2015 №4

От дна до дна

1. В бездумном детстве выдыхали воздух
И улетали камнем к мнимым звёздам —
Морским, но только самым пресноводным —
И были ни на что уже не годны
В течение минуты, а потом
Ловили воду человечьим ртом
И поднимались выше, выше, выше…
И было странно видеть под водой
Блестящий камень, в лёгкости — родной,
Который в безвоздушном мире выжил.

2. «Выжимай себя всю, будто ты апельсин или тряпка», —
Так учил меня брат, и мы с ним зарывались в ил,
Что меня от него и его от меня прятал —
По законам земных, но подводных уже сил.
А потом отпускал — и тогда мы вдыхали небо:
Мы умели летать в зазеркалье, в замирье, в за…
В зарастающем озере, спрятанном в синих вербах,
Так похожем на перевёрнутые небеса.

3. Помнишь ли, помнишь, учились летать под водой,
Помнишь, спросил, что же нам не залечь на небе.
Видишь, залёг, да залёг — как никто другой:
Брюхом прилип, а всё ещё рвусь: к тебе бы.
Лопнет однажды натянутый барабан,
Страшно подумать, какая вода из дыр.
Знать бы, кто плавал в их небоёмах (там
Нет океанов, морей и озёр и др.).
Как ни конечна, а пятиконечна жизнь:
Руки — лучи, ноги — лучи, голова…
Светишь — не светишь, а всё же скажу: держись
Тёплого воздуха, пряных медвяных трав.

4. Вот ещё одно неотправленное письмо,
Но уже полученное, конечно:
«У меня в душе отыскалось дно —
Это всё из событий свежих.
И теперь я заглатываю зарю,
А она закапывается в песок.
И лежит ручейником. Говорю:
«Выжимай из сердца последний сок,
А потом всплывай и тони опять
(Так учил меня брат летать)».

5. Это чудо полёта — всего-то животный страх:
Корабли не летают и камни века лежат.
Я же вижу поныне в архивнейших этих снах:
Сверху — толща воды и бьётся птенец-душа.
И от страха теряет дно и летит, как шар,
И жалеет, что вот опять слишком много крыл.
А потом подплывает брат… «Не дыши дыша», —
Так ты, кажется, говорил?

***

Превеликий словарь, и к чему тебе эти богатства?
Разве мало тишайшего «ты», растворённого в небе.
На семи языках мы уже научились прощаться,
Как вернуться теперь и молчать о мрачнеющем Фебе.
Превеликий словарь, мшелоимец, зажившийся Плюшкин,
Разве мало нежнейшего «ты», растворённого в сердце?
Как теперь научиться молчать, как постящимся — плюшек,
Избегать лишних фраз? Я давно уже твой иноверец,
Превеликий словарь, покоривший пресредних, пренижних,
Я предатель давно, я давно уже твой чернокнижник.
Разве мало воды на земле, разве лишнего соли?
Разве мало единого «ты», растворённого в горле?

***

Ты говоришь: «Нет, не умрёт».
И всё-таки готовишь лёд
И думаешь о чёрном платье,

Которое придётся шить,
В котором предстоит отжить
Срок, на который горя хватит.

Ты говоришь: «Ещё не всё».
А у самой-то взгляд осёдл.
И целый день не слышно вдоха.

И стоит в комнату войти,
Ты ждёшь: он встанет на пути
И сам тебя представит Богу.

И даже если будет гроб,
Намёк прямой — ещё не в лоб,
Он сам тебя проводит к гробу.
Где, будто вырванный из книг,
Лежит на кружевах двойник.
И никуда не смотрит в оба.


***

Я не знаю, что страшнее
Этих снов, в которых живы,
И в которых лишь за двадцать,
И которые конечны.
Сердце прыгало и билось,
Как о стенку красный мячик:
Слава Богу, показалось,
Слава Богу, всё такой же,
Слава всем богам — живой.
А потом звонит будильник —
Проводник к ненужным правдам.
Одиночество под кожей.
И за семьдесят самой.

***

Лицо и руки (будто шоколад
Растёкся от жары и их запачкал)
Покрыты глиной