2014 №12

I

СНАРУЖИ ОТ СЕРДЦА


1

день прибывает —
жизнь убывает…
Дед Земляной, только так и бывает

…весна щедра — на течку-протечку,
чужие свиданья, картавую речку

руки старухи держат гадальную свечку:
любовь, нет у меня по сусекам зла
по-детски уютно пахнет твоя зола

а на дворе — всё ладом:
дрова и трава,
на траве — игра,
икра-детвора,
на небе — барашков пушистое стадо,
в лесу — лубок, колобок, ватрушек целый мешок,
не предавайся мечтам — вытечет жизни сок

2

я на лобное место к тебе, как на ложе в гареме, ложилась,
смерть-лисицу ждала — скудную твою милость
даже убить-то не смог в единый удар
(не злобись, я фильтрую базар)
и вот во всём — «благодать Господня»…
и вот надо всем — «любовь Господня»…
снаружи от сердца — краса Господня
(и такая притом кипит карточная игра!)

а меня — нету уже сегодня,
хотя я была вчера


***

рыба бьётся на берегу
жизни и смерти

пахнет водой и тиной
жизнью и смертью

сила реки угасает
мощь песка нарастает

рыба — бьётся, бьётся, бьётся на берегу
уже не шепчет мысленно «не могу»
завидует проглоченному червяку


***

Памяти А.Ш.

он ушёл в ствол своего револьвера
не знаю ни калибра, ни марки
но ему — хватило
и не остановила ни любовь, ни вера
в то, что «человек — всех вещей мера»
и в то, что не видеть ему райской арки
жизнь, как машина, разжала — и отпустила

он ушёл в ствол своего револьвера —
он, при дворе хайтековской парвеню, камер-юнкер
и правильно: будь она проклята, эта эра,
загоняющая мозги в банковский бункер,
а сердце — в корпоративный сортир
…целься, мальчик, с прилежанием пионера —
пока папа водит тебя, отличника, в тир


***

трубными голосами перекликаются пароходы где-то,
словно бы царские боевые слоны
нынче осень, или весна, или даже лето —
и много-много — где-то — воды, воды

женщина возле окна, дни её сочтены,
не одета, не дораздета
пароходы ей не видны, совсем не видны
но она знает, что жизнь существует — где-то


II

КАРЦЕР


1

как созданы хлебные поры для соли,
так поры души — для боли, для боли

душa, как радар, ловит боль — ох, только так! мама мия! —
жрёт, словно губка морская, — засада, бедлам, булимия!

так жёлуди — самка вепря; в тщете вопиёшь — «доколе?!»
а ей — только боль подавай, ничего, кроме боли, боли

я пейнкиллер душе-душегубице сдуру купила —
отворотила стервоза глазки, своё мазохистское рыло

я бубню: типа, есть «позитивы» — тренды-бренды, бабло, постель…
а ей — по барабану, ей — фиолетово, полная параллель

2

что если пыточную машинку — да выдрать из чрева?
мне наплевать на ад — я не Святая Дева

я не дева вообще, я не женщина, я не мужчина —
за что мне — чума человеков, какая тому причина?

за что мне — овечья парша, глинозёмная злая доля?
я в небе одной ногой, уже в занебесном поле!

но на земле одною ногой — это много, много
это не лишь одною ногой — побойся, Марина, Бога

ногой — это катастрофически много! — ногой, ногой!
зато я стою, как древо друидов, — то есть: никто другой


Карцер

Уродики, уродища, уроды
Весь день озёрные мутили воды.
В.Х.

1

Мужики пузатые жарят шашлыки,
Копошатся жёны их на берегу реки —
Крашеные, квашеные, толсты и тонки…
Терзают визгом отпрыски… А я пишу стихи.

Мне бы мяса вашего,
В шашлыках и без, —
Разве я бы, заживо,
На небушко полез?
Сидел бы среди племени,
С детишками играл,
Закусывал пельменями,
Пивасиком рыгал.

А так душа-то, гадина,
Совсем без кондома.
Зато к ней рифма найдена.
Хоп! — и я дома.

2

Если только начать речевой поток,
Вот так — внаглую, внаглую, неуклонно, —
Смерть, слабая на передок,
Впустит тебя в своё половое лоно.

Оглядишься — ну и живи себе дальше, живи, —
Там не больше, не гуще и не медовей ада,
Чем во всяком теле, заквашенном на крови.
Зато ждать-догонять ничего, никого не надо.

Ждать-догонять — скучнейшее из мирских зол.
У смерти, в самом нутре, этого, кажется, нету…
Так что, ребята, я покурить себе вышел-пошёл.
Не будьте суеверны, не подбрасывайте монету.

3

будет ли сокамерник у меня?
пошлёт ли его Господь?
мой дух не просит огня
пищи не просит плоть
язык не просит воды
разум теряет нить…
зеркальце —
дерзаю просить


Кокаин

вмазывается мне в ноздри, глубоко в ноздри
снежная передоза — мелкий сухой кокаин
стою в переулке один, совсем один
смотрю вверх на звёзды

там влюблённые папа и мама танцуют вместе поныне,
там хороводы — братьев, кузенов, кузин, сестёр
клепсидры там не существуют: в пустыне
истеченьем часов занят только костёр, костёр

на каждой звезде — свой отдельный огонь пылает,
и там, где прочерчиваются — скачкáми — границы костра,
чёрный мускул Вселенной поигрывает-играет —
всегда играет, но кажется — что лишь с вечера до утра

ночь — иногда отрада, но чаще, конечно, пытка
жадно вдыхаю снежный неразбодяженный кокаин
Земля, пустая колыска, зыбкая моя зыбка
я сам себе пленник, я сам себе паладин



III

ПТИЦЕГОЛОВЫЙ ТОТ


Поэту, переставшему быть таковым 20 лет назад

он сказал: я чувствую себя с бабами за то виноватым,
что не чувствую с ними себя, как с тобой
я сказала: ma chérie, скидывай найковые свои латы,
натягивай треники — и откатись куда-нибудь на постой

на кухонный, нудный постой, в диванное стойло,
какое не пожелаю даже аспидному врагу
коль надорвал пупок, носи свою грыжу достойно —
жуй, дружок, что дают, — и никаких гугу



Фотография 1963 года

Памяти Иосифа Бродского

1

застыл на балконе: с профилем Феба,
руки — в карманах, стопы — вовсе не на пуантах
а всё равно видно: он — держит на себе небо
а всё равно видно: он — из породы атлантов

чёрно-белая фотка: улица-дура
внизу копошится жужелицей в житейской жиже
ну да, Литейный: винегретная архитектура
ну да, Литейный: к Большому дому поближе
а к небу, не случайно упомянутому выше, —
всё равно всего ближе — без балды и без стёбов
а вокруг — балконы, чайки, карнизы, голуби, крыши —
родные, питерские — никаких небоскрёбов

2

жутко глядеть на этот хрупкий ржавый балкон
того и гляди — сорвётся, сорвётся
причём — где гарантия, что вверх, а не вниз
а летящий — вот этот парень, именно он, —
не зацепится ведь ни за какой карниз,
честно убьётся

…но пока — он стоит на балконе, словно бы невесом,
словно бы бестелесен, —
на берегу чухонских пустынных волн,
что, в распевке сиротских своих заунывных песен,
набегают по две, по три, по четыре

но пока — он у себя дома, в своей квартире,
и одесную — Нева-протока колобродится тут,
и сфинксы, словно тюлени, плывут

балкон: летящий домик девочки Элли,
и канзасский ураган (hurricane) пока набирает силу
а в Келломяках соратницы-ели, ингрийские ели,
напрасно вымаливают изгою колыбель-могилу

взлететь или рухнуть — в целом одно и то же
балтийское небо — как на засвеченной плёнке
да мало ль на что это небо бывает похоже
но чей-то образ — незримый, тающий, тонкий
защищает пока от всего, что позже


Наложница


1

В твоих полтавских — то бишь татарских, турецких,
в твоих — не отмазывайся! — половецких палатах —
смарагдов, алмазов, серебра-злата — с верхом богато.
Наложниц — их в браму, они же — обратно в хату.
На что тебе эта, ещё одна?

«Мой пан ясновельможный! Гетман! Гони ты её поганой метлою!
Цю гидоту-хазарку с глазами, что адскою, глянь, смолою!
А не то я сама разъярюсь-раздухарюсь — я же её урою!» —
разошлася в подворье любимейшая жена.


2

Ты возлёживал, ясновельможный пан, — и бровью лениво двигал…
Соображал ты с великой натугой, не сказать чтобы мигом…
И твой чуб густой сполз на давно потухший чубук…

И не то чтобы чёрный рот дорогой, как нарыв, дружины
прибавлял бы тебе в волосья седины,
и не то чтобы женский ум удивил бы вдруг…
Да и рот бабы приблудной — не мог прибавить забот…
Когда баба красива — это не лишний рот.

Но рот хазарки хотел разделить с тобой твою рідну мову.
А ты, гетман, не верил ни единому её слову.
3

И ты гаркнул тогда: «Эй, казаки-нукеры!
Примите, орлы, целесообразные меры!
Эта жинка, Марина, — жидовской, наверное, веры —
только зря тут смущает народ!
Не боится она христианского Бога!»

…Вот Петро — с оттяжкой, с оттяжкой — в две плётки её дерёт…
А хазарка лежит, как сука, у твоего порога.
Ну, кровью похаркала — ну, не сказати, щоб дуже много...
И холера её не берёт.

4

Знайшла вона собі десь хустку і плахту,
несе незрозумілу тобі вахту:
навіщо їй коси? навіщо намисто?
навіщо їй чужа доля і чуже місто?

Пішла вона собі в городи щось сіяти, копати,
та пісні твої, гетьмане, краще твоєї дружини співати:
«Ой, та не лай мене, рідна моя мати!..»

А то пішла собі, з власної волі, до ближнього гаю —
співає, співає, співає, співає,
так красиво, що сама себе забуває,
і голосом сильним перекриває
будь-який пташиний грай:

«В’ється, наче змійка,
Неспокійна річка,
Тулиться близенько
До підніжжя гір;
А на тому боці —
Там живе Марічка,
В хаті, що сховалась
У зелений бір».

I полюбила її українська мова...
A ти, пане, даремно її не гукай!
Та жінка не скаже тобі жодного слова...
Чубчик — чи вус — на свій поц намотай!


Мышечный орган

говорить языком человечьим — всё позорней, трудней
а на птичьем, на птичьем, на птичьем — мне пока не по чину
появись, ангел мой добрый, средь трудов и дней,
разъясни причину

нас учили прихвостни Эскулапа-Асклепия,
нам внушали: язык — это мышечный орган
и вот, как следствие такого нелепия,
язык от сути своей небесной оторван
оторван с мясом небесным, вырван с корнем небесным,
обвис циферблат, как на шедеврах Дали, подтекает…
и выцветает ландшафт — с подтекстом, для языка лестным,
и воплотиться в молчании призывает


***

У Вирджинии Вулф лежали в карманах камни.
У Перси Шелли — книги: Софокл и Китс.
Преобладали рыбари и пейзане
В толпе перепуганных лиц.

Вирджинию Вулф во зелёном саду схоронили.
А Перси Шелли — на бреге морском сожгли.
Перед тем их трупы от груза освободили…
Но разгадку — не извлекли.


Глина

глина голубая, глина белая
я дудку из тебя вылеплю-сделаю

глина свежая, глина живая
погружаюсь в тебя, никому не жена я

глина нежная, небесная незабудка
я в тебе по горло, сама себе дудка