2014 №8

— Давно хотела спросить: что это за квадратные скобки у тебя в заголовках стоят?
— А! (смеется) Так ты мучилась все это время?

— Да!
— Большой соблазн сказать — вот помучайся и дальше!.. Как бы это объяснить… Есть какие-то графические вещи, которые со временем становятся не то чтобы элементом стиля, но попыткой передать куски мировоззрения. Например, у меня уже лет девять нет заглавных букв. Я в какой-то момент понял, что не хочу, чтобы какие-то слова в голове утвердились на вершине пирамиды и были выше других. Может быть, это частично постмодернистский взгляд. Все равнозначно, и когда ты поставишь то слово вместо этого, то изменишь тем самым смысл, но сами по себе они равны между собой. А квадратные скобки — это так: вот я навел бинокль — знаешь, там есть визир? — вот он ограничен этим визиром, там тоже такие скобки справа и слева, в них видишь. И вот я навожу этот бинокль, с его визиром, и фокусирую, и фиксирую, и сохраняю всё это. На обложке книжки «Поражение Марса» бинокль наведён на планету Марс — название тоже заключено в квадратные скобки. Зафиксирован смысл «нет войне», т.е. Марсу — каюк. А внутри книжки я навожу этот бинокль в том числе и на самого себя — и это уже поражение Марса в астрологическом смысле: ничего-то воинственного в тебе нет, дорогой автор, тебя все чморят, это твоя карма, твоя судьба, со всеми минусами и, как ни странно, плюсами такого положения. И это все утверждено и запечатано квадратными скобками. Сумбурное объяснение, но тем не менее. Далеко не все мои стишки имеют заголовок в квадратных скобках. Мало того, в последние годы у меня появлялись некоторые стихи, в которых все разбито на предложения — точки, заглавные буквы и всё прочее. Это те редкие стихи, которые не выливались, как некий поток. Вот они структурированные.

— Ты по образованию…
— Инженер по медицинской электронике.

— Я читала твои стихи школьникам. Твои и Алексея Колчева. И вот это все — Сервантес, Лили Марлен — им ничего не говорит, они не опознают имен, цитат, аллюзий… И что делать дальше? Твой читатель заканчивается…
— Это и моя печаль тоже. По-моему, в воспоминаниях Горького про Волошина есть хорошее место о том, как Волошин написал какой-то поэтический текст, про который с гордостью говорил, что его во всем мире понимают только он сам и Валерий Брюсов. Тут важное слово «с гордостью». Будут пять человек, которые понимают, — хорошо. Значит, я пишу для этих пяти человек. Я в этом смысле не гонюсь за каким-то широким признанием и славой. Я, скорее, гонюсь за тем, чтобы свой кусочек в ноосфере занять. Если это всё переводить в травестийный план, то «Неважно, что надой записанный/ Реальному надою не ровня/ Все, что записано — на небесах записано/ И если сбудется не через два-три дня...», — как писал Дмитрий Александрович Пригов.

— Тем не менее. Я опасаюсь, если эти книги через десять лет не переиздать с комментариями, то они станут книгами для специалистов.
— Может, и раньше было можно переиздавать с комментариями, если их имеет смысл вообще переиздавать. Печально, что понимающих читателей стало меньше, но мне кажется, это процесс не необратимый. Как ни странно, я в этом плане оптимист. Все циклично, и через какое-то время такие люди опять появятся, и опять кругозор расширится. Будут тогда лучше стишки, будут ориентироваться на них — слава богу, мне уже будет по большому счету все равно. Если кто-то вспомнит эти — ну, может, я на том свете порадуюсь, что вспомнили.

— То есть литература сейчас превращается в искусство для избранных?
— Я бы не сказал, что для избранных. В искусство. Настоящее искусство никогда в жизни для масс не было. Оно не должно быть для масс. Во всяком правиле есть исключения, в поп-искусстве есть вершины, которые прорываются в другую область. Это редкие исключения, перед ними можно только колени преклонить. Поэзия не для узкого круга избранных и не для широкого (потому что он обесценивает) — должна быть какая-то часть людей, которая действительно интересуется. Но отсюда можно вырулить на мою любимую тему, кто такой настоящий читатель. Я сам себя больше ощущаю читателем, чем поэтом всю жизнь. Хотелось бы думать, что я читатель достаточно просвещенный.

— То есть твои стихи — это…
— Это дневник читателя. В поэтической форме. Моя любимая мысль, которой я давно проконопатил всем мозги, что любой текст — поэтический, прозаический — это такая дорога, на одном ее конце, как в задачке, стоит писатель, на другом — читатель. И читатель только тогда сможет текст полностью оценить и понять, когда он пройдет свою, ну не половину — хотя бы треть дороги. Если он будет стоять на месте и ждать, что писатель с котомкой пройдет всю эту дорогу и все разжеванное вложит ему в рот — увы, телевизионная картинка может так восприниматься, литература — нет. Речь не о том, что стихи обязаны быть заумными, имеющими десять планов… На самом деле многие вещи, которые нам представляются простыми, гораздо сложнее, чем кажутся на первый взгляд. Настоящая литература всегда имеет несколько планов. Читатель, который проходит свою часть пути, всегда идет глубже первого плана.

— Вот, например, у тебя есть цикл стихов «Памяти бабочек Генделева»…
— Я прекрасно понимаю, что восемьдесят процентов людей не знают, кто такой Генделев. Если единственное, к чему их побудит цикл, — открыть и прочесть Генделева, — все, я уже умру счастливым.

— Восемьдесят процентов людей не знают, кто такой Сервантес…
— Это другой вопрос, и тут я более оптимистичен. Наверное, что был такой занудный испанец, все-таки знают. Другое дело, что его читали немногие. И я не зря упоминаю всех этих «мотыльков фриланса». Пусть «мотыльки фриланса» соединятся с тем планом, и будет такой через столетия мост. Наивная попытка, возможно.
— А для чего тебе понадобился стимпанк?
— Свинцовые мерзости русской жизни… (смеется). Как сказать… Я не то чтобы ушел в какой-то ролевой мир — это все какие-то внешние приемы, просто игра. Нам игры не хватает, ее чем дальше, тем меньше. Все делают глупости с серьезными лицами, как в «Том самом Мюнгхаузене» было сказано. Стимпанк — это попытка под видом каких-то якобы серьезных отсылок к империи, к королеве Виктории и так далее, как ни странно, просто улыбнуться. В нем много улыбки, а все воспринимают его как что-то такое мрачное…

— Совершенно пародийный стиль…
— Абсолютно пародийный. Так и стишок («славно поют мертвецы стимпанка» — Н.С.) тоже не очень серьезный. Я на чтениях в Екатеринбурге нарочно показал слайды с дирижаблями под музыку «Хуун-Хуур-Ту» — было очень весело. Мария Галина про этот текст и про книжку написала очень интересную вещь (когда хороший рецензент пишет, он на что-то глаза и самому автору открывает, а она, конечно, хороший критик и великолепный писатель сама) — мне, говорит, особенно дорого в книжке Каневского вот это стимпанковское стихотворение, потому что я считаю, что неосвоенной темой не только в фантастике, но и вообще в русской литературе являются полуконспирологические стимпанковские корни сталинской индустриализации. Это же один из вариантов попытки сбычи мечт о продолжении той эпохи в настоящем времени. Она говорит: этим никто не занялся, и я не думаю, что Каневский продолжит, но для меня эта попытка очень ценна. Я сказал ей спасибо за такой интересный взгляд. Туда же можно отнести и дирижабль, который пролетел над мостом, туда же и «Пирке», где «сын наркома в белом стоит цвету/ хочет рыженькую вон ту» — это тоже все из этой серии: «у собаки боли/ у кошки боли/ у страны моей заживи»…

— В своих стихах ты апеллируешь по большей части к тому, как и что люди мыслят, на самом же деле все время говоришь о чувствах. Занятия искусством нужны, как любой экзистенциальный опыт, чтобы свой страх обратить в движущую жизненную силу. Чего боится поэт Каневский?
— Это ты очень правильно задала вопрос, в самую точку, что называется. Потому что был такой полудетский стишок на тему «о чем это все», который завершался таким наивным всхлипом: «о смерти, девочка, о смерти/ и лишь немного о любви». Я для себя определяю большинство своих текстов в столбик как попытки превратить страх смерти в страх жизни, страх творческий, и в то же время эту смерть заклясть. По тому, как я это сказал, можно представить, что это направлено только на себя, на самом деле это какая-то эмпатия такая, то есть мне хочется этого для всех.

— Однажды Василий Сигарев на мою реплику о «Меланхолии» Триера