присаживайся. Ты что один? Я думал, вы всем поселком заявитесь.

Хабургаев шагнул к столу главы.

— Выходит, знаешь насчет кедрача?.. — Тон Петлеваного ему не понравился, но впечатление от встречи с чоповцами было сильнее. — Мы их вчера шуганули, так они сегодня с мордоворотами приехали, сволочи!..

— Погоди-погоди, кто — они?

— Кто ближний кедрач валит!.. Хотел поговорить — слушать не хотят. Есть, в конце концов, власть в поселке или нет?!.

— Ты не горячись, Валерий Ильясович, успокойся. — Петлеваный поднялся с вишневого, богатого на вид кресла, протянул Хабургаеву руку. — Присаживайся. Я вот что давно хочу спросить. Почему это тебя всё время вперед выставляют?.. Другие спокойно себе живут, в ус не дуют, а ты поперед батьки в пекло, все шишки на тебя. Интересное кино получается, не задумывался?..

У Хабургаева по жизни было так: человек ему сразу нравился или не нравился. Лицо, взгляд, как двигается, говорит — в чем дело, непонятно, но отношение определялось сразу. И редко когда он ошибался. Что в детдоме, что в армии, что позже в экспедиции. Рано или поздно первое впечатление подтверждал сам человек. Хабургаев где-то читал, так узнают друг друга животные. Даже в темноте. С одними они свои, с другими ничего хорошего быть не может.

Петлеваный ему не нравился. В девяностые был в экспедиции инженером по технике безопасности, а это слуга двух господ. Если по-настоящему следить, чтобы вышкари или бурильщики работали по правилам, получится итальянская забастовка, план никогда не сделать. Начальство (да и работяги тоже) будет недовольно — скажется на зарплате и премиальных. Инженер по технике безопасности оказывался между двух огней, при несчастных случаях в первую очередь спрашивали с него. Надо уметь продержаться в такой должности больше шести лет. И вот уже почти столько же Петлеваный был главой поселковой администрации.

Не дожидаясь от Хабургаева ответа, Петлеваный подошел к стене, где висела большая разноцветная карта поселка. Судя по всему, собирался что-то на ней показывать. Он уже и отточенный карандаш в руки взял, и лицо к карте повернул, как вдруг быстро оглянулся на Хабургаева:

— Ты Ивана Даниловича Батюшкова знал?

Хабургаев молча кивнул. Хороший был мужик, недавно умер. Пришел с работы из ремонтных мастерских, опустился на лавочку возле своей “деревяшки” и вроде как задремал. Оказалось, сердце остановилось.

— То, что он сидел, знаешь? А за что, тоже знаешь?.. Так вот, раньше Иван Данилович был старшим мастером в леспромхозе, а о минерализованной полосе вокруг базы не позаботился. Хотя по должности полагалось. А тут жаркое лето, лес загорелся, сильный ветер — базы в пять минут не стало. Были жертвы, о технике не говорю… — Петлеваный пристально, с усмешкой смотрел на Хабургаева. — Как думаешь, мне охота на зону? Вот так вот честно скажи, похож я на идиота? Я тебе верю, Валерий Ильясович, ты мне прямо говори, в глаза!..

У Хабургаева дрогнули ноздри. Разговаривает, будто перед ним недоделанный Леня Соколкин. Или издевается. Раньше он взорвался бы, обложил по матушке и хлопнул дверью, но так ничего не добьешься.

— Давай ближе к делу, Юрий Семенович. Убирают ближний кедрач, а ты мне…

— А разве я не о деле? — искренне удивился Петлеваный и даже слегка откинулся назад. — Посмотри на карту. Это наш поселок к двадцатому году, перспективный план. Видишь, где границы проходят? Да ты ближе подойди, оттуда плохо видно… Границы, обрати внимание, отодвинутся метров на сто. В поселке появится спортивный комплекс, культурно-досуговый центр, новая улица… Между прочим, планирую объявить конкурс на ее название. — Петлеваный доверительно подался к Хабургаеву, понизил голос: — Еще, конечно, КОСы, канализационно-очистные сооружения то есть. Сам посуди, поселок растет, а жидкие бытовые отходы до сих пор сливаем в лесу. Разве нормально? Экологию губим, о детях и внуках своих не думаем. Это ж потом в наши организмы с водой попадает, сами себя травим… Площадь под КОСы нужна? Однозначно! Остальная инфраструктура? Без вопросов! Короче, поселок должен расширяться. Хочешь не хочешь, лес придется отодвинуть, а как это сделать, если не вырубать?

— Кедрач валят, чтобы защитная полоса от огня была? Так, что ли?

Петлеваный хлопнул ладонью по столу:

— В самую точку, Валерий Ильясович! Вот именно!.. Я не раз поднимал этот вопрос в районе. Очень рад, что наконец услышали. Зону мне топтать как-то неохота, сам понимаешь.

Сирена, заслушаешься!.. Олежка недавно готовился к истории, вслух читал про путешествие Одиссея. Хабургаев усмехнулся:

— Когда он еще будет, этот двадцатый год. Экспедиция на ладан дышит, люди из поселка уезжают — какое расширение, какой перспективный план! Ты что лапшу мне вешаешь!..

Про лапшу он напрасно, Хабургаев это понял, еще не договорив. Но Петлеваный, похоже, не обратил внимания. Опустил глаза, сокрушенно покачал головой:

— От кого, от кого, а от тебя, Ильясович, не ожидал. Не патриот ты, нет!.. Поселок есть и будет. Здесь наши дети родились и выросли. Здесь наши лучшие годы прошли. В экспедиции дела поправятся, я в этом абсолютно уверен. Сейчас разрабатывается план поддержки геологоразведочной отрасли, обрати внимание, в масштабах страны. Первые лица государства понимают, без разведанных запасов перспективы у нефтяников и газовиков под вопросом. А это полвина бюджетных поступлений. Да что я тебе говорю, сам телевизор смотришь!..

Хабургаев поднялся, вполголоса, будто сам себе, сказал:

— Говорить они умеют. И обещать тоже. Что сейчас, что при советской власти…

Петлеваный среагировал:

— Правильно, о перспективе нужно всегда думать. А то какая это власть? Население не поймет.

— Ладно, ты мне прямо скажи, будут продолжать валить кедрач или нет?

— Так я же тебе все объяснил! — Петлеваный укоризненно склонил голову набок и раскинул руки, поражаясь непонятливости Хабургаева. — Рисковать поселком никак нельзя. Минерализованная полоса прокладывается с учетом перспективы. Или ты против, чтобы поселок развивался?

— Мы кедрач не дадим вырубать!

Петлеваный посмотрел себе под ноги, выдержал паузу.

— Кто это — мы? Что за альтернативная власть в поселке появилась? Вас кто-то выбирал?.. Я тебя, конечно, уважаю, Валерий Ильясович, ты в экспедиции много лет проработал, но не лишнее ли берешь на себя? Так и надорваться можно. Решение принято и будет выполняться.

— Кто принял? А чтобы вырубать, полагается тендер сначала провести. Его не было.

— А уж об этом позволь тебе не докладывать. Вверху приняли. — И Петлеваный взглянул на потолок.

Разговаривать дальше не имело смысла. Хабургаев вышел из кабинета, изо всех сил стараясь не хлопнуть дверью.



***



Людмила и сын уже были дома, сидели у компьютера. Олежка повернул навстречу счастливое лицо:

— Пап, мы пятый уровень прошли! Четыре тысячи двести семьдесят три балла! Иди глянь!..

Людмила была так увлечена, что не посмотрела в его сторону. На дисплее какой-то уродец прыгал по конструкциям, похожим на недостроенный многоэтажный дом, взлетал и проваливался. Голубоватый свет компьютера лежал на Людмилином сосредоточенном лице.

Хабургаев, не ответив сыну, принялся молча раздеваться. Ладно, пацан. А с какой стати пятидесятилетняя баба фигней занимается? Делать нечего, все перестирано? Обед готов, полы пропылесосены, окна к весне вымыты?..

Нормальную жизнь игрой заменяют! Лишь бы не думать ни о чем, не видеть ничего! Не только Людмила с Олежкой — многие так сейчас, молодежь особенно. Повальная суходрочка!..

— Давай обедать.

Жена вздохнула и неохотно поднялась от компьютера. Олежка тотчас занял ее место.

— Ты ел? Пошли тоже пообедаешь.

— Сейчас, сейчас… — Сын впился глазами в дисплей, рука сжала мышь.

Странно все-таки. В молодости Людмила ловила каждое его слово, старалась угодить, хотя была с высшим образованием, а он простой работяга. Сейчас все переменилось, теперь уже он больше от нее зависит, в собственной семье отодвинут в сторону. И незаметно как-то все произошло, постепенно. Хотя и теперь он обеспечивает их, не говоря уж о времени, когда был вышкомонтажником.

— Опять суп? Я этих супов вот так наелся на вахте! Ты нормальный борщ свари, с капустой, со свеклой!..

Жена удивленно взглянула:

— Сварю я тебе завтра борщ, успокойся.

— И слов таких чтоб я не слышал! Я спокоен!..

Из комнаты с компьютером прибежал Олежка, непонимающе уставился на родителей:

— Вы чего?

Хабургаев рявкнул:

— Быстро за стол! Обнаглел! Чтоб не видел я больше этих дебильных игр!.. Поешь — дневник покажи!

Он понимал, причина его гнева в другом. Но и домашних время от времени надо строить — не помешает, а то распустились! Сейчас это было особенно ясно.

После обеда Хабургаев взял ручку, лист бумаги из поддона принтера, на котором Людмила распечатывала материалы к урокам, и сел за кухонный стол. Наморщил лоб. Петлеваный делать ничего не хочет, надо обращаться в районную администрацию. Насчет минерализованной полосы к двадцатому году — туфта. Кому-то понадобилась кедровая древесина, она ценная. Все, кто был вчера на гриве, письмо подпишут. Да и многие другие в поселке тоже.

Казалось, все понятно, яснее не бывает, но, когда Хабургаев принялся писать, выходило не то — неубедительно как-то. Он порвал листок и выбросил в мусорное ведро, взял новый. Но и на этом получилось хреново. Обращаться к Людмиле не хотелось, и он взял еще один листок. Наконец пошел в комнату с телевизором, хмуро сказал сидевшей на диване жене:

— Пошли поможешь.

Людмила посмотрела сдержанно, но все же поднялась и пошла следом на кухню.

— Садись, письмо в район написать надо… Ближний кедрач валят, слышала, наверно? А зачем новая полоса, если старая есть. Ты распорядись подрост вырубать регулярно — и все дела! Когда еще поселок будут расширять, за десять лет планы сто раз переиграют!.. Зону он топтать не хочет! До двадцатого года собрался в своем кресле сидеть!.. О кресле не пиши.

Жена остановила:

— Давай по порядку. Какая полоса, какой двадцатый год, какое кресло? И при чем здесь зона?..

Выслушав, неоднократно уточнив детали, Людмила полчаса сосредоточенно писала. Наконец прочла вслух, что получилось. Хабургаев прищелкнул пальцами — то, что надо! Как ни крути, а высшее образование все-таки много значит. Жаль, у него возможности не было.

— Молодец!

— Ну тебя, — отмахнулась жена.

Она еще обижалась за недавнюю вспышку, хотя могла бы привыкнуть к его характеру. К тому же обижаться у него больше оснований…

— Давай текст на компьютере наберу. Солидней смотреться будет. — Похвала все-таки подействовала на Людмилу.

— Точно!..

Минут пятнадцать спустя она протянула листок с красивыми печатными строчками.

— У меня вопрос, Валера. — Людмила подняла к мужу лицо, прямо посмотрела в глаза. — Оно тебе надо?

Хабургаев не понял:

— То есть?

— Оно тебе надо, все это? — повторила жена, не отводя серьезного взгляда и тряхнув листком в руке. — Зацикленный правдолюбец, ей-богу! Мало тебе в жизни гадости из-за твоего характера делали? Квартиру не давали, с разрядом тянули, сейчас вообще сократили… Когда были молодые, я думала, ну, горячий, пройдет. Потом думала, кризис среднего возраста. Сейчас-то чего? Пенсия на носу, успокойся! Что ты каждой бочке за­тычка!..

Хабургаев, злобно взглянув на жену, выхватил листок.

“Затычка”!..

Однако сдержал себя, этим всё ограничилось.





5



Теленок стоял, широко растопырив ноги и опустив голову. Вид у него был глупый. Корова теленка вылизала, волнистые следы от языка все еще виднелись на коричневой шерстке.

— Телочка, — сообщил довольный Кузьмич. — Я по-старому, в избу взял, по ночам ниже десяти опускатся. О, пруденит!..

Из теленка в самом деле полилась струйка на сено в углу, где он стоял.

— Пошло пишшеварение!..

Хабургаев был весь в другом, но вспомнилось, как в детдоме пацаны подсматривали, когда в подсобном хозяйстве рожали коровы. Взрослые гнали их в шею, ругались, но пацанам было любопытно видеть, как из коровы лезет теленок. Все связанное с этим детдомовских жгуче интересовало. Еще в школу не ходили, а уже заставляли девчонок снимать трусы и показывали пальцем: “Пирожок!”… Хабургаев усмехнулся. Барбосы! Но почему до сих пор нет покоя?..

— Ну-ка, что ты там намайстрячил? — Кузьмич вытер руки чистой тряпкой и взял обращение к главе районной администрации. Вспомнив, что нужны очки, опустил листок на стол, пошарил на подоконнике с геранью. — Ну-ка, ну-ка… А чего, толково, все по делу. Мнение населения, с ним начальство должно считаться. Опять же выборы… Где подписать?

С обращением Хабургаев обошел всех, кто был вчера на гриве. Услышав, что Петлеваный в курсе и останавливать вырубку кедрача не собирается, подписывали. “К прокурору надо! Шахер-махер здесь! — заявила Валентина Галушко. — Столько лет ни о какой полосе не думали — и нате вам! Не верю я, другое что-то здесь, чувствую!..”

В квартире у Валентины было влажно, как в бане, — вся кухня завешана сохнущим детским бельем. Недавно в семье родилась двойня. “Как с моим Галушкой помиримся, так трах — и новый короед!” — объясняла Валентина в поселке. С двойней в семье стало шестеро детей. Мужа Валентины Хабургаев хорошо знал, раньше работали в одной бригаде. Его, тщедушного и молчаливого, подначивали: не только умудряется уживаться с боевитой крупной Валентиной, но и столько детей настрогал. Хорошо, пока не сократили. Вот уж кому туго придется, если кедрач вырубят. В конце августа у Галушко обычно начинались горячие дни. Орех, ягоду, грибы добывали всем кагалом, потом отвозили в город продавать.

Озадачил Иван Волобуев. Он тоже был на гриве, но подписывать не стал. Крутя в пальцах шариковую ручку, несколько раз прочел обращение и дальше коридора пройти не пригласил. Отведя глаза, вернул листок и ручку. “Ты чего? Пусть вырубают, по-твоему?” — “Нет, я, конечно, за…” — “Тогда в чем дело? Почему не хочешь подписывать?” — уязвленно стал наседать Хабургаев. “Я в эти игры не играю”. — “Тогда зачем приходил на гриву? Сидел бы себе дома!..” Иван усмехнулся: “За компанию и еврей повесился”. Еврей нашелся…

Волобуев был из тех поселковых мужиков, которые уволились, не дожидаясь сокращения. Районная администрация давала ссуды, можно было открыть собственное дело, и Волобуев года два назад купил мини-пекарню. Бизнес, однако, не пошел, он пробовал заниматься извозом на “газели”, потом открыл парикмахерскую, где стригла и делала маникюр жена, сам ходил по поселку, ремонтировал бытовую технику — всё без особого успеха. Возможно, потому, что в полутора часах езды находился город, где все было дешевле. Хабургаев краем уха слышал, сейчас Иван затевает какой-то новый бизнес.

— А чего здесь не понимать, — сказал Кузьмич, когда Хабургаев рассказал о Волобуеве. — Очень даже понятно себя ведет. Светиться человек не хочет, вдруг в администрации не понравится, что подписал. Денег не дадут…  — Кузьмич почесывал теленку лоб и сам жмурился от удовольствия. — Здесь, Валерка, вот какая штука. Леня Соколкин приходил. Знашь, чего предлагат? Давайте, говорит, подожгу агрегат — ну, лесовалочный. Бензина просил.

— Серьезно, что ли?

— Ну. Вроде как народный мститель.

Говорил это Кузьмич как бы с усмешкой, но что-то в его лице было, заставившее задержать взгляд.

— А ты?

— Что — я?.. Помнишь, читал тебе про никишкинскую тетку, она картошку отдала эвакуированным. Может, за счет своей семьи других пожалела. Как ни крути, хорошее дело — вроде как жертва, когда всем одинаково хреново. Не кажный сможет, потому и записываю в историю. — Кузьмич остановил на Хабургаеве мечтательные глаза. — А хорошо было бы, а? Пострадал, чтобы другим была польза. По мне, такое должны помнить. У нас ведь как, умер человек — и забыли о нем. Правильный был или так себе, неважно. Это нехорошо, о правильных должны всегда помнить.

Хабургаев нашелся не сразу:

— Так Леня с приветом. Зачем втягивать?

— Ты чего, Валерка! Кто говорит, что надо втягивать?.. А с другой стороны, через двадцать лет никто знать не будет, какой он был. Останется только, жил такой Леня Соколкин, сел в тюрьму, когда хотели наехать на малоимушших. Это будут помнить, кто с совестью, конечно. Вроде как маяк для других.

Шутит Кузьмич или говорит серьезно, понять было трудно. Хабургаев представил, как Соколкина с канистрой бензина скрутят мордовороты из ЧОПа, с которыми он столкнулся утром. Наверняка попадется.

Кузьмич посмотрел на часы. Не ходики с гирей, как можно было бы ожидать в деревенском доме, а современные кварцевые, с надписью не по-русски.

— Ладно, телке исть пора. Пойду молозива нацежу… А нашшот Волобуевых подумаю, продавать молока или нет, Иван просил… Кажному по делам его.

В поселке только у Кузьмича была корова. Претендентов же на настоящее молоко — не магазинное, в пакетах — было много. “Правильно!” — подумал Хабургаев.

Встреча с Геннадием Николаевичем Ваулиным остановить его не могла, но душу царапнула. И сильно. Бывший технолог сидел у подъезда своей типовой двухэтажной “деревяшки” в инвалидном кресле на колесиках и призывно взмахивал здоровой рукой. Был он бледный, правая половина лица съехала вниз, на голове зимняя шапка с опущенными ушами, хотя светило солнце и на припеке у подъезда было тепло.

Подходить не хотелось. Тягостно было видеть в таком состоянии недавно еще вполне здорового человека, не дурака выпить и насчет женщин. Но Хабургаев Ваулина уважал и потому подошел. Геннадий Николаевич протянул действующую руку, радостно замычал.

— О, сила есть, — сказал Хабургаев, не сразу сообразив, что надо тоже здороваться левой рукой. — Дело, смотрю, на поправку, я правильно понимаю?

Геннадий Николаевич хотел что-то ответить, но у него не получалось. Он пробовал это сделать несколько раз, мучительно искажал здоровую половину лица. Вторая была неподвижной, мертвой, с красной изнанкой отставшего века и опустившейся половиной рта. Нужно было что-то говорить, и Хабургаев сказал:

— Не всё сразу, Николаич. Придешь в норму, мы с тобой еще попаримся в моей баньке. И на грудь примем. Если в меру, это даже полезно, любой врач подтвердит.

Бывший технолог прекратил попытки что-то сказать, действующей рукой показал: не могу. Вышло это безнадежно.

— У него сейчас только мат хорошо получается, — послышалось за спиной. С полной сумкой к подъезду шла жена Ваулина, наверно, из магазина. — Теперь мат у него на все случаи жизни. Доволен, не доволен, хорошо, плохо — пуляет только так… Ну что, погулял? Давай домой, хватит. Простынешь, возись с тобой, мало мне мороки!..

Подобным тоном взрослые обычно разговаривают с надоевшим ребенком. Хабургаев давно подметил, отношение у здоровых к тем, кто долго болеет, пренебрежительно-насмешливое. Ими тяготятся и не скрывают этого. Будто еще уважаемый недавно человек стал недоумком и не достоин, чтобы относиться к нему нормально. Горько было думать, что такое может в любой момент случиться с любым мужиком, пока еще благополучным и вполне здоровым. С ним, Хабургаевым, тоже.

Зачем тогда всё? Чего стоит? Все его, Валерия Ильясовича Хабургаева, радости, недовольства, желания, заботы и мечты — сама жизнь?..

Отталкиваясь от настила перед подъездом действующей ногой, Ваулин стал медленно двигаться к двери. На инвалидном кресле у него только так и получалось ехать, спиной вперед.

— Ладно выделываться, — одернула жена. — Самостоятельность он свою показывает!.. Валера, поможете на лестничную площадку поднять? Хорошо еще, не на втором этаже живем, а то сидел бы все время в четырех стенах. Господи, когда это кончится!..

Хабургаев завел кресло в тамбур, ухватившись за дно и спинку, остро чувствуя запах чужого человека, поднял кресло на площадку. Геннадий Николаевич не смотрел на него, в позе было покорное безразличие, из опущенного угла рта текла слюна.

— Твою мать! — тихо выругался Хабургаев, выходя на улицу, в яркий апрельский день, освобожденно вдыхая живой весенний воздух. Других слов не было. — Твою мать!..





6



В субботу приехал Александр Михайлович, с ним была рыжая девочка лет десяти, дочь Аня. Раздеваясь в прихожей, Аня стреляла по сторонам глазами и совсем не смущалась незнакомых людей. На ее сметанно-белом лице, как часто бывает у рыжих детей, карие глаза казались особенно броскими, черными.

— Уговорила показать деревню, — Александр Михайлович с любящей снисходительностью смотрел на дочь. — Мы на озеро, а Олег тем временем… Олег, ты где? Сможешь поводить Аню по деревне?

— У нас поселок, а не деревня, — послышался мрачный голос из-за двери в комнату с компьютером.

Аня бойко сказала:

— Он спрятался, потому что стесняется меня. Выходи, я не кусаюсь, честное слово. И не обижайся, пожалуйста, за деревню.

Все засмеялись. Да уж, такая не пропадет!..

Людмила постаралась, стол был богатый, — выражала таким образом свою признательность за Генку-Рустама. У того после операции все было нормально, уже вернулся домой. Пить, однако, перед рыбалкой не стали, это лучше делать после.

Наст был крепкий, искать снегоход, чтобы доставил к озеру, не понадобилось, пошли пешком. Александр Михайлович сменил очки, надел темные — день, как и все последнее время, был солнечный, наст горел холодным белым огнем.

— После института я работал в Якутии. Ваш поселок в Якутии был бы центром мировой цивилизации. — Врач перехватил поудобней лямку своего рыбацкого ящика. — Кстати, клюкву не забыл? Проверим твою наживку. Я на всякий случай мотыля купил… Так вот, самое плохое время для охотников-якутов — это когда наст и солнце. Светофильтры достать тогда было трудно, якут› сами себе очки мастерили. Технология элементарная. Берется кожаная лента, подгоняется по голове, делают прорези для глаз — и надевают. Иначе ослепнуть можно, не до охоты.

— У здешних хантов тоже так было, мне рассказывали. Слушай, может, потому у них глаза узкие, что щуриться все время приходилось?

— А китайцы? У тех снега почти не бывает.

— Ну, может, от песчаных бурь щурились. У них там огромная пустыня, по телевизору показывали.

— Почему тогда у арабов нормальные глаза? У них одна Аравийская пустыня чего стоит… — Александр Михайлович вдруг повернул к Хабургаеву лицо. — Как думаешь, наши по поселку пошли или у компьютера сидят? Я специально Ольгу взял с собой, чтобы побыла на воздухе.

— Не говори. Подсела молодежь на компьютерные игры, они им теперь жизнь заменяют. Ладно бы, молодежь, моя Людмила тоже заразилась…

Такие разговоры велись до самого озера. Хабургаеву хотелось говорить о последних событиях, но врач сам не спрашивал, а с какой стати грузить человека.

Рассказать было что. Кроме письма в районную администрацию написали еще в прокуратуру. Из администрации ответа пока не было, а от районного прокурора приезжал неприметный человек с серым, будто присыпанным пеплом лицом. Он походил между пнями расширяющейся с каждым днем вырубки, покивал на слова Хабургаева, Кузьмича и еще нескольких оказавшихся дома мужиков. “Нам что, пикеты проводить, как шахтеры на Горбатом мосту раньше? Под агрегат лечь?.. ” — “Это экстремизм. Есть статья”, — сказал человек из прокуратуры. “А что тогда делать? Они вон даже при вас продолжают! Незаконное ведь дело, самовольное!” — “Ждите решения”. — “Сколько нам ждать?! Скоро от кедрача ничего не останется!” — “Давайте без эмоций”.

Походив по гриве, задумчиво понаблюдав за работой лесовалочного агрегата, человек из прокуратуры уехал. После его визита ничего не изменилось, кедрач продолжали валить

Хабургаев был недоволен собой. Мало того, что на выходе из поселка не хотел, а все же косил глазом — на месте ли банька? Запросто могут сжечь. Тот же упитанный молодой директор с серьгой в ухе своих настропалит — чтобы Хабургаев не гнал волну и чтобы другим было неповадно. Может, он еще кому-то на хвост наступил — погреть руки на денежном деле желающие всегда найдутся. Так что исполнители не проблема. Но дело было не только в этом. Раньше Хабургаев и пикет организовал бы, и первый под траки лег. Или поджег бы ночью валочный агрегат, как Леня Соколкин собирался. Он помнил волну победительной ярости, охватывавшей в молодости. Теперь осторожный слишком стал.

Озеро угадывалось по ровной, без наметов поверхности. Кое-где чернели согнутые фигуры рыбаков. Александр Михайлович первым выбрал себе место, принялся разгребать снег, а Хабургаев пошел дальше. Как всегда перед рыбалкой, приятно познабливало. Он просверлил лунку, насадил на жало мормышки отошедшую в кармане клюкву. Посмотрим!.. На клюкву ему самому ловить еще не приходилось, только слышал от мужиков, что хорошо берет окунь.

Не клевало. Хабургаев играл удочкой, время от времени переставал, однако резиновый “кивок” был неподвижен. Он просверлил лунку на новом месте, но и там окуня не оказалось.

Хабургаев оглянулся на Александра Михайловича. Тот сосредоточенно склонился над своей лункой, ловится у него или нет, издали было не разобрать. Апрельское солнце понемногу двигалось к западу, пригревало спину даже сквозь теплый комбинезон — память от работы вышкомонтажником.

Когда он перебрался на четвертое или пятое место, глухо, под одеждой, заиграл телефон. Чертыхаясь, Хабургаев долго доставал его.

— Валерий, нас приглашают на уху, — сказал Александр Михайлович. — Как считаешь?

Хабургаев оглянулся. Рядом с врачом виднелась еще одна далекая фигурка. Появляться с несколькими рыбешками стыдно, но по голосу было ясно, что Александр Михайлович не прочь принять приглашение.

— Ты на что ловишь? — стремительно подался к нему Федосов, когда Хабургаев подошел.

Федосов, представитель энергетической компании, которой платили за электричество, был сравнительно новым человеком в поселке. Но коммуникабельный, со всеми уже знаком и на “ты”.

— На клюкву.

— И я на клюкву! Полным-полна коробочка, могу поделиться опытом!.. — так же стремительно, не договаривая слов, сказал Федосов.

К нему надо было привыкнуть. Быстро Федосов не только говорил, но и двигался, его глаза не оставались спокойными ни на секунду, все время сметливо прыгали. Казалось, там, где обычный человек проживает минуту, Федосов проживал несколько. Чем-то он напоминал хищно беспокойного соболя. Про Федосова говорили, что толковый, много знает, но по пьянке дурной.

— Секрет прост, я на вегетарианцев попал, а вы на плотоядных! Скажите спасибо, не обиделись, в лунку не утащили, клюква — оскорбление для плотоядных!.. — Федосов не засмеялся, а только бегло усмехнулся. По тому, как весомо и прочно стоял на насте его рыбацкий ящик, было ясно, ему повезло больше. — Ну что, ко мне на дачу? Уху сварим, водочки выпьем — мужская компания, святое дело, в субботу сам бог велел! А, Михалыч, велел бог в шабат?..

Оказалось, Федосов недавно тоже был пациентом Александра Михайловича. Аппендикс, отсюда и знакомство. Дорога к участкам, где находилась его дача, была перемолота. Вместо наста — весенний крупчатый снег, сверху по прессованным следам крупных протекторов прошли волоком бревна.

— Строится кто-то? — вскользь поинтересовался Хабургаев, всматриваясь в глубь участков, где находилась его банька. Отсюда уже было все хорошо видно. Зимой он банькой почти не пользовался — участки заносило снегом, не пройти и воды не подвезти.

Цела, слава богу!..

Вместе с облегчением Хабургаев почувствовал досаду. Что-то шло не так. В телевизионных сериалах такому, как он, давно бы устроили гадость. По телефону бы угрожали, подстерегли в подъезде, машину или ту же баньку, например, сожгли.

По телефону — ладно, от стационарного они с Людмилой отказались, а на мобильник звонить — значит, засветиться, оставить свой номер. Но почему с остальным тихо, не достают? Хорошо, конечно, что не достают, однако Хабургаев чувствовал себя уязвленным. Нелогично, вроде бы, а тем не менее. Его не принимают всерьез? Считают безобидным треплом?..

На вопрос о строительстве Федосов ухмыльнулся:

— Ванятки Волобуева дела. Лес каждый день возит бизнесмен наш неугомонный.

— Откуда? — Хабургаев задержал на Федосове взгляд. Не потому, что тот по неизвестной причине все время ерничал. С недавних пор в поселке можно было видеть свежие, пахнущие корой и скипидаром бревна.

— А кто его знает, Ванятка конспиратор известный! Говорит, бани на продажу буду строить, в городе на них, говорит, огромный спрос, настоящий бум, можно сказать!..

Дача Федосова напоминала скворечник, однако внутри оказалась довольно просторной. А главное, к ней было подведено электричество. “Еще бы, — подумал Хабургаев. — Своя рука владыка”. Ему в своей баньке приходилось пользоваться аккумуляторным фонарем.

Уху решили варить по-хантыйски, окуней не чистили и не потрошили, лишь выдавили содержимое кишечников. На даче у Федосова оказалось все необходимое, вплоть до рюмок. Когда выпили по первой, Александр Михайлович сдержанно удивился:

— Если бы ближе к городу, бомжи все давно бы вынесли. В том числе вилки и ложки — цветной лом.

— Здесь не балуют, здесь отношения патриархальные, — отозвался Федосов, проворно снимая с окуня кожу вместе с чешуей. Тут же с удовольствием облизал пальцы. — Другой вопрос, надолго ли? Прогресс штука такая, не все еще въехали, ждать манны небесной нельзя. Это коммунисты обещаниями избаловали, светлое будущее и все такое, вперед и выше!.. Ладно, как там народная мудрость гласит, между первой и второй промежуток небольшой. Разлили и погнали!..

Прежде среди окончивших институты людей Хабургаев чувствовал себя не в своей тарелке. Не то чтобы тушевался, но неуверенность была. Однако со временем понял, основа у всех одна, мужику с мужиком всегда найдется о чем поговорить. А то, что один умнее, а другой глупее, от образования или должности не так уж и зависит. Особенно это заметно по женщинам. И все же к людям с высшим образованием он относился с уважением.

Поэтому промолчал, когда Федосов заговорил о нем так, будто его рядом не было.

— Взять хотя бы этот персонаж. Наверняка не знает о Канте, даже имени не слышал, а пожалуйста!.. — Федосов, не глядя на Хабургаева, ткнул в его сторону пальцем. — Звездное небо над головой и нравственный закон внутри. Хорошо? Это как сказать! Когда у нас герр Иммануил жил? Во-о-т, восемнадцатый век! А сейчас какой, где поправочка на время, спрашиваю я вас? Или все остановилось, до основы дошли, постигли и познали, дальше яйца не пускают?

Хабургаев весело посмотрел на Александра Михайловича. Ну и разговоры! И выпил-то Федосов немного. Но врач, не отозвавшись на взгляд, с невинным видом спросил:

— Что, и звездного неба уже нет?

— Ладно тебе, Михалыч, ты все прекрасно понимаешь, не придуривайся!.. Вот он бьется за кедрач, поселок на уши поставил, а что можно сделать, если страна объявлена зоной свободной охоты? Власть сказала, ребята, дерзайте, кто может, — проблем не будет! Какой, на хрен, нравственный закон, с чем его едят! Самому подставляться? Персонаж ссыт против ветра, а это накладно — мокрый и вонять будешь!..

Александру Михайловичу, похоже, стало неловко. Будто извиняясь, он взглянул на Хабургаева и хотел что-то сказать, но Федосов не дал:

— Стой, Михалыч, стой! Знаешь, что американцы говорят? Их философы, имею в виду. Универсальной истины нет, в смысле, одной на все времена. То, что оправдывается на деле, — и есть истина! Сегодня такая, завтра другая, послезавтра третья,