2013 №6

Сказано было точно: «Это акварель».
Захар Прилепин, автор предисловия к дебютной книге рассказов Полины Клюкиной, выделил несколько ключевых, на мой взгляд, особенностей её прозы. Акварель — основная. А ещё: «Что до мировоззрения, то мы видим автора, у которого его, наверное, нет. Есть мирочувствие». Согласиться трудно, поскольку настоящий писатель (и это, думаю, имел в виду Прилепин, говоря о мировоззрении) при необходимости его прячет, отодвигает, «втискивает» в персонажей. Что бы написал наполненный лагерной гнилью, истерзанный своим веком Варлам Шаламов, если бы не осознавал этого? И вынужден был скрывать, перерисовывая запомнившиеся эпизоды вечной борьбы за выживание на бумагу. Это тоже — акварель. Выстраданная, высшей пробы.
Опыта, подобного шаламовскому, у Полины Клюкиной, естественно, нет, отсюда некоторая невсамделишность иных сюжетов/жизней, взрыхлённых судьбой. «Иногда ещё заметны швы, но стежки всё крепче, всё жёстче», — подтверждает Захар Прилепин. Они (если предположить на миг, что стежки прозы — живая материя) будут крепчать вместе с автором, набираясь опыта в постижении душ (и их изнанок) самых обыкновенных людей.
«Энтомолог не должен любить насекомых», — говорит Полина Клюкина в интервью («РГ», № 165, 2011). Не должен, но — может. Вот и она сама на протяжении всех 24 рассказов не должна, но любит своих героев (или и любит, и не любит одновременно, скрывает любовь, закутываясь в слова); а как их не любить, если им выдалось «жить» в «непригодной для проживания» стране с названием горьким — Россия?
Любовь в России — тем более современной — отдаёт цинизмом, но и самозабвением, отрешённой страстью. Название вступительной статьи Прилепина, на мой взгляд, ближе к сути книги, чем авторское: «Замерзая от внутреннего холода и согреваясь внутренним жаром». Потому что мы и так бежим и дерёмся, а остановиться и замереть, замёрзнуть от внутреннего холода и согреться внутренним жаром — на это способен только русский человек. Это какой-то всерусский охват, близкий героям Шукшина, которые готовы и храм сложить, и — одновременно — сжечь деревню ко всем чертям.
Полина Клюкина точно ухватила эту особинку русской души, этот сполох менталитета, и слова о швах да стежках — временное, проходящее, ибо познание души народа (а охват именно таков; особенно если соединить лоскуты рассказов) предполагает длительный путь познания, куда больше двадцати, тридцати etc прожитых лет.
Клюкина заостряет внимание не только на людях, а на ситуациях, выбирая остросоциальные, ключевые (порой мало заметные, но тем не менее ключевые), расположенные в интервале полувека — от послевоенных лет до наших дней.
Стивен Кинг в одном из выступлений советовал браться за прозу, озаботившись самой элементарной мыслью — «что, если…». Парадокса, скрывающегося за этой формулой (как-никак она больше относится к остросюжетным романам), Полина Клюкина избегает, но дело-то в том, что в России, какую эпоху ни возьми, многое будет исчисляться по формуле «что, если…». Сюжет большинства рассказов — не более чем фон, необходимая составляющая, чтобы хоть как-то утвердить пространство прозы, — этакие колышки, держащие конструкцию. Диалоги зачастую отстранённые; в них нет индивидуальных особинок персонажей, что, конечно, объективно сложно воссоздать в рассказе, однако стилистическая схожесть высказываний людей разных времён и поколений — настораживает.
Впрочем, нужны они скорее для другого высказывания — это авторский язык, где важно всё произведение в целом и не столь существенен голос отдельно взятого персонажа. Захар Прилепин, которого Полина Клюкина выделяет среди современных писателей (наряду с Петрушевской), в простоте отнюдь не до воровства дошёл. Напротив, стиль «словно жёстким карандашом по грубой бумаге» (что-то подобное в 60-е годы писал о Николае Островском Лев Аннинский) — отражение самой сути социума, не прозябающего в сапфировых, а теперь ещё и ванильных небесах, а живущего в жёстком и грубом мире. Потому я искал в прозе Клюкиной что-то прилепинское, но если и нашёл, то — о времени, о людях, о том, что сталось с нами. И даже больше — о том, как мы подошли к этому.
Первый рассказ — «Карниз» — не просто о дне сегодняшнем, но и о завтра, и о послезавтра — остросоциален. Тут уместно вспомнить слова, сказанные Сергеем Шаргуновым о ещё одном дебюте — романе Платона Беседина «Книга Греха»: «Эта книга социально симптоматична — предвещает большие потрясения. Не говорите потом, что ничего не знали». Такой «глубины морального падения», что обнажает Беседин, в рассказе Клюкиной, конечно, нет. Беседин воссоздаёт экстремистский мир, который существует сам в себе, обособленно от социума (хотя всё чаще вторгается в него). В «Карнизе» — человек, брошенный в жернова мегаполиса, вырвавшийся из провинции в погоне за «американской мечтой». Впрочем, какая уж тут мечта — первая задача выжить, выстрадать право на жизнь в жестоком городе, наводнённом жестокими людьми. От частного Клюкина переходит к общему — десятки наших соотечественников ежедневно покупают билет «в один конец», отпуская прошлое и отправляясь из городка/села/деревушки в усталую, озарённую вечным неоном — как вечным огнём — столицу (я не говорю о тысячах нелегалов). Только Москва не тот Лос-Анджелес, что встретил некогда Сидни Шелдона («Обратная сторона успеха»); мечты, взлелеянные на книгах, жизнь разбивает куда охотнее, чем подтверждает. Итак, впереди Москва, рядом Дима, решивший покорить Литературный институт, позади мама и Пенза.
Дима — лакмусовая бумажка социального («Зачем ты мне со своими проблемами, если у меня есть Москва?») и духовного состояния героини. С мамой мы знакомимся посредством фрагментов дневника: «Сегодня поняла, что моя память имеет свою, отличную от принятой, периодизацию: она делится не на годы и месяцы и даже не на дни, — моя память делится на обиды». И, наконец, главная героиня.
Все трое — духовные калеки.
И Дима, ушедший в высшие сферы, испугавшийся принять жизнь такой, какая она есть (чего стоит эпизод с покупкой цветов), и мама, доверяющая дневнику больше, чем себе самой, и девушка, вынужденная бороться, драться. Да все они борются — каждый как умеет. Эгоистично — как избалованный Дима, нервно — как мама, стиснув зубы — как Полина. Точнее — как протагонистка, ведь имя в рассказе не указано, хотя идентификация героини с автором — едва ли не очевидна. Это подтверждает и она сама, говоря о рассказе: «Про меня и еще восемь-десять миллионов человек, «понаехавших» в «нерезиновую». <…> Это рассказ о Москве, какой ее видят «беженцы», о том, что нас ждет тут, и, конечно, о том, что остается там, на родине».
А вот что на родине? Полина Клюкина предлагает множество вариантов, только все они — минорны, депрессивны, упадочны. И рассказ за рассказом вырисовывается отнюдь не благостная картина, проступает основной тип героев. Они — калеки (в первую очередь, духовные), жизнь — исковеркана, даже если внешне вполне благополучна. И как же они похожи на нас с извечными нашими бедами! Не хватает самой малости — акта одухотворения, полного отождествления читателя и персонажа. Полина Клюкина создаёт своих героев, но не в полной мере оживляет; можно ли полноценно погрузиться в вымышленный мир, границы которого — десяток-другой страниц? И насколько глубоко сможет проработать типы героев Клюкина, если перед ней встанет задача написать повесть или роман? Пока же очевидно, что в малой форме она порой соединяет столько деталей (да и намёков), что их с лихвой хватило бы и на более объёмное произведение. Вот только что приобретёт и потеряет проза в таком случае — вопрос.
Пока — приобретает. Как приобретает мечту Вера Ивановна, героиня рассказа «Вацлавский постамент». И реализует её. Рассказ — семейная сага в миниатюре, где поднимаются проблемы не только нескольких поколений семьи, но и времён и даже стран (Россия, Украина, Чехия). Рассказ «Пунцовые пятна» (равно как и «Воля моя», но об этом позже) — о непротивлении личности обстоятельствам, деградации и раскаянии.
Сюжет прост — рождение Ксении повлекло смерть матери. Новоявленный отец принять малышку, оставшуюся инвалидом, не сумел и после не особо изощрённых раздумий оставил дочь на попечение бабки Оксаны. А годы спустя вернулся, чтобы застать безрадостную картину — старуха с годами сдала и практически не занимается внучкой, которая, в свою очередь, и знать не знает, что происходит за дверями мрачной богомольной квартиры. Учится на дому. Хотя обучением этот процесс сложно назвать — по уровню интеллекта Ксения недалеко ушла от Бенджи из «Шума и ярости» Фолкнера. Даже атмосфера соответствующая — упадка некогда крепкой семьи.
Читательское ожидание не подтверждается (и это хорошо!) — на протяжении всего рассказа я ждал описания образа Ксении, что называется, со стороны (как это делает тот же Фолкнер в своем романе), однако ближе к финалу мы видим мир глазами девушки, которую вывезли на улицу — на весеннее торжество: «Ксения смотрела в небо, солнце пробивалось сквозь стенку бирюзы и разбивалось на её лице, проникало в глаза, в нос, делало их горячими и осаждало щёки румянцем. <…> Колокольный гром всех часовен, всех падающих и разбивающихся льдин, звоночки с детских велосипедов — всё входило в глаза, в уши, в живот и никуда не двигалось, создавало внутри гомон и оседало в горле».
«Воля моя» — рассказ о человеке самолюбивом, но жалком в своём безволии. Не сумев отстоять право на любовь (а ведь совсем недавно: «Я обнимал хрупкую Ритку среди окровавленных картонных тел и казался себе отчаянным «красным” героем»), отказавшись от борьбы, бросив в далёком городе бабушку (вернулся лишь спустя двадцать лет на похороны), он во всём винил Бога, не подозревая, что воля может либо быть, либо не быть; всё остальное — отговорки и общие фразы, а правила придуманы для тех, кто не в состоянии принимать самостоятельные решения.
Многослойных психологизмов в книге немало. И это благодатная почва, поскольку познать душу человека, разобраться в причинах, мотивирующих на тот или иной поступок, — вряд ли возможно досконально. Но есть соблазн подойти поближе.
Рассказ «Zippo» — сродни метафоре, где при желании можно связать всё — и зажигалку Zippo, и детей, и «Курск» (отец — погиб, друг — выжил). И трактовать символы, наполнившие рассказ, различным путём. Zippo — дух, ребёнок — истина, «Курск» — лакмусовая бумажка. «Курск» в некоторой степени схож с Zippo. Титановый сплав зажигалки не смог (или всё-таки смог?) расплющить 100-тонный каток, а вот 100 тонн воды похоронили «Курск». И между ними Гера — сын погибшего на подлодке, — скрывшийся за объективом фотоаппарата от мира.
Материя прозы Полины Клюкиной — подвижна, наполнена анахронизмами, временными сдвигами, типажами, свойственными каждой из описываемых эпох и ситуаций. Полина Клюкина — эмпатичный автор, под маской отрешенности она сочувствует своим персонажам, переживает с ними всевозможные коллизии (да что там коллизии, вся наша жизнь — коллизия). Она живёт с ними, учится у них жизни. И познаёт её. Разную — сложную и простую, жестокую и нежную, противоречивую и всё-таки более тёмную, чем светлую. И, в отличие от героя одного из своих рассказов, на волю Божию не полагается. Судя по всему, у неё своей хоть отбавляй.