2014 №8

Захар Прилепин в своем новом романе избегает соблазна простых решений — четкого диагноза или жесткого приговора. При этом старается преподнести весь полифонийный хор мыслей, суждений, правд. Чтобы самому не раствориться в этой буре, он обозначил свою авторскую позицию в разговоре с дочерью Эйхманиса: «Я очень мало люблю советскую власть, — медленно подбирая слова, ответил я. — Просто её особенно не любит тот тип людей, что мне, как правило, отвратителен». Уже эта фраза свидетельствует о том, что роман «Обитель» — не политический, не идеологический текст, а роман о людях, о человеке, который пришел со своей правдой, и она рассыпалась, а он остался голым, да еще и в экстремальных условиях.
Андрей Платонов в повести «Котлован» представил конструкцию Вавилонской башни наоборот, которая не стремится ввысь, а вбуравливается вглубь, и в самом низу ее — не зарождение новой жизни, а гробик маленькой девочки. По схожей структуре выстроен и роман Захара Прилепина. Это также подобие воронки — нисхождение по которой можно сформулировать как схождение во ад. «Обитель» устремлена не вверх, а вниз, как зеркальная проекция монастыря. Если у Платонова — гробик девочки на дне котлована, то у Прилепина — задушенный под нарами барака беспризорник.
Эта воронка цепляет автора через детство, через личные семейные переживания, через образ прадеда, имя которого себе он взял. Во введении Захар Прилепин представляет личное живое соприкосновение с историей. Обозначает свой путь к ней: «Я прикасался к прадеду, прадед воочию видел святых и бесов». И этим преодолевает абстрагированную авторскую позицию, сам входит в текст и проживает историю вместе с героями. Мозаика историй о становлении соловецкого лагеря, о тех людях, их судьбах складывалась у Прилепина через семейные рассказы. Люди, всплывающие в них, воспринимались автором «почти как близкая, хоть и нехорошая порой, родня». Из разрозненных пазлов на разный лад постепенно стала складываться общая картина.
«Бешеный черт!» — ворчала на прадеда Захара бабка. «Черт» — ругался, кашляя, сам дед. В молодости он был злой, отсидел на Соловках за избиение уполномоченного.
Ругательство «черт» не случайно — это мостик-провожатый к тем самым Соловкам. Первый контур воронки от настоящего к прошлому.
Соловецкое повествование «Обители» начинается с разговора на французском между заключенным Василием Петровичем и начальником лагеря Федором Эйхманисом. Практически великосветский салон Анны Павловны Шерер в начале «Войны и мира». Основной тезис этого краткого разговора, произнесенный Василием Петровичем: «В труде спасаемся!» Чуть позже редакция этих слов появилась в виде плаката над главными воротами: «Мы новый путь земле укажем. Владыкой мира будет труд». Изменение, надо сказать знаковое, инфернальное. Вместо спасения — владыка мира. В финале романа этот лозунг преобразуется в приветствие дивному новому миру: «Да здравствует свободный и радостный труд!»
Атмосфера странного места усиливается. С одной стороны, восприятие рисует образ, приближенный к знаменитой картине Михаила Нестерова «Философы», на которой изображены Сергий Булгаков и Павел Флоренский. Прогулки в сквере, дорожки, посыпанные песком, клумбы с розами, беседы, вечерние диспуты в келье у бывшего поручика, а ныне трубача при театре Мезерницкого, напоминающие знаменитые философские собрания Серебряного века. А с другой стороны, конвой, нары, клопы, да и вся ситуация, когда, по сути, тебя в любой момент могут убить…
Сам Захар Прилепин говорил о Соловках как о последнем аккорде Серебряного века. Также как и горы трупов в финале шекспировской трагедии — последний аккорд возрожденческого гуманизма, по словам Алексея Лосева…
Соловки — «странное место» — воплощенный оксюморон, соединение несоединимого. Ноев ковчег наоборот в ситуации, близкой к вселенскому потопу, только в пределах одной страны и на котором никто не дает гарантии спасения. Этот ковчег постепенно вместе со всеми обитателями погружается в пучину. Можно идти покупать леденцы в «Розмаге» и услышать выстрел, ведь рядом тюрьма, в которой расстреливают. Здесь есть многое: и фермы животных, метеостанция, театр, свой журнал, действующий храм. Брань ведется с прошлым, выкорчевывается не только монашеское кладбище, но и идет перековка всего мира и человека. Подразумевается, что этот дивный мир будет лишен пороков прошлого, избавлен от его греха. Прошлое должно быть покрыто бушующими водами нового потопа. Возможно, Соловки — это и есть попытка собирания этого прошлого, чтобы покончить с ним одним махом…
Мир Соловков — объективированная фантасмагория. Рождает причудливые сочетания, такие как «поп в красноармейском шлеме». Или актер Шлабуковский, который заявился в келью к Мезерницкому в театральном реквизите: в черных перчатках, с тростью, в твидовом пиджаке. Это никого не удивляет.
Театр фантасмагории проявляется из-за подмены, которая заложена в основе соловецкой лаборатории. Путаница, «ад во всех понятиях». Как объяснял батюшка Зиновий: «Переставь во всем букваре одну, всего единственную буквицу местами — и речь превратится в тарабарщину». Соловки стали местом этой самой тарабарщины. Примерно об этом же говорит и Осип Троянский: «Они думают, что, если переименовать мир, — мир изменится». Вместо этого — путаница.
Все началось с этой самой путаницы, подмены. Когда на Спасской башне в Москве, вспоминал Артем, «раздалось вдруг не «Боже, царя храни», а «Интернационал»». «Солнце взошло… с углами» — так прокомментировал это отец героя. Солнце с углами — это мир разделения. А ведь на самом деле «нет никаких сторон… Солнце по кругу — оно везде. И Бог везде. На всякой стороне», — сказал Артему батюшка Иоанн, у которого большевики изнасиловали жену.
Соловецкие наказания, как в Дантовом аду, они также проявления этой фантасмагории. Могут поставить на «комарика»: привязать к дереву на съедение кровососам. Симулировавшего на тяжелых работах заключенного заставили нести в монастырь пень с надписью: «Предъявитель сего Филон Паразитович Самоломов направляется на перевязку ноги. После перевязки прошу вернуть на баланы для окончания урока». Жестокий соловецкий юмор. Им заражаются все: и Артем с поэтом Афанасьевым, когда вязали веники и вкладывали в них прутья колючей проволоки, представляя, как ими будут париться чекисты.
Странным местом Соловки называет тот же Василий Петрович. Он тоже странный человек, раньше работал в контрразведке у белых. Крови у него на руках достаточно. После чекист Горшков узнает его и вспоминает, как тот резал у него кожу на спине. Теперь у него благообразный вид, подвизается собирателем ягод. На Секирке он тоже проявил себя: прижал ложку к глазу заключенного и пообещал ослепить. В первоначальном восприятии Артема — «почти идеальный тип русского интеллигента» — незлобивый, либеральный. Но также человек с двойным дном, просто пытающийся мимикрировать под обстоятельства, стать незаметным. Он так же, как и все, приложил руку к этому потопу.
Основную сюжетную линию романа составляют отношения Артема Горяинова — недоучившегося студента, убившего отца в бытовой драке, и чекиста, любовницы начальника лагеря Эйхманиса Галины Кучеренко. Любовь их, как и все здесь, странная. Галина в итоге теряет свое привилегированное положение и становится заключенной, Артему продлевается срок, и он погибает от ножа уголовника.
В новой книге Прилепина можно увидеть не только роман «Вор» молодого писателя Леонида Леонова на полке в келье Мезерницкого, не только услышать реплики о Сереге Есенине из уст поэта Афанасьева, но и почувствовать очевидные переклички с «Мастером и Маргаритой», по крайней мере, с ее инфернально-авантюрной атмосферой.
«Черт!» — воскликнул, выругавшись, поэт Афанасьев после первой встречи с Эйхманисом. Напомним, во введении так чертыхался, кашляя, прадед Захар.
Организатор «сверхважного госэксперимента» на Соловках Федор Эйхманис и есть в некотором роде булгаковский Воланд. Собиратель душ — если идти дальше по генеалогии от «Мастера и Маргариты» к «Мертвым душам» Гоголя.
Он — инфернальное существо, полновластный хозяин этих мест. Черт, который выводит наружу человеческие грехи и наказывает за них. Эйхманис с его огромной кипучей энергией — мистагог этого проекта. Князь мира сего. Этот «полубог», по словам Галины, «никого не считает за людей».
Однажды Артем поймал взгляд Эйхманиса, и ему показалось, что в этих глазах «нет ничего человеческого». Василий Петрович предупреждает Артема об Эйхманисе, цитируя евангельские строки, что «не надо бояться тех, кто убивает тело, но душу убить не может, скорее надо бояться тех, кто может и душу и тело погубить в геенне».
Потусторонние черты начальника лагеря проявляются регулярно по ходу повествования. Например, когда разглагольствовал Эйхманис, присутствующий монах «смотрел в окно, будто бы ожидая рассвета, — с рассветом, говорят, пропадает любая нечисть».
Как-то подвыпивший Эйхманис и сам проговаривает о своем «иге»: «о душах ваших думать...» Души человеческие — его объект приложения сил. Жизненное кипение, головокружительный путь деятельного латышского стрелка Прилепин штрихами описывает в финале книги.
В конце первой книги романа после покушения Эйхманис предстает в своем грозном обличье на коне с шашкой, поставившим всех, от крестьян до осколков царских фамилий, на колени. В этот момент он распространял «вещественный, почти зримый страх». «Рассатанился», — прошептал владычка.
Выстрел в Эйхманиса будто разрубает «Обитель» на две части. После у лагеря уже новый начальник — Ногтев, а Эйхманис, по словам поэта Афанасьева, «занял то место в преисподней, что стынет после Ногтева». Вслед за рассатанившимся Эйхманисом рассатанился и весь лагерь: пошли расстрелы, избиения, ужас Секирки. Будто овеществленный страх, произведенный начлагеря, накрыл все пространство особым куполом.
В «Обители» есть и Мастер — фартовый заключенный Артем, плывущий по течению, а на самом деле спускающийся вниз по кругам соловецкой воронки. Всегда сам себе на уме. Он будто пишет книгу своей души, идет по тонкой грани — лезвию ножа.
В какой-то момент общение с Эйхманисом затягивает Артема, он временно становится подручным чекиста, покоряясь его обаянию. И в этом появляется что-то бесовское. Осип Троянский, с которым Горяинов делил келью, замечает ему, сетуя, что тот побрился: «Вошёл кто-то без волос — как бес, — рук не видно, и — будто свисает мантия. Я думал, что пришли забрать... даже не меня, а душу».
Вскоре и сам Артем оценил эту ситуацию, поиздевался над собой: «...оттого, что Эйхманис тебя на минуту пригрел, и твоя жалкая человеческая душа сама себе вставила кольцо в губу — и бегает за тенью хозяина, который к тому же уехал, оставив тебе в подарок свою бывшую шалаву...» Разница в возрасте у них — пять-семь лет, но Артем «втайне догадывался, что Эйхманис был старше — навсегда». Это как себя сопоставлять с «Цезарем или с Робеспьером», отмечает автор.
Есть в книге и своя Маргарита — чекист Галина. Выполняя свою работу, она волей-неволей становится ведьмой, обретает демоническую власть над людьми. В какой-то момент Артем заметил, что у нее «взбесившийся тонкий, змеиный язык». Для нее важно, как на спектакле в театре, чтобы рядом были и Горяинов, и Эйхманис: обычный человек и полубог. В то же время на Лисьем острове, когда, наблюдая за игрой лисицы и молодого пса, Крапин замечает, что лиса — «от природы — убийца. И если что не то — сразу же убьет», — Артем вспоминает Галину.
Эйхманис с подручными-чекистами (тот же ротный Кучерава напоминает беса; бесами они воспринимаются, когда насилуют женщин в бане) производит особый эксперимент, лабораторию на Соловках. Именно лаборатория, а не лагерь обустраивается здесь, по мнению Эйхманиса. Особый человеко-божеский проект, где не действуют законы Советской республики. Государство в государстве. Определенный выверт, где даже на месте старого монашеского кладбища, которое расчищают заключенные, планируют построить скотный двор.
Артем считает (по крайней мере, это он говорит Эйхманису), что в этой «цивилизации» создается новый человек. В этом начальник лагеря перекликается с другим булгаковским героем — сторонником евгеники профессором Преображенским, который также походит на мага и чародея, древнего пророка, а то и обретает из уст восхищенного Борменталя титул творца. На творца нового мира претендует и Эйхманис.
Безгрешных нет — в этом главное отличие обители от библейского ковчега. Здесь на каждом — печать греха. Именно поэтому владычка Иоанн считает, что Соловки — место для раскаяния. Монах, сопровождающий Артема к проститутке, предупреждает, что за «бабу» тридцать суток карцера положено. «И вечно гореть в аду», — говорит сам себе Артем. С этим сообразуется и твердое убеждение героя, что «каждый человек носит на дне своём немного ада». Эта фраза будто перекочевала из предыдущего романа Захара Прилепина «Черная обезьяна».
Человек постоянно совершает выбор: примерить бесовский облик, например, стать конвойным, которых набирали из «безусловной сволочи»; либо приспособиться, потерять себя и раствориться в аду; либо раскаяться. Главное, запечатать этот ад, не дать ему вырваться наружу.
Это вообще традиционная тема для отечественной литературы. К примеру, у Владимира Личутина герой находится в состоянии борьбы с «вечным бессонным медведем» в своей груди: «Наверное, в каждом из нас, как в плотно запертом срубце, сидит медведь и ждет своего часа; но стоит �