2013 №5

Есть вещи, которые русский человек обязан любить взахлеб. Футбол. Рыбалка. Сто грамм с прицепом. Песни группы “Любэ”. Шашлыки на пленэре. Проза Захара Прилепина. По поводу первых пяти пунктов разногласия худо-бедно допустимы. Но в последнем случае приемлемо лишь похвальное единомыслие. Не умеешь — научат, не хочешь — заставят. Ибо тут наше все помножено на национальную гордость великороссов. Не подумайте плохого про мою пятую графу, но прилепинскую прозу я не люблю. По той же самой причине, что и шашлыки на природе: за липкую неопрятность и неистребимое плебейство. Попробую изъяснить свою антипатию более детально, благо есть повод — сборник повестей “Восьмерка”.





“Восьмерка”: этиология и патогенез



Первые книги Прилепина были написаны практически по Станиславскому: пацан в предложенных обстоятельствах. Обстоятельствами были: война (“Патологии”), революция (“Санькя”), быт (“Ботинки…” и “Грех”). Затем наступил трехлетний творческий кризис: автор попросту не знал, чем еще занять уличного супермена. В “Черной обезьяне” З.П. предпринял отчаянную попытку вырваться из вдоль и поперек изъезженного спального района: герой-журналист исследовал социологию насилия. Однако автор с темой не совладал, и книжка превратилась в навязчивое нагромождение бессмысленных и беспощадных жестокостей a la Елизаров. Идею, и ту не удалось внятно сформулировать. В недоуменном ступоре пребывали все, вплоть до яростного доброжелателя Басинского: “Эта книга бьет по глазам и смущает отсутствием явного смысла”. Словом, езда в незнаемое откровенно не задалась.

Из подобной ситуации есть два выхода. Первый: взять паузу, прислушаться к себе, поизучать жизнь за пределами подворотен. Второй: отныне и впредь играть на своем поле. З.П. пошел по пути наименьшего сопротивления: договоры с издателями и прочая такая штука… в общем, понимаете. Прилепинское интервью газете “Наша Версия на Неве” вышло под недвусмысленным заголовком: “С пацанством не прощаюсь!” Оно и понятно: кто в здравом уме и трезвой памяти раскланяется с кормильцами?

В “Восьмерке” ровно восемь повестей. Однако в названии мерещится некий высший, за пределами арифметики, смысл. Восьмерка — это и символ бесконечности, и лента Мебиуса: тягостно бесконечное движение по замкнутой траектории пацанства. Гопота forever!





Пацанство: портрет явления



Некогда Ортега-и-Гассет сформулировал категорический императив эпохи: восстание масс. Совсем недавно Лавровский уточнил: восстание мещан. Умное слово и вовремя сказано: все русские революции ХХ века были восстаниями среднего класса против аристократии — сначала дворянской, а потом номенклатурной. И всякий раз мятеж затевала верхушка среднего класса, а плодами мятежа пользовались мещанские низы. Примером тому сталинские кадровые ротации: экономисту Фрунзе наследовал луганский слесарь Ворошилов, а доктору философии Савельеву — недоучка Мехлис…

После революции 1991-го разыгрался тот же самый трагифарс. Где Сахаров, Афанасьев, Черниченко и прочие прорабы перестройки? — Иных уж нет, а те далече. На смену им явился Что-Понимашь и привел с собой Отрежем-Чтоб-Не-Выросло. За подробностями милости прошу к Пастухову: “Государство Владимира Путина — это государство диктатуры люмпен-пролетариата. Люмпены являются конечным бенефициаром политики Путина… Проще говоря, Россия сегодня — “босяцкое государство”, а Путин — “босяцкий царь””. В переводе на современный русский это значит: пацанская страна, где реально рулит самый реальный пацан. Сомневающихся прошу перечитать материалы дела Лотковой: девчонка подстрелила