2013 №6

***

Унынье прошу отойти,
О радости речь не идет,
Но бодрость нужна мне среди
Занятий дневных и забот,
Иначе не справиться с тем,
Что жизнью зовется, никак.
Художник на голову шлем
Надеть умудрялся, чудак.

Иначе, должно быть, ему
Не справиться было с тоской.
А в шлеме извечную тьму
Он мог одолеть в мастерской,
На весь этот хаос и жуть
Он смотрит в упор, нелюдим,
И сам озадачен чуть-чуть
Воинственным видом своим.


***

Счастье требует смелости, — только так,
Не боясь за себя, можно быть счастливым,
Потому что прекрасен вечерний мрак,
Потому что к нам с клумбы ночной табак
Хриплым запахом тянется прихотливым.

Потому что он трубчат и ярко-бел,
Потому что он смертен и тоже смел,
Счастья нет. Как же нет? Его нет помногу
И подолгу, но, вырвавшись за предел,
Даже выйти решается на дорогу.

Вот затмилось, вот выяснилось опять,
Что, горячим, им можно во тьме дышать,
И забыть на минуту печаль любую,
И направиться в сторону, — не отнять
Никому, никогда! — все равно в какую.


***

Жизнь может надоесть, но трудно оборвать
Ее, хоть и висит она на тонкой нити,
Придется этот жест широкий оправдать,
Записку написать: простите, извините,
И надо все дела в порядок привести,
На что уйдет не день, не два, полгода мало —
За это время куст успеет расцвести:
Ты что, сошел с ума? Еще недоставало!
И как оставить ту, что рядом спит с тобой,
Доверчиво тебя оставив ночью темной
Решать наедине всю ночь с самим собой
Мучительный вопрос, постыдно-вероломный.
И вот еще беда: в России любят смерть
Насильственную, ей цены нет в общем мненье,
Но совестно вот так посмертно преуспеть
И смертью заслужить хвалу и преклоненье.
Выходит, что всю жизнь напрасно первый век
Любил, имперский век, убийственный и пышный,
Не вышел из тебя свободный человек:
И римлянин плохой, и стоик никудышный.


***

Фабричный кирпичный район городской,
Унылая местность — и если какой
В нем дом приютится, то как он печален,
Как будто подавлен своею судьбой,
Его как бы нет, он почти нереален.

Живут ли в нем? Или пустой он внутри?
На окнах висят занавески, смотри,
И ящик, а в ящике этом цветочки, —
О, желтые бархатцы, как янтари,
И ровно посажены, как по цепочке.

Неважно, что склады кругом, гаражи.
Цветочек, качайся, стекло, дребезжи,
Греми, грузовик, проноситесь, фургоны.
У жизни и здесь, в петербургской глуши,
Свои оправдания есть и резоны.

А кто говорит, что наскучило жить,
Его бы сюда привести, предъявить
Ему этот дом с задымлённым фасадом.
Есть чем утешаться, есть чем дорожить
И рядом с заводом, и рядом со складом.
***

Вот Федор Сологуб как новенький блестит
На полке у меня, а Батюшков потрёпан,
А Тютчев вообще имеет жалкий вид,
Как если б он был Зевс и, мраморный, откопан.

И в сетке нитяной на высохшем клею,
А корешок отпал, смущает взгляд, по книгам
Скользящий, но зато привязанность мою
Легко поймет любой, без объяснений, мигом.

А в руки книгу взяв с опаской, чтобы вдруг,
На ниточках вися, обложки не упали,
Увидит ряд помет над ужасом разлук,
Над горечью утрат, — и нас не миновали.


***

Елене Смирновой

Мне делать нечего — и я ворон считаю.
На голом ясене я насчитал их семь.
Сидели порознь семь ворон, я видел стаю,
Но стаю странную, в которой скучно всем.

Смотрели кто куда, не глядя друг на друга.
Они поссорились, из-за чего? Как знать?
Быть может, так на них подействовала вьюга,
Иль вьюгу новую предвидели опять.

Смотрели сумрачно, как ветер снег сдувает
С ветвей, предчувствуя: вот-вот повалит вновь.
Беда не сплачивает, а разъединяет.
И дружба — выдумка, и вымысел — любовь.

Они расстались бы, да некуда податься.
Сидят, одна другой нисколько не нужна.
И вовсе незачем друг к другу прижиматься.
Я так не думаю, мне эта мысль страшна.


***

Тусклы краски на палитре: черный, серый, извините!
Хорошо сейчас на Кипре, хорошо сейчас на Крите.

Василеостровских линий по-январски вид суровый.
Я фиалковый и синий цвет люблю, еще лиловый.

Я должник ваш, я задолжник, — все равно не ждать же лета,
Хорошо, что не художник, обойтись могу без цвета.


По Двенадцатой, в пещерной тьме, уныло-безотрадной,
К памятнику Крузенштерна подойти в снегу приятно.

В белой шапке он, как в митре, снег на бронзе, на граните.
Хорошо сейчас на Кипре, хорошо сейчас на Крите.

Плаванием кругосветным соблазняет он прохожих.
Приглядись: мечта не тщетна, и тоска не вечна тоже.



***

Собаки такие же разные в отношенье
Ума и характера, вежливости, как люди,
И если сказать: одаренности от рожденья, —
Преувеличением это никак не будет.

Позволю сказать себе: был я знаком с собакой,
Которая к солнечным зайчикам, ярким бликам
Тянулась, как будто в объятьях земного мрака
Лишь этим, слепившим ее, дорожила мигом.

Ручные подставишь под солнце часы — и отблеск
От них на земле приводил ее в исступленье,
Когтями царапала землю, как будто оттиск
Его можно съесть или взять себе в утешенье.

И большего, кажется, счастья она не знала,
Просила: еще раз, еще раз устрой сверканье,
Кружилась, вертелась, и всё-то ей было мало.
Лишь в отсвете — радость, а жизнь без него — страданье.


***

Не бойся ласточки, она не Филомела.
И соловей в кустах не Прокна, — соловей.
Нам до овидиевых превращений дела
Нет, и удод — удод, а вовсе не Терей,
Да и не видел я удода, что за птица?
Кто рассказал бы мне, как выглядит удод?
При всём желании ни в камень превратиться
Нельзя, ни в дерево: и мир, и век не тот.

А вот Овидия и в самом деле жалко.
За что он изгнан был к сарматам, на Дунай?
О том ни пифия не скажет, ни гадалка.
Был вызван к Августу и сослан в дикий край.
Должно быть, что-то знал об Августе такое,
Что лучше было бы не знать, и тайну ту
Хотелось Августу причерноморской мглою
Накрыть, зажать ее в Овидиевом рту.