2014 №8

Потом это вспомнилось — невзрачный серый день, конец лета или начало осени, точно уже не определить, слишком долго хранилось в памяти ничем не выдающееся событие. Был дождь — внезапный, яростный, едва не сорвавший все планы. Задумывалась поездка на берег Угры, где в синеватой сосновой тени прятались деревянные домики — база отдыха, турбаза или кемпинг, одно из этих торжественных названий. Ливень стих мгновенно, как и начался, и мотоцикл летел по влажному асфальту, красиво и опасно наклоняясь на поворотах. Раиса (тогда ещё в паспорте было это смешное устаревшее имя) цеплялась обеими руками за талию Джонни (по-настоящему обыкновенного Евгения) и испытывала восторг от лихого мелькания сосен, дорожных столбов и синих вывесок с названиями деревень и одновременно острый дискомфорт от бьющего в лицо ветра. Собираясь на Угру, Джонни надел ей на голову шлем, но не опустил стекло. Вероятно, он полагал, что любой нормальный человек знает — стекло необходимо опускать. Но Раиса тогда села на мотоцикл впервые в жизни и не представляла, что ветер будет колошматить её голову в шлеме с поднятым стеклянным забралом безжалостными боксёрскими ударами, что ремешок вопьётся в горло, что рот и нос забьёт ледяным вихрем... Четверть часа Раиса ехала, зажмурив в ужасе глаза и задыхаясь, и только потом догадалась одной рукой опустить чёртово стекло.
Что ещё было в этом дне, кроме скучающей московской семьи, блуждающей без дела по базе отдыха или кемпингу? Сторож базы, глуповатый человечек, который пошёл за штопором и вернулся через полтора часа, когда Джонни уже откупорил винную бутылку ножом. Острый запах влажной сосновой хвои и рыжие иголки, нападавшие на дощатый столик. Раиса перебирала хвоинки на столешнице и лениво болтала с московской семьёй. Мы здесь живём уже вторую неделю, сказала жена, изящная, тонкая в кости, русоволосая.
— Наверное, скучно? — спросила Раиса.
— Сначала было весело, — ответил муж. — Здесь сразу пять семей отдыхали. Пляж, волейбол, рыбалка, грибы. Каждый вечер — шашлык. А потом все уехали, кроме нас...
Мужу было на вид лет тридцать с небольшим, Раисе он казался дряхлым дедом. Много лет спустя Раиса (то есть уже Регина) нашла в памяти его волнистые волосы, красивый разлёт плеч, глаза цвета мокрого гранита. И фамилию.
— Знаешь, как их фамилия? — спросила Раиса, когда Джонни в одном из деревянных домиков базы налил ей вина в чайную чашку.
Чашки прилагались к домику вместе с надбитыми стаканами, помятыми кастрюлями, шершавыми, как напильники, одеялами и — самым главным, ради чего Джонни привёз сюда Раису, — узкой кроватью с провисшим матрасом.
— Как? — спросил Джонни, отпивая вина и одновременно снимая с плеча Раисы лямку чёрной маечки.
— Белоцерковские. Она зовёт мужа «Господин Белоцерковский», а пацана — «Белоцерковский» с именем и отчеством.
— Психи, — заключил Джонни.
Поставил чашку и припал поцелуями к груди Раисы. Проходивший мимо мальчик из психической семейки замедлил шаг, заглянул в открытую нараспашку дверь домика. Раиса показала ему язык, потом мягко отстранила Джонни, встала и прикрыла дверь.

Фестиваль «Мир гитары» открывался через два дня, и Регина должна была поторопиться к его началу. Иначе редактор отдаст материал Кочеткову, понимающему в современной музыке не больше, чем питекантроп в цифровом телевидении, или Рощиной, не имеющей даже зачатков литературного стиля. На автобусной станции городка, куда Регина ездила для интервью с некогда знаменитым композитором, а ныне — довольным судьбой пенсионером, ей сообщили, что последний автобус ушёл час назад.
— А как же теперь быть? — спросила она растерянно.
Не билетёршу за мутным стеклом, конечно, а самоё себя. Можно было, конечно, вернуться к радушным композитору и его жене и переночевать у них. И даже с редактором договориться о «Мире гитары» по мобильнику. Но пыльные улицы городка и домик композитора, увязший в кустах шиповника, как изюминка в пышной булке, слишком напоминали Регине её захолустную малую родину. По таким же неасфальтированным улицам она ходила в школу. В таком же доме с шиповником и жасмином она жила со вторым мужем. К чёртовой матери, подумала Регина и решительно пошла от автостанции и вереницы таксистов, которые смотрели на неё каннибальскими глазами. Почти сразу удалось остановить на шоссе попутную машину. Отец Регины назвал бы эту машину «самой опасной для жизни» — тяжёлая фура, дальний рейс, молодой и бойкий водитель.
— Конечно, подброшу, какой вопрос! — весело сказал водитель. — Такую девушку да не подбросить!
Через десять минут он уже начал спрашивать, живёт ли Регина в том городе, куда так спешит, замужем ли она, кем работает, есть ли у неё дети, как она относится к свободной любви. Регина смотрела на яркие облака, толпящиеся в ослепительно синем небе, посмеивалась и отвечала честно: живу, была два раза, журналист, один сын, а что такое свободная любовь? Она представляла себе, какие лица были бы у матери, отца и второго мужа, если бы они видели её сейчас.
— Бабе под сорок, а ведёт себя как малолетка! — кричал отец три года назад, когда Регина объявила, что уезжает жить в областной город, где нашла себе работу и сняла однокомнатную квартиру.
— Ты посмотри, как она ходит, — с омерзением проговорила мать. — С плеером! С плеером и с рюкзаком! Молодую из себя строит!
Почему-то рюкзак и плеер вызывали особенную неприязнь.
В прошлом месяце Регине не хотели продать банку пива в супермаркете.
— Вы шутите? Мне тридцать семь лет, — сказала она.
Отёкшая тётка на кассе, наверняка ровесница Регины, посмотрела пристально и ворчливо ответила:
— Вам проще, вы при покупке, я при продаже, столько народу, вот теперь я вижу, что вам не восемнадцать...
— Женщина, а вам лет семьдесят! — мстительно крикнула стоявшая поодаль девчонка, которой тётка так и не продала пачку сигарет.
Регина, вспоминая этот эпизод, засмеялась, чем обидела водителя фуры.
— Вырасти в детдоме — смешно, по-твоему? — спросил он.
— Нет, что ты. Я вспомнила, как пугала сына в детстве: «Не будешь есть кашу, сдам тебя в детский дом!»
— Вот. Ты этим пугала, как Бабой Ягой, а я там вырос... А сколько лет сыну?
Регина не стала шокировать юношу с трудным детством. Ответила — восемь, превратив второкурсника во второклассника. Люди принимают гладкую ложь легче, чем шершавую правду.

Как писали в старых романах — ничто не предвещало беды, подумала Регина, тормоша Артёма за плечо и приговаривая: «Вставай, эй, вставай, мне на работу пора!» Фестиваль был как фестиваль, Регина немало повидала их за последние три года. Единственная беда, какую могло принести в мир сие событие, — это отходы человеческих организмов, оставленные любителями гитарной музыки вокруг здания выставочного холла. Городские власти предоставили холл для «Мира гитары», не отремонтировав предварительно туалеты. Музыкантам, отыгравшим свои партии, тоже пришлось бегать в заросли сирени. Может, знакомство во время низменных поисков «кабинета задумчивости» и заложило негативную основу, предполагала Регина.
— Девушка, не подскажете, где здесь туалет? — спросил Артём.
Регина объяснила ситуацию и спросила, изображая шкурный журналистский интерес:
— А вы ведь соло-гитарист группы «Серые ангелы?»
Группа с претенциозным названием совершенно не интересовала Регину. Со всеми, кто был ей нужен для интервью, она договорилась по телефону ещё вчера, память её диктофона была плотненько набита остроумными беседами с испанской звездой первой величины, с экзотическими виртуозами гавайских укулеле, с отечественным исполнителем Баха и Моцарта на электрической бас-гитаре...
Артём притягивал её с самого начала. Не как соло-гитарист малоизвестной столичной группы, а как индивид противоположного пола. Изящные кисти рук, явно никогда не державших лопаты, топора или оружия. Многочисленные металлические цепи, амулеты и кресты, украшающие загорелую грудь с весьма небогатой растительностью. Чёрная куртка-косуха внакидку на красивых, нисколько не брутальных плечах. Ярко выраженная и жирно подчёркнутая мужественность была неприятна Регине. Особенно с момента развода со вторым мужем. Тот даже вилкой не пользовался, ел с ножа, считая это очень мужественным.
— Можно взять у вас интервью? Я корреспондент «Приокской недели».
— У меня или у всей группы?
Артём был так счастлив вниманию корреспондента, что даже о насущной потребности организма забыл. У группы тоже, но мне хотелось сделать акцент на молодых музыкантах, ответила Регина, хихикая в душе.
— Пойдёмте, я отведу вас туда, где имеется нормальный туалет, и по пути обозначим тему беседы...
В двух шагах находился офис Регининой редакции, где вечером лишь охранник, лениво кивнувший Регине, пил кофе и таращился в ноутбук. Регина проводила рок-юношу до пункта назначения и сама посетила дамскую комнату по коридору напротив. Зеркало над раковиной отразило её обыкновеннейший облик: бледное лицо, серые пятна усталости под глазами и сами глаза — серые, без изысканных оттенков, светло-пепельные волосы до плеч, медальончик в виде ящерки поверх чёрной футболки. Ничего особенного нет в моей внешности, подумала Регина, кроме самой выдающейся черты. У меня нет возраста и характера.
— Блин, башка раскалывается, — конечно же, было первой фразой Артёма.
Сколько раз я слышала это от любовников на одну-две ночи, подумала Регина. И всё равно, количество подобных фраз, слышанных от второго мужа, превышает оное от любовников примерно в таком соотношении, как население России население Нидерландов. Уровень моей любовной активности можно оценивать этой стереотипной мужской утренней фразой.
— Пива или кофе? — спросила Регина, стоя в дверях.
Ни романтической сорочки с кружевами, ни ещё более завлекательной мужской рубашки на голое тело. Она одета на работу: джинсовая юбка, голубая блузочка, джинсовый жилет, в кармане которого торчит мобильник с ненавистными для родителей наушниками. Лицо подкрашено, волосы безыскусно падают на плечи.
— Какие у тебя волосы красивые, — сказал Артём в середине ночи, когда они курили при свете ночника и запивали дым остатками отвратительно горького аргентинского вина.
— Я никогда в жизни не ходила в парикмахерскую, — с усмешкой ответила Регина. — Когда они отрастают длиннее, чем мне надо, я просто связываю их в хвост и подрезаю кончики.
— Ты любишь поступать не как все люди, да? — спросил Артём.
И протянул ей ладонь для пожатия:
— Очень приятно познакомиться, мадемуазель. Я из одного дурдома с вами.
Меня уже не заморочишь никакими дружескими пожатиями, никакими придыханиями в пиковые моменты: «Мне ни с кем никогда не было так...» Моё лицо не выдаёт истинного возраста. Мне не двадцать пять, как Артёму, не тридцать семь, как написано в моём паспорте. Мне девяносто, а может, сто двадцать — столько информации о мужчинах хранит моя память. Иногда мне кажется, что я интимно общалась с вами всеми — царём Соломоном, Калигулой, Цезарем Борджиа, Наполеоном. И знаю ваши смешные и нелепые ужимки наизусть.
— Пей, — Регина сунула в руки Артёму ледяную банку. — Только не надо восклицать: «Дай бог тебе здоровья!»
Артём удивлённо посмотрел на неё и засмеялся.

Розовое на небе уступило место золотому и синему, но остатки румянца всё ещё горели над самыми высокими шпилями, башнями и антеннами. Асфальт с утра полили, и солнце сверкало на нём между редкими автомобилями, подобно лужам жидкого золота. Большинство работающего народа давно умчалось в центр города. Воздух очистился от выхлопных газов и покачивал вверх-вниз флюиды цветов на клумбах, гроздьев сирени, мокрого асфальта.
— Красивый у тебя район, — сказал Артём.
— Это окраина, — отхлебнув глоток цикория, сказала Регина. — Здесь много зелени, но никаких достопримечательностей и старинных раритетов.
— Не очень-то я люблю древние камни, — ответил Артём. — А вообще, я предпочёл бы жить в Питере, в каком-нибудь дворе-колодце... мне часто бывает грустно, а те дворы хорошо подходят к грустным мыслям.
— Чтобы окончательно свихнуться от тоски? — усмехнулась Регина. — Тебе положить ещё омлета?
— Ага, — охотно согласился он.
Вихрем хорошего молодого аппетита со стола уже были снесены сосиски, омлет с помидорами, сыр и полбанки острой закуски «тёщин язык», коей доброхотно снабжали Регину родители.
— Может, тебе блинчиков пожарить? — спросила Регина, вспомнив вечный зверский голод своего сына.
— Наверное, в следующий раз, — смущённо сказал Артём.
Регину внезапно так кольнуло это смущение, эта сохранившаяся способность стесняться, вроде атавистического хвостика, с которым рождаются иногда люди. Она встала, обняла Артёма за шею и поцеловала в макушку. Он немедленно схватил её в объятия и поволок в комнату. Кто из двоих задел во время падения на кровать телевизионный пульт — неизвестно. Телеврачи и телемошенники дружно закричали Артёму в спину об опасности вензаболеваний — тщетные, бессмысленные предупреждения для двух раскалённых организмов, отвергающих любую рациональность. Приземлись за окном инопланетный корабль или взойди в небе ядерный гриб, Артём не снизил бы темпа, Регина не ослабила бы хватки.

— Тебя на работе расстреляют, — сказал Артём, выковыривая из кармана зажигалку.
— Это я просто так сказала, — засмеялась Регина, — чтобы тебя разбудить. У меня свободный график. Главное, сегодня к четырём сдать статью о «Мире гитары». Фотки я скинула им по «мылу».
— Когда ты успела? — Артём прикурил сигарету и протянул ей.
— Ты был в глубоком сне. Я ведь всегда просыпаюсь в пять утра, где бы и как бы ни провела ночь.
— О, а я ни сова, ни жаворонок. Мне надо проспать восемь часов, в какое время суток — неважно. Слушай, мне со вчерашнего вечера кажется, что я видел уже этого скорпиона.
Регина посмотрела на чёрный фетиш на своей левой груди, вытатуированный во время беременности назло врачам, родителям и первому мужу, и застегнула голубую блузку, созданную китайцами, слава богу, из немнущейся синтетики.
— Думаю, немало народу татуирует на себе свой зодиакальный символ. Достаточно трафаретно.
— Нет, я видел именно так — у девушки, на левой груди... почему ты не куришь?
— Я вообще-то не курю. Иногда балуюсь. Сейчас потяну два раза и отдам тебе.
— Ты и пьёшь мало, я заметил. Когда мы сидели с нашими в отеле, ты почти не пила.
— Просто я не очень люблю пиво. Это не мой напиток.
Она перешла в кухню, и тут ей позвонил редактор, спросил, удачно ли прошло интервью, когда будет готова статья. Регина отвечала, а рок-юноша обнимал её сзади за талию, втыкал подбородок ей в плечо, заворачивал вверх джинсовый подол — весь набор щенячьей первоначальной влюблённости, который одинаков у мужчин любого возраста, профессии и даже темперамента.
— Регинка. Пошли в ж… этого старпёра. Поехали на пляж.
Она положила трубку и строго посмотрела на соло-гитариста группы «Серые ангелы».
— Если ты планируешь пляж, тебе придётся подождать, пока я допишу и отвезу статью.
Мальчик послушно согласился подождать. Наверное, был хорошим сыном и хорошим учеником в школе, подумала Регина, включая ноутбук. Впрочем, хорошие ученики часто становятся бунтарями и первыми нарушителями всех и всяческих запретов. Я сама из этого сорта. Скорее всего, он был никаким. Русский, математика — три, история, география — четыре, музыка, физра — пять.
— Если хочешь, посмотри телик, возьми в холодильнике пиво, — сказала Регина. — Веди себя как дома, но не забывай, что ты в гостях.
Мысли и желания её были приятно размяты и слабы, под стать телу. Рок-любовник пробудет в городе ещё три дня — «Серые ангелы» подписали договор о концертах в нескольких ночных клубах. Три дня я вытерплю, если, конечно, он не подцепит какую-нибудь другую журналистку или фанатку нынешним же вечером. Вытерплю эти щенячьи нежности и стандартные восторги-стоны-комплименты. Если можно было бы употреблять мужчин сразу, без шуршащих обёрток, в которые упаковала их цивилизация, я бы не использовала глагол «вытерплю», а думала бы «поблаженствую».
— А я? — спросил Артём минут через двадцать, заглянув через плечо Регины. — Ты у меня не взяла интервью! Обещала и киданула, да?
— Хорошо, — Регина отложила ноутбук в изножье кровати. — Принесёшь пива — возьму у тебя интервью.
Артём побежал на кухню, принёс, открыл банку, облил руку Регины пеной и сам же эту пену слизал.
— Ваше полное имя, сэр? — спросила Регина, нажимая кнопку диктофона.
— Артемий Павлович Белоцерковский.
Регина посмотрела на него таким долгим взглядом, что лицо у Артёма снова стало тем же трогательным, несовременным, смущённым, он повторял: «Ну, ты чего? Почему ты так смотришь?».
Она выключила диктофон, попросила с улыбкой: «Прикури мне сигарету» — втянула дым. Ей живо вспомнились ощущение ветра, бьющего в не закрытый стеклом мотоциклетный шлем, рыжие сосновые иголки на дощатом столе, изысканная столичная дама, которая звала мужа: «Господин Белоцерковский», а девятилетнего сына «Артемий Павлович». Внешность родителей отпечаталась в памяти очень чётко, а образ мальчика Регина не могла восстановить, разве что взгляд, которым он посмотрел из-за двери на то, как Джонни целовал её плечо и скорпиона на левой груди.

Расставание в троллейбусе — самое отвратительное из существующих в мире. Сидящие и стоящие вокруг в скрипучем стеклянно-металлическом катафалке пристально наблюдают, понимающе и ехидно кривят рты. Зависть, лицемерие, ханжество и прочие пороки руководят людьми, наблюдающими бесплатное шоу «расставание любовников в троллейбусе». Хуже всего было то, что Артёму следовало выйти раньше, чем Регине.
— Свернёшь направо от остановки и сразу увидишь свою гостиницу, — сказала Регина ровным голосом.
Она смотрела не в лицо Артёму, а в зеркало косметички, которую распахнула стоящая перед Артёмом женская особь. Зеркало отражало лица Регины и Артёма — он целует её своим стеснительным поцелуем в висок около глаза, её кожа слегка сместилась от прикосновения, проявились невидимые обычно морщинки. Весь троллейбус видит, что «девушка» старше парня минимум лет на десять. Все завистливые, лицемерные, ханжеские рожи понимают, что странная пара провела вместе одну случайную ночь и сейчас расстанется навсегда.
— Ну, давай! — сказала Регина и подтолкнула Артёма в спину.
Он выпрыгнул на тротуар, успел помахать рукой. Рожи наблюдали и констатировали молча, со злорадными улыбками — а номер телефона-то он не спросил! Регина отвернулась от машущего Артёма и с непроницаемым лицом надела наушники. Можете повторить любимую сентенцию моих родителей: «Бабе под сорок, а ведёт себя как малолетка!» Можете написать её в виде рекламного слогана длиной во весь троллейбус. Мне безразлично.

— Я думала, мой муж мне давно надоел, — томно-расслабленным голосом проговорила Юленька, — а когда он уехал в Турцию, на меня как накатило... вторая волна любви, честное слово! Я его ждала, прямо как Ярославна...
— Как же ты его отпустила одного? — замирающим голосом, в котором явно слышались троллейбусные зависть, лицемерие, ханжество, спросила Рощина.
— Его фирма оплачивала лучшим сотрудникам... разве от халявы отказываются? А сама я ехать не могу, на нас кредит висит...
Регина проскочила мимо беседующих как можно быстрее. Их голоса всегда казались ей липучими и слащаво пахнущими, как детская жевательная резинка. Они тебя не любят, говорил редактор. Считают, что ты слишком умная, слишком надменная, не ходишь с нами на корпоративы. А самое главное, я не замужем и не плачу кредиты за квартиру, машину, мебель, с усмешкой отвечала Регина. Редактор был свой мужик. Единственный, кого Регина считала бы достойным любви, если бы ему не было за шестьдесят.
— Не страшно, что за шестьдесят, — прокомментировал как-то он сам, — страшно, что уровень мужских гормонов давно ниже уровня мирового океана...
Статью о «Мире гитары» он похвалил. Фотографии уже отредактировали и подготовили, можешь посмотреть, я сам отобрал лучшие. Регина взглянула на экран и увидела испанского суперстар, с сакральной хмуростью гладящего струны, гавайских весельчаков в цветах и ярких рубахах, отечественного рок-идола в обаятельном прогибе назад с гитарой на весу и... Артёма Белоцерковского, застенчиво улыбающегося, от чего Регина ощутила постыдную дрожь в нижней части организма. Как выражались библейские авторы, «в чреслах». Фотография была сделана в гостиничном номере, где Регина выпивала с «Серыми ангелами», до того, как уехала домой с Артёмом и бутылкой мерзкого аргентинского вина. Она сфотографировала его просто так, а сбросила по мылу, наверное, нечаянно.
— Эту тоже берёте? — спросила Регина равнодушным тоном.
— Игорь выбрал. Сказал — хоть одно молодое лицо. «Мир гитары», а персонажи сплошь климактерического возраста... непорядок.
Регина кивнула и, взяв задание на завтра, поехала домой. Жевательно-резиночные взгляды проводили её, до самой остановки Регина чувствовала и тащила за собой этой липкий хвост.

Дверь квартиры была не закрыта на замок, из кухни обдавало жарким ветром жареной картошки, которую во всём свете только Элька готовила с укропом и тмином. Эля Фатова не была прописана в квартире, имела своё неплохое жилище на другом краю города, но ключ от Регининой квартиры носила на своём брелоке уже два с половиной года, как и Регина — ключ от квартиры Эли. Обмен ключами произошёл сразу после реального знакомства (а до того была виртуальная дружба, длившаяся пару месяцев). Когда Регина и Эля вспоминали свою первую встречу, первая презрительно хохотала, а вторая улыбалась нежно-развратной и слегка смущённой улыбкой. О, это смущение, то, что приводило Регину в растерянность и насылало дрожь в её чресла.
Впервые созвонившись и встретившись в цветущем весеннем сквере, искательницы приключений приобрели две банки слабоалкогольного коктейля, уселись на лавочку и стали беседовать о жизни так просто, словно знали друг друга со дня рождения. Если учесть скорость, с какой Регина прежде убегала от женщин, вмиг вспыхнувшая дружба была вдесятеро удивительнее. К девушкам подсели два парня, гораздо моложе не только Регины, но и Эли (а она пришла в мир на десять лет позже внезапной подруги).
— Девушки, может, в кафе посидим?
Регина немедленно согласилась, подав дурной пример Эле. Регинино отсутствие страха и комплексов привело четырёх молодых людей из кафе в гостиницу, на гигантское ложе из двух составленных вместе кроватей, всех вместе в одну ванну...
— Меня один приятель зовёт «застенчивая шлюха», — созналась Эля в ванне.
— Ну, шлюха, и что? — серьёзно спросила Регина. — Кому от этого плохо, если посмотреть философски?
С того памятного дня Эля изменила угол взгляда на мир, а Регина приобрела первую после долгого перерыва подругу. Ритуальный обмен ключами не означал пошлого «я — тебе, ты — мне». Элька пришла и нажарила картошки просто потому, что ей стало скучно.
— У тебя столько тарелок было в раковине, — сказала Эля, — как будто в гостях был эскадрон гусар летучих.
— Одно голодное существо мужского пола моложе двадцати пяти равно целому эскадрону, — ответила Регина.
— Наследник, что ли, приезжал? — Эля накладывала картошку, перекатывая сигарету из правого угла рта в левый.
Регина махнула рукой. Лень было рассказывать. Картошка благоухала, дым от Элиной сигареты улетал в окно, в синее небо, которое расчерчивал пушистой линией далёкий самолёт. В безмятежные летние дни не стоит говорить о случайных, бессмысленных, нечистых связях.
— Завтра я еду в Тарусу, на цветаевский фестиваль. — сказала Регина. — Автобус идёт в семь сорок... и неизвестно, сколько пробуду там. А дальше — выходные. Хочешь, в субботу завалимся в клубешник какой-нибудь?
Эля кивнула радостно.
— Я и сейчас хотела тебя на пляж вытащить.
— Что вас всех потянуло цеплять заразу в грязной воде, проклятой САНПИНом?
Эля не успела спросить, кого — всех? Домофон засигналил с надсадным хрипом, который получался у всех пришельцев, не знакомых с характером старой западающей кнопки.
— Это кого дьявол принёс? — удивилась Эля.
— Кто там? — спросила Регина, уже предчувствуя ответ.
— Артемий Павлович Белоцерковский.
Сказать, что Регина не обрадовалась, было бы лицемерием. Предвкушение сладкой ночи, прыжки адреналиновых чертей в крови, сознание, что ты запала в чужую душу, — приятно, что ни говори. Если бы не сопутствующие радостным эмоциям предметы из багажа жизни: будущее расставание, забвение, физиономия, горящая от презрительных пощёчин судьбы.
— Это кто? — бесцеремонно спросила Эля, рассматривая снизу вверх высокую фигуру в кожаной безрукавке на голом торсе и кожаных же брюках со шнуровками.
— Её бойфренд, — в тон ей ответил Артём и погладил Регинину талию сзади.
Она аккуратно увернулась и спросила:
— Ты голодный? У нас картошка осталась.
— Конечно, — Артём сел на Регинино место и пропихнул ноги под стол (Эля со смесью юмора и ужаса на лице проследила за этим движением). — Жрать хочу, как псина. Пацаны в гостинице все в расслабухе, репетировать не собираются, до девяти вечера я свободен, как сопля в полёте. На пляж-то поедем?

— Откуда ты выкопала этот артефакт? — Эля смогла задать вопрос, катавшийся раскалённым орехом у неё во рту, только когда Артём пошёл к пляжному киоску за пивом.
— На фестивале «Мир гитары»... О, ну не смотри на меня, как монахиня, узревшая настоятельницу с гаванской сигарой во рту! Я имею право выбросить избыток гормонов?
— Конечно, имеешь! Наоборот, замечательно! По-моему, он очень прикольный.
— Молодой организм в кровати — это всегда прикольно. За три дня он отодвинет мой климакс ещё лет на пятнадцать.
— Дура ты, какой климакс... а почему на три дня?
— Его группа будет выступать в нашей дыре три дня. Потом уедут в Белокаменную.
— А сколько ему лет?
— Не знаю. Я не спрашивала. И он меня не спрашивал. Хочешь отбить?
Элька засмеялась, откинувшись на песок. Посторонним не было бы понятно это веселье, и Артём, принесший три запотевшие бутылки, тоже не понял. Эля предпочитала мужчин от тридцати до сорока, тех, у кого на груди и животе буйная шерсть, а не чахлая поросль, как у Артёма. Регина всегда говорила с преувеличенным ужасом: «Мои жуткие ровесники?! Я всегда жалею, что не перестреляла их всех в детстве из рогатки!»
— Девки, хватит жариться, — сказал Артём. — Быстро пейте пиво и поплыли до буйков.
Эля не умела до буйков. Она совсем не умела плавать. Вошла в реку и села у самого берега так, чтобы вода покрывала её тонким слоем. Некоторое время она могла наблюдать за Артёмом и Региной, плывущими среди многочисленных чужих тел. Потом они затерялись в толпе и расплющенном в зелёных волнах радостном солнце.

— Достань из красного пакета мои труселя, пожалуйста, — попросил Артём.
Без зазрения совести снял мокрые плавки и выжал их. Элино лицо снова поплыло в нежно-развратной улыбке, и она показала Регине большой палец.
— Совсем обнаглели, при народе трясут хозяйством, — злобно сказала дама в малиновой панамке. — Здоровый жеребец, не стыдно тебе?
— Нет, не стыдно, — сказал Артём.
Он уже оделся и лёг рядом с Региной.
— Родители в детстве не научили приличиям?
Он ответил, глядя в небо и поглаживая Регинин живот:
— Мои родители говорили — что естественно, то не безобразно.
Эля прикурила две сигареты, протянула одну Артёму, из другой потянула дым так яростно, что Регина сразу поняла — Элька нервничает. Она ещё не умеет спокойно относиться к безапелляционным суждениям, хамским поступкам, самодовольным и самоуверенным обывательским рожам.
— Девушка, а можно не дымить на людей? — воскликнула пышно-белая подруга дамы в малиновой панамке.
— Давайте перейдём на другое место, — сказала Элька и вскочила было, но Регина удержала её за руку:
— Не поддавайся на провокации климактерических истеричек.
Артём засмеялся, уткнувшись лицом в Регинин бок. Смеялся и гладил её бедро, целовал её шею. Дамы вскочили и подхватили с песка свои коврики, пакеты, глянцевые журналы.
— Тошно смотреть! — бросила через плечо пышно-белая. — Небось проплачивает ему за сексуальные услуги...
Регина и Артём захохотали дружно, а Эльку трясло от ярости, хотелось запустить в жирные спины пустой бутылкой.

Поехать на концерт «Серых ангелов» в клуб Регина отказалась. Она уже видела их выступление — не далее как вчера, на «Мире гитары». Ей завтра рано вставать. У неё, кажется, обгорели плечи, как бы не поднялась температура... Она отказывалась лениво, не глядя в расстроенное лицо Артёма, и крутила в голове совсем иные причины.
Она хорошо помнила то время, когда была в роли Артёма и упрашивала Сергея Олеговича, тогдашнего своего учителя литературы, пойти с нею вечером погулять. Что такого, просто погуляем, вечерами темно. Просто посидим в парке у памятника Пушкину. Почему нельзя, если я у тебя уже ночевала три раза, если ты всё равно на мне женишься. Сергей Олегович лениво отказывался, смотрел в окно на верхушки деревьев школьного сада, высвобождал ладонь из руки Раисы (тогда ещё Раисы!) — точь-в-точь как Регина делает это сейчас.
Он не обманул, женился на Регине спустя полгода, когда ей исполнилось восемнадцать. Ничего не нарушил в глазах общества, кроме одного — научил Регину лениво отворачиваться и конструировать благообразные декорации для неприятной лжи. Всему плохому учат людей старшие, взрослые, опытные.
«Я даже лучше поступаю, — оправдала себя Регина. — Артём ведь не такой молоденький, как я тогда была».
Кстати, сколько ему лет?
Она не спросила, потому что уже было такое, тоже с Сергеем Олеговичем: «А сколько вам лет?» Невинный вопрос во время невинного «медленного танца» на школьной дискотеке.
— Двадцать семь. А тебе сколько?
— Семнадцать.
— Не очень-то подходяще, тебе не кажется?
Артём, безусловно, тоже спросит: «А тебе сколько?», и ему ответ может показаться мало подходящим.
Печальные мысли осаждали Регину весь вечер и подбивали её на глупости, слабости и пакости. Сделать сентиментальный звонок родителям. Или послать злорадный е-мейл нынешней жене Сергея, заведующей районным отделом образования. «Здравствуйте! Это Регина (Раиса) Королёва. Первая жена вашего мужа. Хотелось бы пообщаться с вами, хотя бы виртуально. Ведь у нас с бывшим супругом прекрасные отношения. Мы иногда даже занимаемся сексом по скайпу. Когда вы уезжаете на областные семинары руководителей».
— А что? — сказала вслух Регина. — Это даже не ложь!
Она ограничилась тем, что переставила в мобильный симку, которую использовала только в Москве, набрала домашний номер сослуживицы Юленьки и сказала кукольным голоском: «Алё, а Валеру можно? А вы кто? Его жена? Передайте, что звонила Таня, с которой он отдыхал в Турции!» Хулиганская выходка дала Регине десять минут здорового смеха и прогнала дурные мысли, навеянные Артёмом. Всё встало на свои места — прошлое, настоящее, люди, предметы, идеи. Артёму хочется порезвиться, здоровое поведение молодого существа. Он не знает или не умеет (а половина людей на свете не умеет) осязать последствия внезапных эмоций. А я умею. Я — ветеран и инвалид эмоциональных войн. Мне вредно бередить мои раны с застрявшими в них осколками.
Регина выпила стакан кефира, подправила ещё раз рубрику «Мелкие новости», которую готовила к каждым выходным, и легла в постель с книгой. Была половина десятого вечера.

Глубокой ночью надрывно закашлял домофон.
— Кто там? — злобно спросила Регина.
— Я.
Уже не считает нужным называться по имени, сволочь, гневно подумала Регина, готовясь выдать гостю дерзкую отповедь и спустить его с лестницы. Открыла дверь, он вошёл, поставил на пол бутылку шампанского и обхватил Регину двумя руками. Правильнее было бы сказать — облапал. Амулеты и медальоны, висевшие на его груди, впились ей в подбородок.
— Отпусти! Ты чего, совсем? Я, между прочим, спала уже!
Артём пробормотал что-то хамское, вроде «на том свете выспимся», а дальше пошло сущее безобразие — стянул с неё пижамные шорты, одной рукой расстёгивался, другой — прижимал Регину к себе, вскинул её вверх, ворвался, не спрашивая согласия. И не встречая сопротивления, между прочим. Регина вдруг ослабела и не смогла протестовать. Она только констатировала: он не пьяный и у меня уже так было — среди ночи, в прихожей, внезапно, двенадцать лет назад...
Ладно, я имею право омолодиться на двенадцать лет.
— Твою мать, Регинка, у меня никогда не было так классно!
Она проснулась по привычке в пять утра, хотя заводила будильник на половину седьмого. Кости и мышцы ног болели так, словно по ним проехали подряд несколько мотоциклов.
«Омоложение проходит слишком экстремально», — подумала Регина.
Шевельнулась, задела нечаянно Артёма. Он открыл глаза и сразу потянул её к себе.
— Перестань, терпеть не могу с утра, это негигиенично!
— Зато полезно для здоровья!
Нельзя не согласиться, подумала Регина уже в тарусском автобусе. Нет более здоровой усталости и более здорового сна — пусть даже и в дорожной тряске. Но хорошо, что через два дня это кончится. Дольше я бы не выдержала.

— Оставайтесь у нас! — предложил Регине председатель фестивального комитета. — Завтра будет вторая часть программы, коллективы из разных городов России и области. Моя двоюродная сестра с удовольствием возьмёт вас пожить. У неё свой дом с садом и пасекой.
Свой дом с садом и пасекой был у родителей Юрия, второго мужа Регины. В большом селе близ родного городка Регины, там Юрка вырос. Когда Регина с мужем приезжали на выходные, свекровь сначала водила их по саду и огороду и показывала — кабачки, смородину, теплицы с помидорами, жимолость, груши дюшес. Потом приносила на стол блины и банки — с вареньем пяти сортов и с мёдом.
— Настоящий! Натуральный! Ты почему мёд никогда не ешь? — спрашивали свёкор и свекровь у Кирюшки, Регининого сына.
— У него аллергия, — отвечала Регина.
— Не ест натуральных продуктов, оттого и аллергия.
Наверное, свёкор и свекровь, пытавшиеся изо всех сил угодить невестке и её сыну (от первого мужа, между прочим!), были позитивными и правильными личностями, а Регина, томившаяся тоской при виде грядок и ульев, — асоциальная и патологическая. Она стойко притворялась. Много лет подряд. Хватит уже.
— Мне достаточно материала для моей статьи, — вежливо сказала Регина. — Когда идёт последний автобус?
Председатель не успел ответить. Мобильник у Регины зазвонил, и она быстро ответила неизвестному номеру:
— Алло! Кто это?
— Я.
— А где ты мой номер взял?
Регина оставила Артёма спящим в своей квартире. Потрясающая беспечность, даже глупость для взрослой женщины, живущей в мире, переполненном преступниками, уродами и извращенцами. Номерами телефонов они до сих пор не обменялись.
— Я на твоём домашнем нашёл последние звонки. Там было имя — Эля. Позвонил Эле, попросил твой мобильный. Она сказала, что ты её уроешь, но номер дала.
Регина и Артём одновременно засмеялись. Опасный признак — когда ты и твой сексуальный партнер одновременно смеётесь. Это значит больше, чем даже одновременный оргазм.
— Ты где сейчас? — спросила Регина.
— В кафе, с пацанами. Почавкаем и поедем выступать. Я тебе там, дома, обед смастерил. Ты когда вернёшься?
— Пока не знаю. Я тебе пошлю СМС.
— Ну, давай. Знаешь... я сегодня новую песню написал.
— А разве ты пишешь? Я думала, у вас пишет Щапов.
— Щапов пишет лирические, а я — экспрессивные. У нас разная эмоциональность.
Ишь ты, подумала Регина. Как говорила Юркина огородно-пчеловодная мамаша, все такие интеллигентные, некого на хрен послать. Она снова спросила председателя о транспорте. Оказалось, последний автобус ушёл час назад.
— Ничего, — сказала Регина, — поеду на такси.
— Как ты? — спросил из телефона застенчивый Элин голос. — В состоянии двинуться куда-нибудь за пределы хаты?
— Не называй так мои апартаменты. Хаты остались в прелестной Тарусе, где много цветов, мёда и любителей поэзии. Там слишком шумно, и я кайфую в тишине, в своей ванне.
— Значит, не пойдём трясти стариной?
— Почему? Через четверть часа я буду реинкарнирована. Поедем в «Бомбу».
— А почему туда? Я думала, в «Чёрный квадрат».
— В «Бомбе» сегодня выступает Тёмочка.
— Ах, как ты нежна!
— А то. Возлюбленный явился в два часа ночи и до зари драл меня так, что кости трещали.
— Ты моральная садистка! У меня судороги от зависти.
— Ближе к вечеру он позвонил — одна предательница предоставила ему номер.
— Ага.
— Он даже приготовил мне обед.
— Что-нибудь из французской кухни?
— Видимо. Вытащил из морозилки пельмени, которые я держу для Кирюшки, и зажарил их на сковородке.
— Какие изыски!
— Короче, рисуй глаза, надевай трусы с кружевами и двигай к десяти в «Бомбу». Встретимся у входа.

Человеческое тщеславие — гораздо более мощный двигатель любви, чем даже гормоны. Разве физиологические бури заставляли семнадцатилетнюю Раиску закатывать истерики, стоять в саду у Сергея по ночам, убегать из окна запертой родителями спальни? Нет, всё было вызвано похвалами, которые молодой красивый учитель литературы публично возносил её сочинениям: «Блестяще! Совершенно! Русская Франсуаза Саган!» За эти реплики Раиса (тогда ещё Раиса) влюбилась сильнее, чем за синие глаза и стройную фигуру Сергея.
Наверное, у меня тогда так же дурацки радостно светились зрачки, как у Артёма сейчас, подумала Регина. И помахала Артёму рукой. Этот жест побудил его совершить стремительный выпад ногой вперёд, с крутым замахом гитарой — наверняка отработанное движение. Клубные девки восторженно заверещали. Элька крикнула на ухо Регине:
— Я думала, он поёт. А он, оказывается, всего лишь играет.
— Соло-гитара — это не всего лишь, — преувеличенно строго возразила Регина. — Во многих рок-группах соло-вокалист и соло-гитарист — одно лицо. А их Щапов не играет. Только поёт.
— Песни так себе, — сказала Элька. — Надеюсь, ты не фанатка?
Регинин смех влился в неровный гул перерыва — со всех сторон визжали, хихикали, звенели посудой. Официант тронул Регину за плечо, рука у него была неприятно влажная, что, впрочем, не удивляло — в душном зале даже стены и столы подёрнулись плёнкой несвежей влаги.
— Вы — Регина? Артём Белоцерковский просил вас пройти к нему в костюмерную.
Регина, держа за запястье Эльку, прошла тёмным коридором, тесной прихожей, пролезла между вешалкой и огромной картонной коробкой неизвестного назначения. Они вынырнули в свет и гомон. «Серые ангелы» в перерыве курили и прохлаждались пивом. Вентилятор выл и гудел, посылая ветер на голые до пояса, блестящие от пота тела.
— Садитесь, девочки, — пригласил лидер «Ангелов» Антон Щапов.
Мужик чуть помоложе меня, подумала Регина. Невольно она глянула в мутное зеркало, висевшее над головой Артёма. Бледная девушка с художественно-беспорядочно разбросанными по плечам волосами. Чёрная маечка с красными и желтыми зигзагами. Узкие плечи. Слабые, нежные губы. Красивая девушка, если только не сядет лицом к свету. На свету видна тонкая-тонкая сетка вокруг глаз, как будто слой пыли. Именно такая сетка видна на лице Щапова, который сидит как раз под лампой.
— Иди ко мне, — сказал Артём. — Садись.
Она устроилась на его колене, а Элька — на колене потянувшего её за руку ударника Сени.
— Мы ещё не имели честь познакомиться с мадемуазель, — поклонился Эльке Щапов.
— Элеонора, — в тон ему ответила Элька, — можно просто — Элеонора Алексеевна.
Регина же смотрела на висящую на спинке стула знакомую косуху Артёма. Из кармана торчал уголок паспорта. Регина спокойно вытащила его и открыла первую страницу. Так я и думала, усмехнулась она. Двадцать четыре года. В переводе на женский возраст — это как раз семнадцать. Мы раньше стареем душой, но дольше храним внешнюю красу.
— Эй! Отдай! Не смотри! — крикнул Артём. — Там такая уродская фотка!
Собственно, фотку Регина не успела заметить.

В воскресенье после обеда «Серые ангелы» уехали в Москву. Вот и всё, подумала Регина, в этой мысли не содержалось ни тоски, ни радости. Мало ли такого было и сплыло по мутной реке моей жизни?
— Я позвоню, — сказал Артём, — позвоню, как доедем, и потом — в середине недели. Если не будет концертов, я приеду в четверг или пятницу, о’кей?
Регина ответила: конечно, я тебе всегда рада. Дежурные слова, которыми положено отвечать на стандартные обещания. Светский этикет начала двадцать первого столетия.
Ей некогда было особо рефлексировать. Дважды звонила мать и просила привезти лекарство для бабушки, у которой в середине зимы случился инсульт. Лекарство стоило весьма недёшево. Регина купила его, припоминая, что бабушка за всё детство взяла её к себе в гости лишь три раза и, соответственно, подарила три подарка: жёсткое, как картон, кримпленовое платье, трёхколёсный велосипед и путёвку в пионерский лагерь. Подобные мысли мелочны, нехороши, греховны, но они со мной, мои мысли, как кожа, ногти и волосы.
В родительском доме были все в сборе — отец, мать, сестра матери и Кирилл с какой-то общипанной, откровенно страшной девчонкой. Парализованная бабушка не в счёт, хотя мать демонстративно показала той пачку таблеток:
— Видите, мама? Раиска вам купила. Узнаёте Раиску?
Бабушка пускала слюни, мухи толклись в окне, с кухни тянуло чадом картошки, жаренной с салом.
— Ну, я поеду, — сказала Регина. — У меня автобус через час.
— Что, и не пообедаешь? — сердито спросил отец.
— У меня дел полно.
— Деловая какая стала, мадама с Амстердама. А мы все твои статьи, это, складываем в папку. Знакомые хвалят. Говорят, это, Райка ваша хорошие статьи пишет, чиновников, это, разносит по полной программе.
— Я веду рубрику «Культура», какие там чиновники...
Регине ужасно хотелось спросить сына, где и для чего он раздобыл столь жуткую девку. Но Кирилл прилип к тощему существу с фиолетовыми волосами — взглядом, телом и, наверное, мыслями.
— Кто это чудище? — спросила Регина у матери уже в прихожей, показав на девкины босоножки в виде греческих сандалий, такие пыльные и грязные, будто девка прошла в них пешком от самой Греции.
— Говорит, та бабушка его познакомила. Говорит, бабушкина лучшая студентка, отличница... Эта отличница в туалете набросала прокладок, прямо незавёрнутых, отца чуть не вырвало...
«Та бабушка» (первая Регинина свекровь) была одинаково ненавидима Региной и её родителями. «Как она невзрачна, — сказала свекровь о Регине двадцать лет назад. — С твоей благородной внешностью, Сергей, ты мог бы найти что-то поэлегантнее!» Регина этих слов не слышала, Сергей передал — от благородства, наверное. «Но твой литературный стиль маме понравился, — заключил он. — Она поговорит с ректором, чтобы тебе поставили на экзаменах все четвёрки».
— Ладно, я побежала, — сказала Регина. — Я напишу Кирюше на «мыло».
Мобильник у неё дрогнул от свежей СМС-ки.
«Хай! Я доехал. Смертельно соскучился. Ты как?»

Начало недели принесло несколько обыденных неприятностей: потребовали написать опровержение на статью о плохо организованном детском празднике в ДК «Строитель»; сын не отвечал на е-мейлы, а по мобильнику бурчал коротко: «Я занят, перезвоню позже»; журнал, в который Регина отослала свой рассказ, ответил, что «рассказ не вписывается в общий авангардный фон нашего издания».
«Пора куда-то поехать, наверное. К морю, пальмам и беззаботным людям», — думала Регина.
Но до отпуска оставалось ещё три недели, выбирать цель путешествия было лень. Вообще, всё было лень. От скуки Регина позвонила на номер, который давно следовало стереть из памяти мобильника. Конечно, там не ответили по давней договорённости: Регина всего лишь делала звонок, абонент перезванивал сам, убедившись предварительно, что рядом нет свидетелей — коллег, партнёров по бизнесу, взрослых сына-дочери. Сегодня ответного вызова не прозвучало вовсе.
— Ну и прекрасно, — сказала Регина вслух. — Под сорок лет бабе, а ведёт себя как малолетка! Вообще, нечего связываться со старьём, у которого дети чуть помоложе тебя. Надо работать с молодёжью.
Это невольно вызвало воспоминания об Артёме, который, как и предполагалось, ни разу больше не дал о себе знать. Фаллоимитатор, что ли, купить, подумала Регина, снимать напряжение, стресс и всё такое. Или почитать порнорассказы в интернете? Но апатия придавила к дивану так властно, что не было сил шевельнуть ни ногой, ни рукой. Буду читать Дорис Лессинг и заполнять мысли прекрасным, а не ментальной грязью.

Командировка ожидалась интересная. Регина давно находила на интернет-форумах посты некоего Р. Нечаева, содержащие неглупые мысли о синтезе народного и современного искусства. Она попросила его е-мейл, они переписывались некоторое время, и оказалось, что Нечаев живёт в одной области с Региной, в отдалённой деревушке, куда уехал добровольно несколько лет назад. Он прислал Регине около тридцати фотографий своих удивительных инсталляций под открытым небом. Сооружения из соломы, дерева, камня и тому подобного поражали воображение.
— Это действительно синтез, — говорила Регина редактору. — Смотри, где ты видел подобное? В музее Гугенхейма?
Редактор мялся, осторожничал. Потом, наверное, показал каким-то своим приятелям из министерства культуры и махнул Регине — поезжай! Сними видео, выложим на сайт нашей газеты, чтобы народец обсуждал. Регина вышла радостная, почти побежала.
— Региночка, у вас тапочек весь в грязи, — шоколадным голосом сказала Рощина.
Слово «тапочек» она акцентировала. Во-первых, у редакционных дам было принято называть все вещи уменьшительными именами и сюсюкающими неологизмами: «телефончик», «машинка», «дитёнок», «вкусняшка». Во-вторых, они дружно презирали Регину за ношение кед и мокасин. Впрочем, стоило прийти в короткой юбке и туфлях на высоком каблуке, раздавался хоровой возглас: «Это же вредно для здоровья!»
Они твёрдо знают, что обувь должна быть немецкая, фирменная, с каблуком в три-четыре сантиметра. Овощи и фрукты следует привозить только с маминой или свекровкиной дачи. Детей надо родить непременно двоих, в возрасте до тридцати лет. Говорить о сексе неприлично, говорить о визите к гинекологу — нормально и правильно.
— Что ж, — ответила Регина, посмотрев на левый кед, чуть пострадавший в троллейбусной давке, — значит, это деталь моего личного стиля.

Инсталляции были ошеломительные, как, впрочем, и их автор. Мужчина king size, метр девяносто ростом, девяносто весом, глаза задумчивые, без алкогольного или «творческого» тумана, одет в простую джинсу, нигде не измазанную сельскими прелестями. Наверное, моих лет, отметила Регина и подумала, что замечательно было бы влюбиться в такого нормального и нетривиального мужика. С подобных экземпляров можно создавать модели для обитателей других планет — «типичный представитель населения Земли». Но такие люди встречаются всё реже и реже. Типичного мужчину ещё можно выловить в деревенских дебрях. А женщины, наверное, совсем вывелись. Разве я, к примеру, могу послужить моделью «представительницы Земли»? Неопределённого возраста, с лицом, искажённым косметикой, с фигурой, спрятанной в грубой джинсовой шкуре, с мыслями, заваленными мусором. Кто из знакомых женщин подойдёт? Элька — нет. Жена редактора, милейшая и добрейшая Надя, — тоже никак. Рощина, Юленька и иже с ними — обожеобожеобоже... Регина засмеялась своим мыслям и вдруг рассказала их Нечаеву. Он тоже улыбнулся и сказал, что Регина не совсем права.
— Цивилизация ведь развивается. Типажи следует поменять. Я был бы нормален лет пятьсот назад, а в нынешнем времени я чувствую себя как мамонт на Бродвее.
Они пили чай в его саду, Нечаев спросил Регину, плеснуть ли ей коньяку в чашку.
— Можно, — кивнула она и прислушалась к прозрачной тишине, в которой жужжали насекомые.
— А вы пчёл не держите?
— Нет, — Нечаев засмеялся, наливая себе и Регине коньяк, — я ведь курю. Пчёлы этого не потерпят.

Чёрт возьми, небо такое красивое! Многослойное — цветовые прозрачные полотна, перекрывающие друг друга на стыках и образующие новые и новые оттенки — жемчужно-розовый, мандариновый, лиловый. Облака, вспененные ветром, несутся прямо в лицо, облачная гряда расширяется вверху и создаёт бесконечную перспективу — дорога в рай или иной параллельный мир, который, если даже не сотворён пока, заслуживает быть созданным за этим небом, над вершинами этих готических сосен. Почему же мне нигде, даже в идеальном пространстве, с идеальным мужчиной не бывает хорошо?
— Простите, я на минутку, — Регина встала. — Как говорят англичане, мне надо заплатить пенни.
В дощатом строении под ясенем стали понятны причины депрессивных мотивов, звучавших весь день в голове. В этом есть плюсы и минусы. Хорошо, что безумства с Артёмом не дали ненужных ростков, плохо, что уже три месяца подряд происходят срывы и сбои — то дважды в месяц, то ни разу. Неужели это климакс или что там бывает хуже — эндометриоз, полипы шейки матки, рак?
Прекрасная привычка — всегда носить в косметичке один-два тампона. Более важный навык для журналистки, чем даже литературный стиль.

Сергей предупреждал, слишком ранние роды — раннее отцветание организма. У тебя начнётся климакс раньше сорока, говорил он, точнее, не говорил, а кричал.
— Это надо додуматься — залететь через месяц после свадьбы, теперь весь город скажет, что я женился на тебе по залёту, что я с тобой спал, когда ты ещё училась у меня!
— Но это правда, — с насмешкой сказала Раиса (тогда ещё Раиса), — ты спал со мной, когда я у тебя училась.
— Иди, сообщи всему городу.
— А мне ни капельки не стыдно. И если тебе было стыдно, не надо было этого делать.
Он обнял её и попросил прощения, что всегда получалось у него мастерски, Раиса забывала самые злые его слова, самые мерзкие поступки. Впрочем, ничего мерзкого Сергей никогда не совершал. Он не совращал старшеклассницу. Девочка сама влезла к нему ночью в палатку во время «литературно-краеведческой экспедиции». У него всегда имелись в НЗ презервативы, всё честно и прилично.
— Я думал, ты посоветуешься со своей матерью или сходишь к врачу, попросишь подобрать тебе таблетки...
— Я не пойду делать аборт. Я никогда в жизни не сделаю ни одного аборта, понял?
— Какой аборт, дура сумасшедшая. Мне просто обидно, что ты не доучишься в институте, не получишь высшего образования...
— Переведусь на заочный, подумаешь.
Он сказал несколько дней спустя — ты меня так напугала, когда кричала это, про аборт, у тебя глаза горели, как у дикой кошки, лицо стало белое-белое, а рот — кровавый. Сколько в тебе всё-таки страстей, моя Джульетта...
Я скорее Лолита, усмехнулась она, во мне порочные страсти. Это сравнение Сергею не понравилось, он вообще не любил Набокова.

Регина смыла под душем автобусную пыль, плохие воспоминания, грустные мысли и тоску о невозможном. Теперь можно выпить чаю, полежать полчаса с книжкой, и тело восстановится, клетки мозга очистятся, репортаж об удивительном художнике напишется сам собой. «Ей насочинять — как поссать сходить», — говорил Юрка, второй муж. В первые два года брака он говорил это восторженно, в последующие — раздражённо, злобно, отчаянно, бессильно. Именно в такой последовательности.
Домофон заскулил жалобным голосом — так он звучал лишь при особо изысканной муке. А именно — когда Артём давил на кнопку суставом среднего пальца. По-другому не получается, объяснял он.
— Кто? — спросила Регина.
— Я.
Ну, и на кой дьявол ты мне сегодня сдался, подумала она растерянно. Но впустила. Человек ехал из Москвы, других знакомых у него в нашем городе нет.
— Что ж ты даже без СМС-ки? А если б я была в отъезде?
— Я хотел сюрприз сделать.
Артём был в незнакомом виде и настроении. Светлая куртка, белая футболка, голубые джинсы. Волосы стянуты в хвостик на затылке. Тихая улыбка. Как будто его перевели за хорошее поведение из преисподней в рай и, соответственно, выдали другую униформу.
— Вот тебе подарок.
Подарок был странноватый — длинная, до полу, футболка, испещрённая фотографиями шедевров мировой архитектуры. Эйфелева башня сплеталась с Тадж-Махалом, здание Сиднейской оперы налезало на собор Василия Блаженного.
— Это что, платье?
— Типа ночнушки. Я купил в Париже в прошлом году.
— В прошлом году мы не были знакомы, мессир. Вы купили это для какой-то из бывших своих куртизанок?
Он засмеялся, вместо ответа схватил Регину за талию, покружил и сообщил, что зверски голоден.
— В физическом смысле или в сексуальном?
— В обоих.
— Я сейчас сделаю тебе ужин. Обмажу курицу кетчупом, посыплю тмином и засуну в духовку. Это быстро и вкусно. А что касается другого... придётся тебя разочаровать. Я сегодня профнепригодна.
Он сразу понял — не так наивен в этих вопросах, отметила Регина. Иногда даже кобели на десятку старше меня не понимают иносказаний.
— Ничего страшного. Я сделаю тебе массаж, ты сделаешь мне минет.
Регина расхохоталась. Накопившийся в голове мусор вдруг вывалился, как будто Артём резко открыл невидимый люк. Стало легко и просто.
Она возилась с ужином, Артём рассказывал ей о концерте в подмосковном диско-клубе под открытым небом, о гитаре, которую пообещали ему купить родители, читал из блокнота тексты своих новых песен.
— А тексты хорошие, — сказала Регина как будто и не Артёму, а самой себе или своему редактору. — Это даже не песни. Поэзия.
Артём схватил её за запястье, хотел притянуть к себе, но она вырвалась.
— Подожди минутку. Вот, погрызи пока фисташек.
Она ушла в ванную и обругала ни в чём не повинный тампон яростным шёпотом — за его необъяснимую чистоту. Гормональные истерики организма — это очень и очень плохо. Но даже если во мне прорастают злокачественные побеги, сегодняшняя любовь будет полноценной. Я это заслужила.

В держателе над раковиной рядом с одинокой зубной щёткой Регины поселилась вторая. Дерзко изогнутая, вызывающе чёрная. Регина заметила её рано утром, когда встала писать репортаж. Артём ещё спал, следовательно, он поместил в ванную символ своего постоянства вечером или ночью.
— Я к вам пришёл навеки поселиться, — пробормотала Регина. — Причём не спросив вашего согласия.
Она села за компьютер и обнаружила в мейл-агенте сообщение от сына. Оно пришло поздно вечером, наверное, в одном из тех тягуче-сладких перемирий между любовными боями, которых было три или четыре, — Регина плохо помнила.
«Ваше величество, мы прибудем завтра к 20.00 — я и подруга моего сердца. Приготовь что-нибудь вкусное. И не бросай слишком надменных взглядов, нижайше прошу».
Каков слог, с усмешкой подумала Регина. Впрочем, неудивительно — сын кандидата педагогических наук и журналистки, внук доктора филологических наук. С восьми месяцев я читала ему вслух стихи. Дальше понеслась стремительным галопом проза. В три года — «Волшебник Изумрудного города». В пять лет — «Хроники Нарнии». В восемь — «Три мушкетёра»... а дальше сам читал всё подряд, от инструкций к пылесосу до Ветхого Завета, насасывался информацией, превращался в ментального вампира.
— При таких задатках мальчик сделает блестящую карьеру в науке, — заявила «та бабушка», когда Кирилл был в одиннадцатом классе, и начала массированную атаку на знакомых в областной комиссии ЕГЭ.
— На фиг мне сдалась эта наука? Выращивать плешь на башне и дырки в мозгу? — презрительно заявил Кирилл.
Сам выбрал художественный колледж, отделение «художник-ювелир», сам возил документы и плевать хотел на истерические крики «той бабушки» и нотации отца.
— Пусть делает что хочет, — ответила Регина, когда обе бабушки и Сергей воззвали к ней как к последней инстанции.
В то время Регина второй год сама делала что хотела — жила одна в чужом городе, почти не общалась с родителями, не поддерживала отношений со вторым мужем и тем любовником, из-за которого порвала со вторым мужем. С точки зрения всех родных и знакомых, она бросила своего сына. То, что сыну было на момент её переезда пятнадцать лет и что он сам пожелал остаться с дедом и бабкой, чтобы окончить школу, к которой привык, никто не брал в расчёт.
— Ты должна была остаться дома до тех пор, пока Кирилл не получит аттестат! — орал в трубку Сергей.
Регина слишком устала оправдываться. Она просто молчала и делала по-своему. Кирилл действовал абсолютно теми же методами — то ли подражал, то ли генетически был полным повторением матери.
— Куда бы Тёмку спровадить на это время? — сказала Регина компьютеру. — Впрочем, может, он сам уедет? Он не говорил, на сколько дней заявился.

Артём явно не собирался уезжать. Он принял душ, умял полную тарелку омлета с грибами и половину батона с маслом и кофе, бродил по квартире в одних трусах, выходил в таком виде курить на балкон. Все бабки, заседающие на лавочках перед подъездом, конечно, видели, лениво думала Регина. Одна из бабок часто ездила в город�