2014 №8

1.

Почему бы Святому Фокуснику не высыпать из складки или поймать на манжете, выманить из-под коврика — ошеломляющее известие, которое все преобразит, и не с семьдесят девятой попытки, но — сей же миг размежует — на до и после: приевшееся, обтрепанное, драное — и репортажи из праздничного Парижа... если послание вдруг не осклабится — приглашением на казнь. Позвольте, такой сенсационный поворот?! Элементарно, а на что вы надеялись? Но разве не заслужили быть с вами — те беззаветные, кто срезали с себя куски, чтобы вас подкормить?.. Ну разумеется, как без них? Правда, Париж, увы — не резиновый. Но как томят, мерещатся, как вворачиваются — пронзительные запахи перемен! На доходяге лестнице, геройски нагромоздившей поленницы и вериги скрипов — к какой-то справке, напялившей горжетку плесени — к последней печати, а мослы, вдруг оттаяв от спячки и ухватив костыли перил, припрыгивают, идут вприсядку и пырскают частушечным — ох, ах, ох!
Как бередит пограничный куст — на перекрестке меж февралем и подвыпившим мартом, с зимних насыпей — ржавый стояк, обвешенный указателями: циркулями и клюшками с протертой лыжни, плюс утерянные странствующими по временам зонты и трости, сигары и принятые за прошлогодние листья перчатки, подающие ветру какие-то знаки… и поскольку качаются, отсылают — то правее, то левее и еще дальше, и сбиваются — на порывы в неведомое… А в весенних землях тот же куст — каркас плача со шпаргалками снега… Если не вкомкали в топку — рыбацкие невода рек и ручьев, не стряхнули растушевку волн… Если куст — не черный донос, предупредительные каракули пасынков и непрушников о ком-то ироде, из-за которого, собственно, и… у него внутри — сплошные змеи и черви!
Какие трепеты — у шалого дома, зарядившего над цоколем в полтора дяди — цикл арочных окон на вырост: половина — чернокаменные вазоны, обносившийся до последней ночи календарь, изнаночные петли пейзажа… если не штамповка отверстого горла Мунка… не развешенные на деревьях грачи, прилетевшие в трауре. Зато следующая линейка окон — хороводы рожков с зелеными огнями весны, рюмочек с шартрезом или мидори и перстов-шалунов в эсмеральдах! Огневая маевка, успевшая приподнять бури юбок, метельные пачки и оцарапать мимоидущих — таинственными раскладами на подоконнике: шелковые флердоранжи и малютки розочки — любимицы подвенечных платьев и бальных зал, и в петлицы оркестрантам и официантам, и в гривы деревьям, венки — барабанам, и прибившимся к барабанным дорогам царствам, и свидетелям, что ни лепесток — концертный абонемент… А рядом стакан с гроздью кисточек — от заячьего хвоста до петитной прилизанной запятой — на ноготок городской прогулки, до совсем обмаравшей свою видимость, и не факт, что конечная, а рядом флакончики, мятые тюбики и лоснящаяся металлом, раздувшая ноздри звезда, каковую неравнобедренную балясники сочленили из ножниц — от маникюрных до округляющих сквер, до разрывающих лес и эмпиреи горящим рубцом просек… Если это не инструменты для великой мазни и резни, не окно ранжиров, регламентаций, подрезаний, то — все, все пророчит ренессанс!..
Как стрекочет черно-белая кинолента «Вешние воды» — двадцать шагов от перфорации до другой, ближний раскоп — для ближайшего сада, который обогнали акселератки ветви, и уже обмели расстриженные на флаконы и кисти окна — и раскрашивают каждый кадр… а дальние дюзы — бинокли муз... Если не обнаружили, что приставшие к их дорожным розанам перекати-царства хватили с багровой гаммой или с розыгрышами, и через оркестровый яр проросли — бастующие смычки и дудки и разом достигли всех пределов, поскольку умалили яр — и безбожно переиграли себя… Если не сами волны переливают на зыбь — звонкую монету, каковую бросали пилигримы в волны Парижа и Рима, чтоб вернуться, а течение принесло их миллионы, их броши и серьги, их запонки и прочие погонные звезды — в эту строчную реку… Если не кормили реку — окурками и пивными крышками, скуксившимися цидулками чая и отлетевшими ценниками, лейблами ГТО и автобусными билетами. И если не выпавший нам в пиках трамвайный валет бубнит в наше ухо или в налипший на чью-то щеку микрофон: ну прости меня, ну, пожалуйста, ну в последний раз, я клянусь, что дальше все будет по-другому… — то кто смеет усомниться, что дальше — действительно…


2.

С другой стороны, какая засада и тротил — эти новости, врезавшиеся на всем скаку в безмятежные порядки дня — и пробурившие дыру в хаос! Телеграммы, в чьих сгибах хрустит зло, и взрывающие ночь телефоны, от которых все висячие предметы пускают дом — в прилив и отлив, и вернется ли с новым приливом? Эти развилки ведомственых коридоров с шу-шу и жу-жу… и жужжащие — не сестры ли бабочки Брэдбери, затягивающие — в антимир? Что могут сообщить, если некоторые присные уже шатаются по улице не то Ритардандо, не то Морендо и слизывают с их стен, рвут и затаптывают письменные свидетельства, и обобщают и закрывают? Варвары, гунны, кто, уходя из мира, выкручивают лампочки, снимают шпингалеты и вырывают из крана мофет… Если те знакомцы, кто временно в силе, сплошь и рядом порхают за мостовую — и назад, уж не водит ли их образ блохи? Крутятся на собственных или чьих-то колесах, закрутивших инструкции, и, закончив день, удят наградные плоды — просроченные, но проставившиеся каменной обмуровкой, лопнувшей позолотой, пропотевшей глазурью и прочим заиндевелым шоколадом… внимание, на ваших путях работают скамейки, где вы можете отдышаться между приобретениями и набросать план следующих… в отличие от нас, кто, не разгибаясь, льет на вас радушие сутками, а подпольные фабрички спешно вминают консерванты — в новый ассортимент и подсвечивают токсичным красителем, присаливают глутаматом натрия, подкрепляют метиловым спиртом и сдувают клевету… я же не хотел — яд сам попал мне в руку… Спасибо весточкам, что ограничились — штампованными гиперболами в оценке воды и света и по простительной рассеянности пристегнули — обогреватель и осветитель «Солнце», охладитель «Мороз» и вентиляторы «Северо-Западный» или «Умеренный»… но порой от ящика с почтовыми отправлениями отворяется язва… Нотабена: заказать молебен о снижении деятельности вулканов, метеоритов и цен на нефть… Но не снимают ли в эту секунду слепок с нашего ключа? Не копируют ли конструкции наших телевизора, секретера и чемодана, не снимают чертежи с наших одежд… впрочем, вряд ли об этом пошлют сообщение, сразу выставят факт, до которого еще далеко. Что-то неизменно сдувается, разбалансируется, расслаивается, подволакивает ножку — или, напротив, настойчиво проступает на отмытом… и хорошо бы ко всему подготовиться материально. Но, в конце концов, есть Кремлевские башни — и спасут и обогреют, а безбашенным выдадут акции устрашения… то есть тоже милостиво примут в акционеры… Подхватят, как того йоркширского терьера, который отправился на прогулку с дамой и прифасонился — в жилет крокодильей кожи, или выше — портфельной, чья твердая ручка забылась хлястиком на жилетной спине, но едва дама узрела уходящий объект — автобус или мужа, йоркшир подхватывался за торчащую меж лопаток ручку и отзывался в портфельную стадию, а дама сошла на прыть, не замечая плохо взвешенных когтистых карандашей и указок, или дредлоксов, бантов и визгов…


3.
О выдуваемом — из гербария вестей, или о вечернем, вымышляемом,
высквоженном — на тропу между Рейхенбахским водопадом и летальным исходом, но скорее — меж выгнанными из скал на поклоны лестницами и
перебившими обе тропы порогами… если весть — не пленительная бабочка в голубом и лиловом, вылетевшая из головы дуба, точнее, снявшаяся с тополя пунцовая сережка… или о перебившем тропы летнем дожде — и раззвеневшемся
в сотню тележек с бутылями, бегущих от наполнения…

Если не о том, что на Пороге Осведомленных Благочестивая Дарительница, ас соседской деятельности, зачерпнув в объятия статую бога — пантеон малорослых, но многопалых — и манеры цирюльника, обмахивала полотенцем надувшие стеклянного идола окружности, или приветливо обхлопывала надувший окружности огуречный колер, собственноручно выгнанный ею из тьфу, и объявляла:
— Кажется, вам не отвертеться от визитера. Чуть свет — и сразу к вам на прием! Но вы раскатились в свои банки, спа-салоны, студии загара и в шоп-круизы по бутикам… или по своим секонд-хендам? — Благочестивая Дарительница частенько подсыпала в довесок разную шуточку… — Звонил, стучал, а ваш папа в шляпе не слышит ничего, кроме внутренних голосов, и, ясное дело, не открыл. Но чуть к обеду — и стукач к вам вернулся. Опять штурмовал!
На Пороге Застывших принимали гостинец не то под расписку, не то по устной признательности — трое в одной двери, обужены форматом или тарифом, продернуты сквозь заплетающиеся конечности из сухого стебля: патронесса центральной секции Сесиль, тридцати годовых колец, во сколько бы ей ни встало — перетекание от фараонов к карт-бланшу, возможны экспресс и нуль-переброска, в крайнем случае три кольца сверху — эти на руку, а также то ли распорядительница, то ли гостья левого дверного владения и его сыпучих ценностей — долгоносая и обугленная тетя Юдит, а также генерал правой арки или доли дверного косяка и его запустения — прародитель Сесиль Адриан, он же брат Юдит Адя, он же — перещеголявший обеих и в сыпняке, и во вложившейся в него с больших смещений версте — мятежный папа Адью, на которого реализм бросался с семи венцов — и с палкой, чтоб сбивать размах и вымотать налицо — профильную вертикаль. Однако папина тень на стене оставалась разборчива и подмешала к себе — не то генерала де Голля, не то страуса по щиколотку в мелкой птице и никому не позволяла урезать свои осанку или пререкания.
Трое в одной двери, арестованные рестантом, взвешивали услышанное — и решали, отождествиться с баловнями Фортуны — или с любимцами Немезиды? В трех лицах стояла любезнейшая улыбка. Не сгоняя которой, тетя Юдит, наконец, уточняла морозным, шершавым голосом:
— К нам рвался мужчина? Интересная удача!
Отшагнув в глубину триптиха, она запрокидывала голову и, не церемонясь, закапывала в себя насморочные капли.
— Один или с сообщниками? — спрашивала Юдит, чей нос удлинялся не любопытством, но непроизносимыми звуками. Юдит разом разряжала затор — в ком носового платка, разросшегося — до шейного и до скатерти. — Да! У меня аллергия, — надменно объясняла Юдит. — На все цветущее, молодое, красивое и удачливое!
— Наряжен в мужчину, а кто на самом деле… — Благочестивая Дарительница пожимала плечами. — Но ко мне не шел, я бы приняла! Предлагала чай со вчерашними ватрушками, пока не прокисли, и себя с актуальными вопросами жилищно-эксплуатационного участка.
— То есть план «Перехват», — констатировала Сесиль.
— Но гость вышел односторонний — только для вас. Мне отказал, а вам, поди, и на ужин готовит трели и колотушки. А может… — и Благочестивая Дарительница опять вылущивала шуточку: — Собирает резиновые дубинки, гантели, электрошокер, ржавую лопату, утюг найдет на месте. На случай, если кто-то не вписался в вашу жилплощадь.
Левая арка не то сдувалась — в катакомбную, не то разбрасывала беспорядочные вспышки, как свадьба — лепестки, и обугливалась.
В правом отсеке папа Адью запахивал и перепахивал на себе меховую душегрею, наползающую рывками и клочьями из забытого века, но по дому гулял не в шляпе, а в шерстяном кульке олимпийцев, поскольку папины вершки подмерзали, и пять олимпийских колец, набранных кульком на маковку, путались с первыми льдинками и с очками для взгляда — за горизонты, отложенные на лоб, пока средний план просиживал у папы Адью на носу, а обзор печати и мелких деталей болтался на цепочке у сердца, отцепив прочие окуляры — на телевизор и прочие комнатно-кухонные парапеты.
Папа Адью, воззрившись, как водится, в линзы не той зоркости и вместо Благочестивой Дарительницы по ту ширину тропы принимая на дверном коврике — человека-невидимку или четвертую стену, громогласно кричал из теплицы кулька:
— Кто к нам пришел? Высветлился из общего ряда? — и поспешал к более уместным прицелам. — Кого еще черт поднес? Мои поклонницы? — спрашивал папа и выпускал свой бесовский смешок, обычно адресованный — теневому советнику, сверхдотошному в солнечный день. И кричал: — Мы все законны, как сам закон!
Зато центральная ось триптиха распускала чистокровный допрос об утреннем незваном, последовательно превращавшемся — в полуденного и, возможно, в вечернего.
— Как мужчина выглядел? Образец человечьей нации? — деловито спрашивала Сесиль. — Леонардо ди Каприо? Или пирамида мускулов серии «Шварценеггер»?
— Сейчас. Два в одном: отбивают друг у друга силу влияния, — усмехалась Благочестивая Дарительница. — Пришли отдать вам свою красоту, — говорила Благочестивая Дарительница и, встряхнув бочонок, поднимала к уху и прибавляла, возможно, о закатанных ею в плен изумрудных: — Впали в транс и призывают дух создателя… — и, возвратившись к ведущей теме, признавала: — Не впечатлил.
— То-то хотели украсть нашего мужчину! — бросала Сесиль. — Ну хотя бы блондин или брюнет? Высок и свеж — или растратил себя на жизненных колеях? Верхом на «Феррари» или на «Бентли»?
— Там, где я на него наткнулась, уточняю — в подъезде, на спуске к мусоропроводу, он был даже не на такси, — отвечала Благочестивая Дарительница. — Прикид — эконом. Отгадайте, естественный — или, как у вашего папы, художественный — со слезами былой роскоши?
— Я бы тут же отличила! — подчеркнула Сесиль.
— Зато я отличила, что он — с крупным дорожным коробом, — сказала Благочестивая Дарительница. — Серия «Бедный родственник». «Бастард-мститель». Или «Обитатель адского чрева города». Не вполне определившийся с точкой проживания… А то с раздутой спортивной сумой. Вряд ли в ваши палестины прорвался чемпион мира, разве районный рекордист. Школьный физрук с командирским басом и сладким глазом, в каждой фасетке — гроздья зреющих учениц.
— Значит, и тут два нуля ясности. Нуль о приезжем и то же о приблудном, — разочарованно подытожила Сесиль.
— А вдруг вы притворяетесь приличными, а сами — неплательщики? — Благочестивая Дарительница опять сорила хохмой и пугала переливчатым оком, укрупнившимся — до золотого сечения огурца, слитого в изумрудное. — Вдруг это судебный пристав — описать и конфисковать ваше имущество?
— И все раздать нищим? — уточняла Юдит.
— Да мы оплатили каждую пядь нашего проживания — на три века вперед! — напыщенно чеканил папа Адью. — Кровавым потом и моральным победами одна за другой, сияющими — во все концы земли.


4.
О том, что получившие от Благочестивой Дарительницы ларец сокровищ часто не заслужили такой расположенности, даже если врученное — не ларец,
а влекущийся вдоль дорог пакет из-под чипсов или телеграмма с посулом
скорых чудес, где чудеса — ляпсусы, подпущенные адресантом
или почтарями-глухарями, а сообщение назначалось кому-то другому,
но отнесено ветром — в эти руки и уши, хотя никто о том не догадывается… Если — не о чем-то двадцатом.

— Так кто это был? — кричал из дальней комнаты в кухню к Сесили папа Адью. Глас его обрамляли мелкий трезвон и маломерный тамтам — что-то твердое, но разжатое в дробь пересыпалось не то из естественной среды в рукотворное, не то из очевидности в броню, но падало мимо и катилось с подскоком, а может, заполнялись резервуары на случай войны и революции. Папа жил своей жизнью и ни с кем не собирался делить ее рабочую страду.
— Пока информант. Техник-осведомитель, — кричала в ответ Сесиль. — Но скоро кое-кто другой известит о себе громами и мечом…
— Надеюсь, мы заплатили за квартиру? — спрашивал папа Адью, возможно, повышая голос над эллипсами просвистывающих резервуарных крышек.
— Принадлежащие сразу троим мои лапы что-то отстегивали. В общих чертах, — кричала в ответ Сесиль.
— Так они и втираются в ваши радости — под видом заботливого ЖЭКа… — говорила Юдит. — Проверка газа и замена труб, установка счетчиков на электричество и на краны, на шпингалеты и на ножки стола. Кто, кто? Помните эту маньячную знаменитость под псевдонимом «Мосгаз»?
— Лучше честные бандиты, без легенд и литературных претензий? — спрашивала Сесиль. — А вдруг какой-нибудь благотворитель принес нам мешок подарков?
— Дед Мороз посреди лета? — спрашивала Юдит.
— Бодрствуйте посекундно! К вам стучался тот, кто ходит, как рыкающий лев, ища, кого проглотить! — авторитетно кричал папа Адью из скрежетов и металлических лязгов.
— А вдруг папа сделал нам сюрприз и заказал пиццу и шампанское? — опять предполагала Сесиль. — И нам весь день пытались доставить роскошную еду и искрометные напитки?
— Заказал по телефону или по интернету? — любопытствовала Юдит.
И, окунув нос в скомканные материи, тащилась вдоль книжных полок и сквозь распухшие веки озирала переплеты, расплывшиеся в слезах, своих — или тех, кто закатал героев в решетки страниц.
— Пока они не описали ваше все, вам стоит произвести инвентаризацию, — бормотала Юдит. И спрашивала: — Где у вас энциклопедический словарь?
— Опять ты за свое! У вас, вам, ваш… Ты живешь здесь десять лет, и все окружающее — давно твое! Словарь столь же мой, как твой! — возмущалась Сесиль.
— Значит, ты все-таки считаешь, сколько я здесь живу, — бормотала Юдит.
— Зачем тебе протухший словарь? — кричала Сесиль. — Зацепи животрепещущее — свежую прессу. Узнай проблематику современности, это бодрит.
— За телефон мы тоже отвалили? А за антенну, на которую к нам слетаются народы и континенты? — кричал и шуршал папа Адью. — И что? — скептически спрашивал он и что-то утоптывал и утрамбовывал. — Этому государству должны все, притом — самое святое. Опомниться не успеешь, как тебе впаяют еще кучу святых долгов!
— Много в этих газетных портянках, кроме рекламы ненужных вещей по бешеным ценам? — бунтовала Юдит насморочным голосом. — Кроме агитации за бюрократов? Мало им родиться бюрократами, они желают — переродиться… переизбраться… Для меня актуальны вечные ценности! — и, вытащив крайнего «Робинзона Крузо», брала тайм-аут и скрывалась в хорошей компании — на острове или в кабинете некоторой паузы.


5.
Скорее всего, о том, как одна персона забрела в магазин с панорамной вывеской «Времена» и обратила внимание на счетчик «Ипподром», чью дюжину разобрали на номера скаковые лошади, участвующие в заезде дня. Ставьте на любую —
и сколько бы ни проиграли, наступит час, прискакавший первым.
Персона восхитилась предприимчиво