2015 №3

30. Газообразная шерсть

Кладбище располагалось на въезде в город, прямо на краю дороги. Кованые ворота со щитом Давида посередине. Гарри с видом усталого хозяина пропустил меня через калитку и, поясняя некоторые формальности нашего будущего поведения, проводил в город еврейских мертвецов. Удивительно, но поверхность того печального мира устилал пух. Залетевший из тополиных деревень, он укорачивал дыхание, не давая легким набрать в себя воздуха, достаточного для бега. И эти физиологические помехи, как и трагическое состояние внутри нас, не давали возможности понять, что все окружающее по-настоящему и возвышенно красиво.
Мы поднимались на холм с разнонаклоненными могильными камнями, врытыми по склонам; на вершине виднелись сосны с широкими кронами, за мутными облаками пробивались очертания луны. Кладбище имело голливудский колорит, не хватало лишь клочьев тумана, висящих меж могилами. С рюкзаком на плече, с лопатой в руках Грауберман походил на профессионального разорителя гробниц. Он тяжко поднимался по тропе, насвистывая «Бесаме мучо», песенку, залетевшую к нам в уши сегодня из сумбурного радиоэфира.
— Я слышал фамилию Дорна от нашего Федора, — пробормотал Гарри. — Круг его интересов безграничен.
— Слушай, мы должны раскопать могилу или просто зарыть здесь этот булыжник? — я испуганно осматривался по сторонам. Гарри, наоборот, был в приподнятом настроении.
— Мы должны поменять всех покойников местами, — отозвался напарник. — Надо справиться до рассвета. Как думаешь, успеем? Не успеем — разжалуют, вышвырнут из бизнеса. Ха-ха.
Поднявшись на вершину горы, он огляделся, что-то прикинул и быстро пошел вниз по левому склону. Я следовал за ним, спотыкаясь об осколки могильных плит и памятники, вросшие в землю по самую макушку. Внизу стояли две сосны, по замыслу, видимо, символизировавшие ливанские кедры. Гарри дошел до них и вонзил лопату ровно между деревьями. Мы находились — так я это ощущал — на кладбище пришельцев, носителей чужеродной религии, не прижившейся в этих краях и полностью отсюда вытесненной. Особенно страшным казалось то, что евреев в этом краю больше не было. Живых евреев. Истребили, выгнали, поселились в их домах, построили баню на месте их храма. А все мертвые лежали здесь. Граубермана это не волновало. Он начал рыть яму, отметив ее контуры несколькими тычками лопаты, пригласил к работе меня.
— Копни разок-другой. Не стыдись. Здесь должны быть еврейские клады. Они, кстати, по белорусским поверьям, не приносят счастья.
— Почему?
— Нажиты бесчестным, ростовщическим путем. Другое дело — разбойничьи схроны. Это по-нашему! Ха-ха.
— А че ты ржешь сегодня весь вечер? — мне его комментарии казались не очень-то уместными.
— Истерика, — ответил он. — Нервическая расторможенность, вызванная встречей с прахом отеческих гробов. Ха-ха.
Мы вырыли квадратное углубление метр на метр глубиной с полчеренка обычной лопаты. Гарри работал маленькой складной лопаткой, но его вклад в общее дело оказался более существенным. Я никогда не думал, что он окажется таким землеройным человеком. Мы распаковали мегалит и опустили его в яму, старясь не смотреть на иероглиф. На нас это изображение вроде бы не действовало, но кто его знает? Сойти с ума, залезть на дерево или зарыться в землю ни Гарри, ни мне не хотелось. Мы положили камень лицевой стороной вверх, бросили в яму по горсти земли, как на похоронах.
— Земля тебе пухом, брат, — сказал Грауберман безмолвному валуну. — Ты сильнее всех нас, вместе взятых. Спаси нас. Помоги нам. Прогони зло. Верни добро. — Я не понимал, насколько он серьезен. — Камень не гниет. Поэтому именно он и есть наша основа. Да здравствует каменный мозг, каменная мысль, каменный век. Пришло время собирать камни! Ха-ха.
Мы закидали новую могилу лесным мусором и сели, прислонившись к хладным мацейвам. Сколько времени мы трудились? Часа два? Я посмотрел на часы. На них высветилось привычное 11:09. Я показал часы Грауберману, он кивнул, но рокового числа в этом не увидел.
— Скажи мне, ты спал с Людкой? — спросил он вдруг каким-то звенящим загробным голосом. — Ведь спал, да?
— Нет, — соврал я молниеносно, будто был готов к такому обороту разговора. Гарри начал проговариваться. Людка была пламенной комсомольской активисткой, и мы с другом делили ее в студенческие годы, но он имел серьезные намерения, а я нет. По ее словам, она хотела меня окрутить, а когда не получилось — выскочила замуж… Не за Гарри, за другого, такого же. Украинкам вообще нравятся мужи Авраамова рода.
— Честно?
— Честное ленинское. Б… буду.
— Киздишь, конечно, — вздохнул он, — но все равно приятно. Ты меня прости за тот Новый год. Погорячился. Ревность — страшная сила. И потом, я совсем от вас этого не ожидал…
В 85-м мы вместе встречали Новый год на квартире у Граубермановой бабушки. Гарри застукал нас с Людкой целующимися в туалете. С кухни в санузел вело окно, этого мы не учли. С некоторых пор мы уже были, как говорится, близки; а вот сегодня выпили, расслабились, потеряли бдительность. В принципе, я был рад, что он застал нас на подготовительных этапах любви: иначе совсем было бы стыдно.
Гарри к нам не ворвался, ему хватило выдержки дождаться, когда благоразумная Людочка остановит мои руки и выйдет из уборной к гостям как ни в чем не бывало. Он вошел ко мне, когда я, сидя на краю ванной, пил воду из-под крана и умывался, чтобы привести себя в порядок. Он ударил меня по лицу и с первого удара одержал победу, попав по левому глазу своими металлическими часами. Глаз почернел, затек, синяк опустился по нижнему веку до щеки. Я узнал об этом только под утро. А до этого мы бегали по дому, дрались, кидались стульями. Потом я ушел на танцы в общагу, где и был обласкан. Особенно всех позабавил Лапин, проснувшийся около полудня следующего дня со словами «Какой спокойный Новый год!».
— Знаешь, Гарри, мне было стыдно за это всю жизнь, — сказал я, продолжая лукавить. — Перепил, потерял контроль. Виноват. Вы ведь, кажется, потом помирились?
— Помирились, — передразнил он меня. — Помирились, а после аборта опять поссорились.
Это был точно Гарри. Точнее, Грауберман оказался именно собой. Не двойником, не клоном, не репликантом. Человеком из общего со мной прошлого. Другом детства, юности, зрелости и старости.
— А че ты кривлялся? — спросил я осторожно. — Я уже решил, что обознался. Или встретился со случаем полной амнезии.
Он неприязненно посмотрел на меня, видимо, подбирая правильные слова.
— Как тебе сказать… Все настолько изменилось… Я просто не могу принимать этого всерьез… Я не могу всю эту жизнь принимать всерьез… — Он отрывисто задышал, словно собирался заплакать или закричать. — Ты вот рассказывал вчера про матрасы, а мне хотелось взять тебя за лицо. Мне противно было. Я даже е…ть мог, честно. Даже не потому, что это сентиментально, душещипательно, глупо… У меня ощущение, что это было не со мной… Что это будто до рождения… никчемное что-то… Я сейчас вижу каких-то темных людей, которые копошатся в Сибири, на Дальнем Востоке, в Москве… И это мы… И мы безнадежны… бессмысленны… Мы ходячее говно… Понимаешь?
Я не понимал, но на всякий случай кивнул. Передо мной сидел человек, на чьей могиле я десять лет назад пил водку. Мертвым Гарри видели все: друзья, родственники. И если я лично не видел, это не было поводом считать его смерть несостоявшейся. Я не мог сказать ему об этом, хотя он, наверное, знал об этом больше, чем я.
— Ты избавил меня от мучительных догадок, — сказал я, усмехаясь. — Я же тоже человек… Думаю… Вспоминаю…
— Короче, человек, — оборвал он меня на полуслове. — Фишка в том, что я вижу теперь людей как темные пятна, могу их пнуть, проткнуть, разорвать. Они в основной своей массе именно такие: ни живые, ни мертвые. А другие, к которым я отношусь нормально, выглядят, как в огненном облаке, тумане… Вокруг некоторых эта газообразная шерсть есть, вокруг других — нет. Прошлое лишено ее начисто. Вот мне и неинтересно. Мне кажется, что лет до двадцати пяти я спал. А теперь проснулся. И увидел все, как есть. Понятно я объяснил? Я читал где-то про аурические облака, там было правильно все написано… Ты тоже врубишься когда-нибудь…
— Я уже врубился, — пошутил я. — Что непонятного? Аура, искры, духовный газ.
Он внимательно посмотрел на меня и добавил:
— Я думаю, когда вы нас расстреливали и сжигали, вы тоже видели темные, невнятные пятна, а сами были аурическими облаками. Иначе как объяснить такую жестокость? Вы просто не принимали нас за людей. Мы были кусками мяса, осьминогами, инопланетянами. Таких не жалко. Я бы легко отправил свое прошлое в газовую камеру, сжег бы его. Прошлое и половину настоящего…
— А почему «вы»? Вас немцы сжигали, дурак. Мы под руководством товарища Сталина, наоборот, вас спасли.
— Чушь собачья. Между вами и немцами нет никакой разницы. Одно племя. Одна кровь. Один грех.
— А вокруг меня такое облако есть? — спросил я примирительно, спорить с ним мне не хотелось.
Он смерил меня взглядом, улыбнулся:
— Ну, я же с тобой разговариваю…


Киноглаз — III

Железная бабушка

Мы собирали землянику около Гирынов, на другой стороне дороги. В поселке на берегу Нарочи за последние годы образовалось белокаменное поселение — новые русские совместно с новыми белорусами отстроили несколько замков из озерных валунов, видимо, возрождая традиции древней шляхты. Красивые, крепкие дома, видно, что удобные и со вкусом. Без намека на излишество и роскошь. Неподалеку от Гирынов виднелись очертания заброшенного хутора, каких много в здешних местах, и все они, несмотря на упадок и запустение, еще сохранили названия на географических картах. Этот дом с полуистлевшим склепом и полностью разрушенным забором имени своего уже не помнил, не ота­пливался, существовал без каких-либо коммуникаций. Если углубиться в лес, можно было увидеть остов масштабного строительства с поддонами красного кирпича и бетонными сваями, но все это не имело к хутору отношения. Сразу за стройкой начиналось дикое поле, становящееся в июне земляничным, как в песне. Стоило присесть на корточки, и вот уже ты, не сходя с места, за несколько минут наполнял корзинку до краев. Можно было считать удачей, что мы нашли это место. Встретили «новорусского» хозяина будущего дворца, и он нас только приветствовал. Понятие о частной собственности было у него естественным и на дары природы не распространялось.
— Угощайтесь, — сказал он, растягивая твердую «ш», и потрепал по голове моего сына. — Гарный хлопчик.
Мы буквально погрузились в землянику, ползали на четвереньках минут сорок. Устали. Оказалось, что в погоне за ягодами незаметно вышли к заброшенному дому. Вскоре мы были на его задворках. Ветерок доносил запах сырости и гнили. Гришка пробрался на территорию первым, и я сразу услышал его восторженный возглас:
— Ни фига себе! — заорал он. — Смотри, что тут творится.
Я встал на ноги, чтобы отыскать тропу, и пошел по вмятым в полынь Гришкиным следам.
— Что?
Он появился, перешагивая через беспорядочно лежащие доски забора, с корзиной, в которой поверх ягод громоздились крупные виноградные улитки. Некоторые спрятались в спиральные домики, но самые храбрые уже выползали из лукошка, выпячивая свои подвижные локаторы-рога.
— Нашел, чем удивить. Улитка скоро заползет на герб этой державы, — сказал я, только после сообразив, что пошутил шутку. — Геральдическая комиссия не может решить, что для нас более характерно: аист или этот моллюск. По-моему, в Швейцарии уже есть такой герб. Чем мы хуже?
— Ты не понял, — сын замахал рукой: мол, иди, что покажу.
Едва ступив на двор, я понял причину его восторга. Такого количества улиток я еще не видел. Казалось, после ухода хозяев они заселили этот дом. Улитки были повсюду. На дряхлой лавочке, крышке склепа, журавле колодца. Они ползали по влажным подоконникам с облупившейся белой краской, по ступеням скрипучего крыльца. Дом тоже был полон ими. На клеенке, на табуретках с дырками в сиденьях, на вязаных лоскутных половиках, на божнице с проржавевшими окладами икон. Улитки ползали и по неопрятной старческой кровати, прячась в складках одеяла и почерневших, засаленных простыней. Здесь по-прежнему кто-то жил. Кто-то кроме улиток. Кто-то, кто мог привлечь их к себе. Король улиток. Владыка с огромными шевелящимися рогами вместо глаз. С золотой короной на голове. Мы должны опасаться его нападения. Он не будет рад непрошеным гостям.
Сыну моя теория понравилась, он начал подозрительно осматриваться, но вскоре резонно заметил, что этот король, должно быть, верит в Бога, и нам бояться нечего.
Мы вышли во двор; хрупкие панцири неприятно хрустели под ногами.
— Осторожнее, — зашипел Гришка. — Он тебе этого не простит.
Недальнее шоссе привычно шелестело автомобилями, за спиной раздавался визг бензиновой пилы соседа. Странно, что в этой точке леса произошла такая популяционная флуктуация. Обильная пища тому причиной? Удобное гнездо? Магнитные поля? Зачарованные клады?
Возвращаясь к тропинке, я с высоты своего роста заметил маленький темный силуэт в кустах орешника. Мы осторожно подошли к человеку, столь интимно общавшемуся с лещиной. Старушка стояла на коленях и что-то нашептывала. В тряпье явно хуторского происхождения, такая же замшелая и еле живая, как тамошний полуразрушенный дом. Колдует, что ли? Орехи еще не поспели. Что можно здесь делать? В засаленном платке, когда-то белом, а теперь столь же грязном, как и ее постель, она прижималась к ветвям орешника и продолжала бормотать, не чувствуя приближения чужаков. Это было не «беларуской мовой», даже не славянской…
— Karaliau liepsnotas, gyvačių viešpats, žvilgtelėk akele po savo karunele. Žalčių karaliau, atimk žandelį nuo to vargdienelio. Saulele, mėnesėli, šviesioji aušrele, gražioji švenčiausia Panele, atimk man šitą sopulį. Amen. Amen. Amen1.
Старушка молилась по-жемайтийски. Этнических литовцев в этих краях было немного, хотя это их земля. Мы еще не знали, что встретились с Железной (или Вечной) бабушкой, достопримечательностью этих мест. После смерти мужа и ухода детей она осталась жить в старом доме. Без света и воды. Пробавлялась собирательством и подаянием. Иногда ходила в Мядель, голосуя проезжающим грузовикам. В частные автомобили бабка садиться стеснялась из-за запаха. Всегда таскала с собой мешок с объедками, да и в райцентр отправлялась на предмет изучения помоек.
Она закончила чтение, поднялась, спокойно повернулась в нашу сторону. Выражение ее лица не изменилось. Глаз она не поднимала, скользнула взглядом по ребенку и остановила его на уровне моей груди. Она не имела конкретно выраженного облика и воплощала собой всех бабушек Беларуси — или даже некий обобщенный образ мировой бабушки. Смиренной, мудрой, забытой.
— Извините, если помешали, — сказал я вежливо. — Мы тут по ягоды…
— Здравствуйте, — сказала она на чистом русском. — Мир вам. А я тут исповедуюсь…
Она тоненько икнула и пошла в сторону своей хижины.

Вологда

Лерочка Коновалова, скромная девушка, будущая выпускница университета, приезжала в Наносы на каникулы каждый год, с самого детства. Сначала здесь жили дедушка с бабушкой. Когда они умерли, приезжала в их дом, за которым любезно согласились следить друзья ее отца, Коновалова Ивана Яковлевича, бессрочного председателя лечкомиссии. Отец строил в Наносах особняк у воды — разрешение получил благодаря прописке, он был родом из этих мест.
Тем летом Лера подружилась со строителями, ребятами из бригады Фридмана. Физики, биологи, айтишники, они были образованными людьми, но умели работать и руками, чтобы заработать денег и провести лето на природе. Лера стала заходить к ним по вечерам, сидела у костра, слушая песни Булата Окуджавы и Боба Дилана, исполняемые экскаваторщиком Шинкаревым. Песни ей не нравились — слишком однообразные, но походная атмосфера была по душе. Потрескивал костер, поспевали шашлыки. Ребята шутили, что за это лето съели целую свиноферму. Рассказывали анекдоты, выпивали умеренно. К Лерочке относились бережно, как старшие товарищи. Несмотря на это, у нее завязались доверительные отношения с самым молоденьким рабочим, нежным блондином, носившим экзотическое имя Салават. Молчаливый, застенчивый, он держался от ребят немного в стороне и, казалось, хранил и оберегал в себе какую-то тайну. В коллективе его звали Вологда — из-за сходства с солистом ансамбля «Песняры», столь полюбившимся народу за «резной палисад». После вечеринок Вологда часто провожал Леру до дома, но пока отважился только взять девушку за руку. У Вологды был мотоцикл — «козел» Минского завода. Он чинил его все лето, никто не мог себе представить, что этот агрегат когда-нибудь заведется. И вот однажды, через неделю после Дня незалежности, мотор затрещал. Вологда проехал поселок из конца в конец и поставил мотоцикл возле стройки.
— Если что, могу теперь за пивом сгонять, — сказал он прорабу, загадочно улыбаясь.
В воскресенье увез Леру на Белое. Свернул надувной матрас на багажнике, повесил на шею полотенце. В Нарочи купаются мало — цискориоз, неприятное заболевание кожи, распространяемое перелетными птицами. Белое озеро становится в середине лета местом паломничества: песчаные пляжи, продолжительное мелководье, сосны, опустившие ветви к теплой спокойной воде. Озеро небольшое, но простому смертному не переплыть. Цивилизованный участок — у санатория «Сосны», да еще несколько пляжных полян на подъезде. Народу летом полно. Вдоль дороги — автомобили различных регионов, у воды — люди самой разнообразной комплекции. Мужчины с большими крестами на толстых серебряных цепочках, женщины с маленькими золотыми крестиками. Местный люд охотно знакомится и сближается с приезжим. Толстушки снисходительно смотрят на диетические попки столичных дам, а обнаженные мужчины классово неразличимы. Пузаты или накачаны — какая разница?
Вологде с Лерочкой на пляже было тесно, неуютно. Порознь бывали здесь не раз… А вот вместе… Некоторое время не решались друг перед другом раздеться. Проблема вроде глупая, но чего только не бывает, если любишь. Салават оставил свой мотоцикл у дороги и жалел теперь, что не может увезти девушку вдоль по берегу дальше в лес. Они шли по тропинке, пока та не закончилась плотными черничными кустами, усыпанными бусинками ягод.
— Остановимся здесь? — улыбаясь, пробормотал Вологда. — Дальше дороги нет.
— Обратной дороги нет, — сказала Лера. — Помнишь такой советский фильм?
— Point of no return? — пошутил парень.
— Наш был лучше, — отозвалась Лера. — Длиннее, серьезнее. И вообще, про войну европейцам лучше не снимать. Не говоря уже об американцах… Что ни сделают — пародия. Не воевали, вот и не врите. А то сплошное Сопротивление, мстители. У тебя кто воевал в семье?
— Бабушка, — сказал Салават. — Она помогла поджечь фашистский штаб в Молодечном. Передала разведчикам его точные координаты.
— Я так и знала, — обрадовалась Лера и сняла шорты. — Пойдем поплаваем. Сегодня тридцать пять по Цельсию. Природа возвращает млекопитающих в воду.
Салават скинул с себя одежду, оставшись в черных плавках с белыми горохами. Сел на землю, развернул матрас и принялся сосредоточенно его надувать.
— Ты такой светлый, славянский, — сказала Лера. — Почему же такое имя? Татарское? Башкирское?.. Монгольское?
— Просто папа очень любил хоккей, — отозвался Вологда и перевел дух. — А может, любил сало… В общем, я не в курсе… А что, не нравится?
— Красивое имя, — сказала Лера. — Просто мы никогда не говорили об этом.
— Мы много о чем не говорили. Разговоры надо экономить.
Они поплавали у береговой черты. Лера отметила, что Вологда хорошо и пропорционально сложен. Салават отметил, что Лера красавица: такие в девках не засиживаются.
— Давай отправимся в путешествие, — сказал он. — Уплывем подальше от людей.
— Давай, — согласилась Лера. — Звучит заманчиво.
В паре метров от них в воде шумно плескался толстый ребенок. Два огромных мужика затащили в воду инвалидную коляску; женщина в коляске недовольно озиралась и отмахивалась от комаров. Мужики посмотрели на молодых, один из них, бородатый и лысый, попросил зажигалку.
— В путешествие, — рассмеялась Лера. — Теперь однозначно.
Она легла на матрас, закинув руки за голову, и Вологда отметил свежую выбритость ее подмышек. И тело ее, длинное, загорелое, лежавшее теперь так близко, казалось обнаженным до предела…
— Куда идем, моя королева?
— На запад, только на запад. Я похожа на змею? Я меняю кожу? Я плыву на запад?
В сторонах света Салават не разбирался: проплыл метров триста налево, толкая матрас перед собой, вернулся к месту стоянки. Зачем-то посмотрел на часы.
— Кожу? Любишь кожу? У моего друга магазин в Литве, — сказал он не к месту, — «Бизон»! Он продает кожу. И шубы. Он литовец, но человек честный, — бормотал парень. Вологда понял, что впервые остался с девушкой наедине.
— Купи мне шубу! Новую кожу! Вези меня в тростники, — засмеялась Лера, входя в роль. — Вези королеву, раб.
Он пошел по дну, толкая матрас с драгоценной ношей. По песку было приятно идти, но хотелось плыть, чтобы связь с землей исчезла. Он старательно уводил надувной плот в сторону дикой озерной растительности, туда, куда ходят только звери или матерые рыбаки. Он придумал увлекательный сюжет, который мог понравиться Лерочке.
— На этом берегу, — сказал он, — была когда-то деревня моих предков. Ее давно уже нет. Давай поищем, может, что-то осталось.
— О, как интересно. Деревня называется Салаваты?
— Не помню, Лера. Я знаю, куда нужно плыть. Туда, куда стремится моя душа.
— Морские черепахи всегда находят дорогу домой. Мало мозга, много тела. И память. Ностальгическая память.
Девушка вздрогнула, увидев слезу на лице Салавата. Нет, это была капля озерной воды. Салават нырнул и вновь вынырнул. Мокрый, белокожий, нежный. Если кто решился бы описать его, то остановился бы на слове «нежный». «Где ты, моя темноглазая, где?»
Влюбленные вошли в заболоченную зону, за ноги Вологды начали цепляться стебли и, как ему казалось, подводные змеи.
— Вези меня к цветку из Красной книги, господин, — сказала Лера. — Я сестра кувшинки. Подруга лилии.
Он вошел в заросли, поморщился, почувствовав запах. Сероводородные пузыри всплывали и лопались на воздухе не хуже фейерверка. Лерочка сорвала кувшинку, обвила ее стебель вокруг ноги.
— А змеи тут есть? А щуки?
Из воды в подтверждение ее слов взлетела мелкая рыбка, плюхнулась обратно, потом появилась опять.
— Тут есть хищники, — сказал Вологда, стараясь выглядеть беззаботным. — Они нам не опасны.
— Давай все равно уедем отсюда…
— Смотри, там второй цветок!
Лера вырвала следующую кувшинку с корнем, положила ее длинное тело вдоль бугров надувного матраса, как добычу.
— Что еще?
— Желтые цветочки впереди. Можно я тебя поцелую?
— Что? — притворно вздохнула она. — Сначала желтые цветочки. Как они называются? — Лера хохотнула, перекинулась через матрас и сама поцеловала Вологду в губы, порывисто и страстно.
— Желтые… Я не знаю, как они называются. Лера, я люблю тебя.
Она вздрогнула, отвернулась.
— Давай плыть туда, куда плыли. Где твоя деревня?
— Нет моей деревни, — улыбнулся Салават. — Впрочем, там, у берез. Видишь березовую рощу? Я гребу, ты правишь.
— Лево руля! Прямо! Левее! Еще левее! Вправо!
Когда они причалили к берегу, стемнело.
— Ну вот, пора назад, — сказала Валерия. — Разожги пока костер погреться. — И отправилась вверх по склону.
Салават пожал плечами: спичек у него не было. Легко сказать, разожги костер. Какие женщины сложные существа… Зачем я сказал ей, что люблю ее? Я же не люблю… Или люблю?
Лера поднялась на гору, ей хотелось взглянуть на Белое с высоты. Она села на корточки, подняла с земли полоску бересты. На таких берестяных грамотах писали наши предки, — подумала она. — Они не знали компьютера, но жили не хуже, чем мы. Они были счастливы, а мы — нет.
Вологда подошел к ней сзади и закрыл ладонями глаза.
— Узнаешь?
— Салават, — сказала она.
Человек за спиной вздохнул и ответил:
— Салават, Лерочка, Салават.
Он убрал ладони с ее лица, Лера обернулась и увидела, что около надувного матраса ее друг собирает костер из мелких щепок. Там, внизу. Страх пронзил ее сильнее молнии, она мгновенно напряглась, изготовившись для прыжка. Перед нею стоял ее друг Салават, Вологда, строитель из поселка Наносы.
— Как же я разожгу костер без спичек, Лера? — спросил он недоуменно. — Я не волшебник, а только учусь.
Она кивнула на долину, где около разгорающегося костра копошился такой же Вологда, точная копия того, кто стоял перед нею.
— Как я разожгу костер? — спросил парень, не обратив внимания на жест девушки.
Из-за берез появилось несколько мужчин в одинаковых плавках. С лицом и телом Салавата. Они приближались к Лере, искательно улыбались, повторяя:
— Зачем нам костер? От костра бывает пожар. Лера, давай подумаем…
Лера вспомнила, что у настоящего Вологды был на правой руке большой укус от шершня. Он жаловался еще в Наносах. Но у каждого двойника был на правой руке такой же укус. У каждого. Пока ее жених собирал костер на берегу озера, она оказалась в обществе его братьев-близнецов, которые жили здесь с незапамятных времен, и он, наверное, даже не знал об этом. Они подходили, нежные, добрые блондины, готовые вот-вот запеть песню «Где ты, моя темноглазая, где?».
— Я здесь! — опомнилась Лера.
В ответ Вологда помахал ей рукой, потом поднял вверх указательный палец, отдавая девушку братьям на расправу. И они набросились на нее и терзали до утра, извращенно и жадно. Они все были влюблены в нее, как один. Нет, они любили ее, как один. Любили по-настоящему, по-мужски. И занимала их одна лишь мысль: где взять спички, чтобы согреть тело любимой в ночной тиши.

Два костра

Это было начало июля, ближе к ночи. Мы шли колонной в Будслав. Мне понравилась одна девушка, россиянка, мы отставали от толпы, шептались. Ее звали Кристина… Пошла к нашей иконе вместе с родителями. Ее родители ходили к иконе Божьей Матери в Буду уже несколько раз. Икона исцеляла от слепоты, что подтверждено на многих польских князьях в семнадцатом веке, и вообще икону подарил нам римский папа. У девушки было хорошо со зрением, но она пошла поклониться иконе из чувства благодарности. Каждый год 2 июля в костел Успения Божьей Матери приходят тысячи паломников. Она продолжает помогать людям уже 400 лет.
— Икону прятали от москалей в Польше, — вспомнила она, — и литовцы нам помогали… Все помогали…
— Это история, — вздохнул я. — Было и прошло.
— У вас много друзей? — спросила Кристина смущенно. — У меня только двое… Один очень благородный человек… И еще — моя мама…
— Давайте думать про Божью Матерь, Кристина. Мы идем, чтобы отдать долг Богоматери, а не за тем, чтоб…
— Чтобы что? — вздрогнула она.
— Хм… Как вам сказать… У меня друг искупался в крещенской проруби, простыл — и получил воспаление лицевого нерва. Теперь трясется, не показывается на людях, отрекся от Бога. Прав ли он?
— Господь посылает испытания…
— А что бы вы сделали? Чтобы вы сделали, если бы Господь послал вам выбор? Вы бы выбрали себя — или склонились на сторону Господа?

Мы вышли на поле у поворота на Княгинин. Побродили по сырой земле, попинали неубранные плоды. Община пошла по шоссе. Я думал сказать Кристине, что я вообще-то скромный парень, но потом решил промолчать. Лучше было выглядеть бывалым мужчиной. Даже если мы идем к Богу.
Время ушло глубоко за полночь. Мы брели с остальными паломниками по лесам-полям, разговаривали. Я подарил Кристине желтое соцветие пижмы, сообщив, что это лекарственное растение. Становилось холодно, туманно. До храма оставалось километров тридцать. По краям поля горело два костра: одинаковые, маленькие, яркие. Мы с Кристей пошли к тому, который казался нам ближе. Народ тоже пошел на огонь, кто-то двинулся за нами, кто-то пошел к другому костру. «Мой костер в тумане светит…» А какой из них — мой? Мы пошли к своему. Шли долго, я расспрашивал ее о родне, о брате. Вспомнил, что качал свою племянницу на качелях в Слониме и заглядывал ей под юбку. Что стыжусь этого до сих пор. Кристина смеялась, говорила, что все это не так уж важно. Это не грех, говорила мне она. Важно, что ты покаялся. Наконец мы подошли к костру, стоявшему на конце поля.
Люди скапливались возле тепла, тянулись к нему руками, девушки вставали на колени, умиляясь, что кто-то разжег им огонь, дал свет в пути. Другие люди, подойдя к огню, тут же отворачивались, морщились, по их телам пробегала судорога. Они не чувствовали тепла, только холод и мрак. Они поворачивались и брели прочь, топча посевы, расплескивая святую воду из фляжек. Костер давал тепло одним людям, но обдавал смертным холодом других. Отвергнутые должны были идти к другому костру, и Кристина оказалась среди них. Она побежала на другой конец поля бегом. Я последовал за ней, решив, что это всего лишь игра, начало отношений.
— Кристя, остановись! — кричал я ей вслед.
Навстречу мне бежали другие люди: мужчины, женщины. Те, кто замерз, бежали к своему костру гораздо быстрее, чем прочие, теплокровные. Мир разделился на тех, кому тепло у нашего костра, и тех, кому холодно. Это было физическим ощущением, не связанным с вероисповеданием. Кто-то посмел разлучить нас, запалив на разных краях поля огни разной природы.
— Ну как я тебе? — спросила Кристина, обернувшись на бегу.
— Ты мне очень нравишься, — ответил я ей, переведя дыхание. — Ты куда?
— Я замерзла, — рассмеялась она. — А ты куда?
— Потом… Не важно… — кричал я сквозь нарастающий туман.
У костра на другом конце поля стояли люди: те, кого этот огонь принял за своих. Кристина подбежала к костру, склонилась над ним, распахнула кофту, стараясь согреться как можно быстрее. Я немного отстал во время бега, но на подходе к стоящим у огня людям лицо мне обжег ледяной ветер, в грудь вонзились тысячи невидимых игл. Я понял, что не смогу подойти к ее костру. Некоторые паломники, подойдя к нему, падали замертво. Из конца в конец поля бегали толпы людей, пытаясь найти себе правильное место для ночлега. Я опустил голову и побрел назад: туда, где мне было тепло. Я расстроился, решив, что происшедшее — знак судьбы. Что даже завтра, когда мы вновь встретимся и пойдем к святыне, нашим отношениям не бывать.
Каким образом она поняла, что я покинул ее не по своей воле, не знаю. Девушка догнала меня, сообразив, в какую ситуацию мы попали.
Она подбежала, окликнув меня по имени. Я удивился, что голос ее звучал весело и звонко:
— Сережа, — закричала она, и я удивился, что голос ее прозвучал весело и звонко. — Господь послал нам испытание. Ничего страшного. Давай бегать по этому полю из конца в конец. К тому ж, когда бежишь, не так уж и холодно…
И мы бегали с ней по полю до утра, и разговаривали, и смотрели друг на друга. И утром поклонились Божьей матери в костеле Успения. И уснули на лавочке в городском сквере. Вдвоем.

Nine eleven

За Будславом около Матюков Воропаев увидел дым, стелющийся над лесом. Пожары продолжались вторую неделю, под Мяделем горел торф, а в этих краях до сегодняшнего случая все было спокойно. Он остановил мотоцикл на обочине у поля и побежал в сторону леса. Неда даже не пыталась его остановить. Война с огнем приобрела всенародный масштаб. Она взяла трехлетнего Сашку на руки, разложила на краю поля пустой рюкзак, села и приготовилась ждать, глядя на птиц, врассыпную поднявшихся с верхушек деревьев.
Приблизившись к лесу, Костя перешел на шаг, пытаясь уловить направление ветра. На поле царил штиль, затишье. Только из лесу едва слышался нарастающий гул, и между стволов пробирались редкие клочья дыма. Судя по шуму, пожар был низовой, скоротечный, беглый, а может быть, Костя просто хотел успокоить себя хотя бы на время. Огонь опалит подлесок и подрост, но часть сосняка сохранится. Он глянул на часы с электронным циферблатом, подаренные недавно супругой, они показывали «09:11». Этот набор цифр преследовал его в последнее время с мучительным постоянством и, хотя ничего для Константина Константиновича не значил, внушал тревогу. Эти цифры, в разном порядке, постоянно попадались ему на глаза в течение последних трех лет; каким образом Воропаев наловчился застигать время именно в эти моменты, объяснений не было. Это происходило с ним не часто, но так, что смогло войти в сознание и запомниться. Случайно брошенный взгляд на часы автовокзала, экран телевизора, результат розыгрыша «Спортлото». Суеверным инженер охраны леса не был, к религии относился терпимо лишь из вежливости. Об истории с цифрами не распространялся, в разговорах с женой отшучивался. Он слышал, что кто-то из знакомых Рогнеды увлекается нумерологией, но свой случай в свете этой науки не рассматривал. Да и какая это наука? Шарлатанство. Бесстыдное шарлатанство. Опиум для народа.
Тридцать четвертый кордон Костя знал хорошо, хотя родными для него всегда оставались леса Нарочанской водоохраной зоны. Последнее время выезжать сюда приходилось часто. Облава на браконьеров, выезд на сбитого грузовиком лося — район Будслава заманивал его разными способами. И вот сегодня «одарил» пожаром. Гул огня, треск ломающихся сучьев — и главное, едкий черный дым, неожиданно плеснувший в его сторону резким, прорвавшимся сквозь чащу выхлопом. Пожар пошел поверху и если еще не достиг силы урагана, то быстро к этому приближался. Костя подумал, что оказался в лесу в лучший момент. Огонь распространялся на северо-запад, к линии электропередачи. Алгоритм поведения в этой ситуации был ясен. Воропаев побежал в сторону просеки, дыша носом, стараясь не наглотаться дыма. Через каждые двести метров останавливался, чтобы перевести дух.
Дорога, русло реки, высоковольтная линия — эти преграды были сейчас необходимы. Он понимал, что в одиночку ему встречный пал не пустить, но он должен был как минимум попробовать. Костя не верил, что оказался на пожаре один, — чем дольше он бежал, тем больше становилось вокруг воображаемых соратников, работников лесхоза и народных ополченцев. Они уже распахали подлесок вдоль рубежа, убрали валежник, мусор. Разделились на группы по краям опорной полосы и ждут сейчас его приказаний с ветошными факелами, пропитанными бензином. Казалось, он слышит рокот тракторов, расширяющих борозду, шум вертолетов, заливающих подстилку увлажняющей пеной. Впереди что-то происходило. Люди должны быть начеку, думал он, преодолевая овраг за оврагом, пока не выбрался наконец на грибную тропу, ведущую к «рубежу».
Навстречу выскочила кабаниха с выводком из четырех поросят. Не обращая на него внимания, двинулась в сторону поля, деловито повизгивая. Она чуть не сшибла Воропаева с ног. Он отмахнулся от кабанихи, побежал дальше, теперь уже спасаясь от огня. Ветер усилился, и пожар, набирая смертоносную скорость, стал похож на огнедышащего зверя, преследующего противника. Чем быстрее бежал Костя, тем торопливее следовал за ним этот зверь.
На пересечении двух лесных дорожек Воропаев увидел странную беседку, обмотанную множеством разноцветных тряпочек. Вокруг нее полукругом были установлены валуны, образующие невысокий оборонительный вал, над которым возвышались деревянные перила, украшенные все тем же тряпьем. Лесной родник. По языческому обряду. Обрывки наволочек, платков, старые подворотнички, рукава детских рубашек, пеленки, георгиевские ленты, пионерские галстуки — все это покачивалось вокруг родника, безучастно ожидая уничтожения.
Костя подошел к языческому строению, удивляясь, что ранее не встречал ничего подобного в этих местах. Поднял прямую ветку с земли, надергал тряпья с перил, быстро и плотно смотал голову факела. Осмотрелся. Подошел к погасшей керосиновой лампе, заменявшей лампаду над священным источником, вылил на тряпки ее содержимое. Происходящее походило на детскую сказку, но об этом было некогда думать.
Очередной выдох дыма вперемежку с мелкими искрами догнал его, подпалил загривок, прожег рубаху, небольно уколов в плечо. Воропаев прибавил ходу и вскоре скатился в лощину у железобетонного столба ЛЭП.
Как ему удалось зажечь подлесок на противоположной стороне полосы и установить встречный пал, он не помнил. Сотни людей окружали его: знакомых, незнакомых. Друзья детства, давние подруги, умершие родители, любимые собаки — все помогали ему в этом деле. Костя был рад, что к нему и к его родному лесу пришли на подмогу все, кого он знал в этой жизни и кого, возможно, еще узнает. Стена пламени на подходе к преграде обмякла, временно потеряв силу. Огонь осторожно изучал ситуацию, готовясь к сокрушительному абордажу и прыжку. Всполохи пламени принимали формы лиц: задумчивых, яростных, самых разных. И они, казалось, переговариваются с людьми на другом берегу разделительной канавы, предъявляют ультиматумы или, наоборот, ищут перемирия.
— Надо лишить их кислорода, — бормотал Воропаев. — Они пожрут друг друга и оставят нас в покое.
Он метался вдоль опорной полосы, поджигая напочвенный покров и сложенные «помощниками» охапки хвороста и сухих листьев, иссохшие от жаркого соседства и готовые вот-вот вспыхнуть в объятиях враждебного огня. Наконец он отбросил факел и побежал по дну оврага к опушке леса. Встречный огонь вырос из ничего: широко, шумно, молниеносно. Два крыла неожиданно встали над лесом и судорожно сомкнулись, желая объединения стихии. Языки пламени сцепились в объятиях, поднялись в вихреобразном танце к темнеющему небу и вдруг рухнули на землю как подкошенные. Черный дым, мешаясь с белым и желтым, тянулся вдоль оборонительного оврага вслед ползущему к своей семье главному инженеру Нарочанского лесничества К.К. Воропаеву.
Рогнеда продолжала сидеть на своем рюкзаке, укачивая ребенка. Саша уже несколько раз спросил, что будет, если папа сгорит, но ответа так и не получил.
— Это метеорит, — говорила мама. — Вчера здесь упал большой метеорит, целая звезда. Это к счастью. А пожар, сыночек, скоро пройдет. Дождь проходит. И пожар пройдет.
Когда Костя, шатаясь, подошел к мотоциклу и взглянул на свои новые часы, на них светилось «11:09». Его это даже успокоило. Значит, теперь точно все в порядке, все как всегда, думал он, выезжая на трассу Минск — Мядель.
Поклонный крест

В центре Крево стоят два поклонных креста: католический и православный. Местечко небольшое, но историческое. Местные костел и церковь мы с Гарри посещать не стали. Приехали поздно, к тому же до религиозности к своим сорока пяти годам еще не доросли. Кресты стандартные, деревянные. Польский — за заборчиком, покрашенным синей краской, русский — за зеленой оградой. Католический чуть повыше православного, но это вряд ли кому обидно. На католическом — характерное белое распятие, на православном — искусственные цветы. Теляк не мог не послать нас в Крево. Это, так сказать, пункт обязательной программы, место силы. Здесь располагается замок Ольгерда, где было подписано важное соглашение между Литвой и Польшей, действовавшее на протяжении 184 лет. В 16 веке здесь жил первый русский диссидент — князь Андрей Курбский, «гроза ливонцев, бич Казани», главный оппонент Ивана Грозного после их размолвки. Не знаю, что послужило главной причиной нашей тайной экспедиции в Крево, но булыжник мы зарыли на территории руин без особых проблем. Помню, нас позабавил мужик, которого мы повстречали на обратном пути у Сморгони. У него заглох «Фольксваген», и мы взялись подбросить его до ближайшей мастерской. «Я в шоке, я в шоке», — повторял он без конца, никак не желая успокоиться. Гарри это надоело, он остановил машину и вышвырнул мужика в чистом поле. В шоке он… Какой нежный…


31. Трубадуры

У меня более не вызывало сомнений, что я стал членом тайной организации, масонской ложи или рыцарского ордена, цели и задачи которого были мне по-прежнему неизвестны. Люди работали на Теляка и на его идею: они передавали друг другу какие-то символические предметы, обнимались на прощанье, исчезали, возникали вновь. Я не слышал от них ни паролей, ни тайных заклинаний, нагнетания мистической напряженности не было вовсе: общение происходило самым обычным образом. С Теляком сотрудничали работники музеев, таксисты, проводники поездов, летчики международных рейсов, уборщицы в гостиницах, бомжи. Люди, из которых можно было составить приличную агентурную сеть. Оснований считать всех их ожившими мертвецами у меня не было. Он привлек к работе меня, человека, сохранившего непрерывность существования от колыбели до сегодняшних дней и имеющего подтверждение этого факта в семейных фотоальбомах, воспоминаниях друзей и, разумеется, в собственной памяти. Возможно, Федор Николаевич мог не отличать живых от мертвых. Есть мнение, что и сам Господь Бог не отличает усопших от ныне здравствующих, обращая внимание скорее на жизнь духа, чем суету тела. Мое знакомство с «воскресшими» продолжалось.
Штраух ушел в глухой отказ, и если картина нашего совместного с Гарри прошлого была восстановлена, то с Мишкой все оставалось крайне неопределенно. Я уже стал подумывать, что законы поведения воскресших тел разнятся от случая к случаю. Я рассказывал Мишке о наших давних пьянках, приключениях в России и за рубежом, — Мишка отшучивался и молчал. Разговоры о светящейся ауре, просветленных и темных людях вызывали в нем раздражение. Было видно, что он незнаком с подобными ощущениями и, похоже, считает их параноидальными.

Возвращение в мою жизнь старых приятелей мало что изменило. Я оставался семейным человеком, состоял на относительно денежной службе. Жена… дети… Приоритеты моего существования оставались прежними. Если что и стало другим, так это само мировосприятие: появилось неуютное чувство полной размытости границ жизни и смерти. Я не был больше уверен, кто из людей, встреченных на моем пути, жив, а кто уже побывал за чертой.
Моих друзей также интересовали цель и смысл нашей деятельности. Из Теляка вытянуть что-либо было трудно. Он отмахивался, отвечал двусмысленностями и недомолвками, перескакивал на темы кондитерского производства. Нам было понятно, что Федор обладает уникальными способностями, что он экстрасенс, гипнотизер, ясновидец, но непосредственно нас эти его качества не касались. Рутина, которой мы занимались, перевозя с места на место различные тяжелые предметы, плохо сочеталась со сверхъестественным. Теляк не распространялся об истинных целях организации, но мы считали, что наша деятельность осуществляется на благо человечества и выходит за пределы национальных и религиозных границ. К нашим этнографическим или теологическим спорам Теляк относился снисходительно, и если становился их свидетелем, то посмеивался, теребя свою козлячью бородку.
Не знаю, насколько сознательно он поддерживал загадочность своей миссии. Теляк, очевидно, имел таинственных покровителей, с которыми довольно беззаботно общался по телефону. Несмотря на интернациональность связей, монологи Теляка выдавали в нем литвинского националиста в духе Зенона Позняка. То есть о Российской империи, как и о Советском Союзе, Теляк отзывался пренебрежительно и зло. Русских называл то славянизированными финнами, то монголо-татарами. Когда я предложил ему как-нибудь с этим вопросом определиться, он неожиданно кротко извинился и больше на эту тему не заговаривал. Гарри по неизвестной мне причине называл Теляка Трубадуром, что часто переиначивалось в Дуремара: это вполне вписывалось в стилистику его прежних шуток.
...Кличку свою Гарри Грауберман получил давным-давно: после победы Гарри Каспарова в очередном шахматном поединке. Обыграл компанию из пяти мужчин в шахматы. Вот и все. Кого обыграл нынешний борец с режимом в тот раз, человека или компьютер, уже никто не помнил. Не сохранились в памяти и сами обстоятельства переименования Матвея Самуиловича. Гарри — он и есть Гарри. Гарри Грауберман. Эффектно. После каждой победы он выпивал по сто пятьдесят, считая это духовным долгом.
Уже в те времена нами был усвоен символический смысл возлияний. Ритуал бывает действенней прямого жеста. Трубадуры, воспевавшие прекрасных дам, часто не были с ними знакомы. До некоторых пор я считал трубадуров бродячими артистами, кем-то наподобие Бременских музыкантов. Об алхимическом подтексте ритуалов ордена, о его символике, круглых столах, крестовых походах и выходе за пределы обычного человеческого бытия посредством любви я узнал позже. Внутри человечества есть элемент, активизируемый любовью, говорят суфии. Их целью было возвращение в поток европейской жизни импульса женственности, обращение нас к Великой Матери — этого материнства в истории Запада всегда недоставало. Возможно, благодаря социальному эксперименту суфийских школ в христианство внедрился и культ Девы, укрепившийся в южных частях Европы, подверженных мавританскому влиянию. Трубадуры пели о возлюбленной, но их адресатом был сам Всевышний. Идеалом Федора Теляка тоже была некая возлюбленная, и, не вдаваясь в детали, я назвал бы ее Отчизной. Оговорюсь, что сам он понимал под этим словом нечто иное — не то, что понимаем, согласно имперскому опыту, мы с вами.

32. Vita nova

Постепенно я начал свыкаться с новым ходом вещей: если американцы строили новый миропорядок активно и почти неприкрыто, то в Беларуси он возникал сам по себе, таинственно, тихо, неотвратимо. Люди воскресали то здесь, то там: натурализовались, ассимилировались, вносили свою лепту в демографические показатели. Официальных заявлений правительства не было. Возможно, велись какие-либо секретные научные исследования, но они не доходили до наших ушей. Все, чем мы довольствовались, — сарафанная почта, слухи. Мне их хватало. Почему я должен не верить людям, если и со мной произошло нечто подобное? Мне еще повезло: к некоторым возвращались их умершие родители, жены, возлюбленные. Это далеко не всегда было уместно, хотя природа позаботилась о смягчении обстоятельств, отбив у пришельцев память, полностью или частично.
Я знал, что наша работа у Теляка каким-то образом связана с происходящим в стране процессом воскрешения из мертвых. Путался в причинно-следственных связях. Мы, как прежде, перевозили булыжники с места на место. Объездили все литовские замки, вернее, их развалины; перекопали с десяток кладбищ… Люди оживали благодаря нашим действиям? Или наши действия были вызваны воскрешением людей?

...Радуницу в Беларуси справляют многие. Это вообще государственный праздник, выходной. Суть ритуала заключается в том, что люди приходят на могилы к родным, чтобы их покормить. Традиция посещать могилы, приносить на них еду и питье перекочевала некогда из Литвы на просторы Евразии.
Теляк верил в деревья, валуны, огонь и воду — незатейливо, без пафоса и придыхания. Придет на родник, повяжет ленточку от носового платка или снимет бинт с порезанного пальца — вот и весь обряд. Другое дело, что он приваживал в избу ужей (живойтов), разговаривал с ними, получал от них подземные сведения, кормил из блюдечка молоком, как котят. Культ этот сохранялся в Беларуси до 16 века, хотя, по некоторым источникам, считается, что литвины поклонялись не безобидному ужу, а безобразному Василиску. Теляк змеям не поклонялся, а держал их в качестве домашних животных. Саламандр или ящериц в его доме я не видел.
Моим воскресшим алкашам вся эта языческая муть была неинтересна: они были на стороне эволюции и прогресса. Помню, Мишаня закатил какую-то абсолютно непатриотичную истерику, лишний раз напомнив, что в его психотипе мало что изменилось. Разговор зашел об Америке, вообще о Западе как образце для подражания для нашей отсталой цивилизации. Штраух пробормотал, что сдайся мы в 41-м, то пили бы сейчас баварское, слово в слово повторив свой монолог 90-го года. Баварское пиво в Беларуси достать было нетрудно, о чем я ему и напомнил.
— Ты что, не понял, что я не о пиве?
— А о чем, о свободе, да? Или здесь пиво дороже, чем в Европе?
Он злобно поперхнулся, вытащил из кармана джинсов мятую пачку сигарет, но речь свою произнес, так и не прикурив.
— Все-таки ничто так не раздражает и не вызывает такого омерзения, как жирная тупая мразь, сидящая за американским компом на американском сайте, написанном на языке программирования американской разработки, одетая в шмотки американского фасона и не видевшая в своей жизни ничего, кроме американского кино, и пишущая на хреновом русском языке: «Америка — говно по умолчанию».
— Хорошо, что Макс тебя не слышит. В расход бы уже пустил…
Теляк беззлобно хохотнул и призвал нас к спокойствию.
— Никогда от Сережи не слышал ничего плохого про Америку. Да и вообще, это не наше дело, мужики. Америка там, мы здесь. В Америке вообще чудес не бывает, — рассмеялся он. — И священных мест нет. Разве что индейские. Так они их все разграбили… Не понимаю, о чем спор…
— Современная Россия и Беларусь — страны дегенератов. А я привык уважать изобретателей, художников и вообще талантливых, образованных людей (то есть американцев) и с брезгливостью и презрением относиться к бездарным, завистливым, тупым ворам и торгашам (то есть к русским). Про Беларусь вообще промолчу. Последняя диктатура Европы… Кровавый режим…
— Ну и х... ты тут делаешь? — спросил я, удивляясь, что человек мог бесславно умереть, захлебнувшись своей блевотиной на даче обласканного Советами папаши, потом по неизвестной причине воскреснуть, приехать в самое социалистическое государство на просторах СНГ и продолжать нести всю ту же пургу, полную праведного гнева и безграничного возмущения.
В голове у Мишани что-то переклинивало: всплывали атлантиды прошлых комплексов, копошились ростки новых прозрений. Его монолог подтверждал, насколько он далек не только от гармонии, но и от обыкновенного чувства ясности и покоя.
Надо полагать, десятки тысяч «новых граждан» нашей страны находились в состоянии такой же неопределенности. Зачем они здесь? Чего от них ждать? У меня было не так много друзей здесь, но то, что я слышал, наводило на тревожные мысли. Если это явление массовое, то чем ограничен приток в мир живых потустороннего населения? Почему я уверен, что это происходит только в Беларуси? Может, это мировой, так сказать, демографический взрыв? Что-то подсказывало мне: прими это явление международный характер, интернет и телевидение были бы перегружены информацией до предела. Мои разговоры с людьми, наблюдение за «возвращенцами» и совместная работа с ними заставляли думать, что воскресение происходит преимущественно в северо-западном регионе Европы. Временные же рамки определить было трудно. Возникли слухи о появлении в Беларуси немецко-фашистских генералов, пробуждении пулеметчика времен Первой мировой, странных перемещениях в лесу людей, похожих на партизан… При таком раскладе здесь могли появиться остатки наполеоновских армий или, к примеру, рыцарские отряды Миндовга, Войшелки, Шварне, Тройдене, Гедимина…
В Нарочанском крае появления военных преступников или героев древних времен зафиксировано не было. Фридман говорил, что у них в Наносах поселились два потешных старикана, как две капли воды похожих на Сахарова и Солженицына. По какой-то иронии, отцы русской демократии обрели вторую жизнь в социалистической Беларуси и, судя по всему, были счастливы при режиме, с которым боролись всю свою сознательную жизнь. Наносы строились, преображались. «Новорусская» мода добралась и до этих мест. На берегу воздвигались современные терема с причалами для катеров и скутеров, в деревне воссоздавались народные хаты и срубы, и тут же неподалеку было обустроено поле для гольфа, поставлен кинотеатр. В одной из таких изб старики и обитали. То ли взяли в аренду, то ли купили в складчину. Жили дружно, весело. Летом играли в бадминтон и настольный теннис, зимой катались на лыжах, гоняли в хоккей, меняясь местами на воротах; ходили вместе в русскую парную. Народ у нас добродушный, политикой не интересующийся. Их мало кто признавал за знаменитостей международного масштаба. Я как-то приезжал в Наносы, хотел посмотреть на веселых старцев. Не удалось. Не было их дома — соседи сказали, что друзья ранним утром уехали в Ждановичи на рынок и даже принимали заказы у пенсионерок, обещая привезти тару для осеннего консервирования.
Появление диссидентов, пусть и бывших, в наших краях казалось мне симптоматичным. Россия по-прежнему бурлила либеральными идеями, самобичевалась, митинговала. Реинкарнация двух инакомыслителей, стараниями которых был когда-то разрушен Советский Союз, что-то означала. В наказание их сюда сослали, что ли? Или, наоборот, наградили тихим пасторальным бытием за прошлые заслуги? Не знаю, кем бы они оказались, появись у меня шанс поговорить с ними по душам… Да кем угодно, хоть польскими шпионами… Главное, что Господь прописал их в наших краях, в единственной стране, сохранившей верность своему советскому прошлому. И это говорило о великодушии и справедливости Всевышнего.
Кто сказал, в конце концов, что рай — это богатство и изобилие? Может быть, рай — это справедливость, которая, в сущности, и есть единственно возможная национальная идея в настоящий момент.
Рай — это мечта о прошлом. Нас изгнали когда-то из рая, бросили на произвол судьбы, на растерзание зверью и стихиям, а потом — политическим безответственным авантюристам. Беларусь — возвращение в счастливое прошлое, в материнскую колыбель. И это понимают жители страны, чье возрождение уже не за горами. Понимают все. И живые. И мертвые… Мы едины. А дальше можно не продолжать.
33. Санаторий «Приозерный»

Со Святой Лолой мы несколько раз разговаривали по телефону, в основном обо всяких пустяках. Болтали, рассказывали о себе. В детали не вдавались, видимо, понимая, насколько это опасно. Я до сих пор не знал ее семейного положения, новой фамилии, места жительства. Визитка, которую она мне дала в Беловежской Пуще, действительности не отражала. Я попытался заговорить о Viassat History, но понял, что она совершенно не в теме. На фамилию Назарова она также не реагировала. Я понимал, что с недавних пор Лолочка обосновалась в Беларуси. До этого, как и я, жила в Эрэфии. Она уже несколько раз рассказывала, что в первый раз вышла замуж вскоре после моего легендарного телефонного звонка, когда я спьяну обзвонил с десяток своих подруг по всему Союзу и всем сделал предложение руки и сердца. «Я тебе не поверила, — говорила она, — хотя звучала твоя мысль вполне заманчиво». У нее к тому моменту времени уже была назначена дата бракосочетания, и нарушить волю родителей (особенно отца) Святая Лола не посмела бы. После свадьбы молодые переехали в Москву; муж ушел в бизнес и обзавелся кооперативным рестораном по моде того времени, а Лолу пристроили в какую-то контору, связанную с международными отношениями. В перспективе она могла оказаться в Европе или даже Америке. Детей у них почему-то не было, хотя, по ее словам, они старались.
Лола прошла курс лечения в Центре матери и ребенка, но безрезультатно. Четкого диагноза врачи не давали. По их мнению, оба родителя были вполне здоровы и дееспособны. Муж делал вид, что для него это не так уж важно, но в глубине души маялся. Через шесть лет он ее бросил, ушел к другой, переехал в Лос-Анджелес. Больше о нем она ничего не слышала. Лола нашла пожилого любовника, который как минимум мог защитить, сводить в ресторан или даже вывезти на Средиземное море. «Папик», однако, оказался бандитом и через пару лет был убит в ходе очередных разборок. После этого история Лолы прерывалась, и я догадывался, что после гибели бандита-покровителя умерла и она сама. Умерла? О таких вещах не спросишь. Меня теперь подобные факты биографии не интересовали. Привык.
Удивительно, что в отношении меня память Лолу не подводила. Она часто вспоминала в деталях беседы времен нашей любви. Ты сказал то-то и то-то; а я ответила так-то и так-то… Удивительная, какая-то неестественная память. Иногда мне это надоедало, и я перебивал ее, призывая жить настоящим.
— Мы перешли уже эту реку, — говорил я. — А ты продолжаешь брести по колено в воде. Самое важное, чему мы должны научиться, — это любить свое давнее счастье, но не таскать его постоянно с собой. Чтобы не отпугнуть новое. Чтобы грех не прорастал в нас, а оставался там, где был совершен. Отваливался навсегда. Без намека на возможность возвращения.
— По-моему, ты предлагаешь нам стать бессовестными, — смеялась Лола. — То, что ты говоришь, похоже скорей на заклинание, чем на рецепт жизни. Это, мой милый, ерунда… романтическая дурь… Или ты предлагаешь �