2015 №4

От автора

С главными героями этой повести я встречался много раз. Великого Мастера знала вся страна (и не только наша): Дважды Герой Социалистического Труда, кавалер шести орденов Ленина, депутат Верховных Советов СССР и РСФСР всех созывов, и это далеко не всё. Другой же герой, мой хороший друг, будучи в течение тринадцати лет опорой Великого Мастера, его верным сподвижником и единомышленником, все эти годы совместной их деятельности находился в тени своего патрона, а за всю более чем полувековую трудовую жизнь удостоился лишь ордена «Знак Почета», двух «белых» медалей и звания «Отличник народного просвещения».
О дважды Герое написаны книги, не говоря уж о множестве публикаций в СМИ (и о нем, и его собственных). О его же сподвижнике — лишь полтора десятка разрозненных строк в моих очерках, написанных за всё время полувековой нашей дружбы, да одно-единственное фото на обложке брошюры о Великом Мастере, где они рядом, в полный рост. И что самое поразительное: во всех публикациях, посвященных Великому Мастеру, именно эти тринадцать лет, до предела наполненные поистине драматическими событиями и поистине титаническими делами, словно стерты резинкой и представляют собой сплошное белое пятно — будто и не было в его жизни этих лет.
Я ничуть не преувеличиваю, называя его дела титаническими, поскольку таковыми они и были. Вокруг этих дел в течение целого ряда лет продолжалась непримиримая, изнурительная (главным образом для одной стороны) борьба двух... Хотел написать: «двух титанов», да одолели сомнения: один-то и правда титан, а другой… Другой был просто всевластный правитель огромного государства. И пока всевластный правитель состоял при должности, борьба между ними шла с переменным успехом. Были моменты, когда Великому Мастеру приходилось очень туго, порой настолько, что, не будь рядом верного сподвижника, еще неизвестно, чем бы все кончилось. Однако звезда Великого Мастера нисколько не потускнела. Вот только верный сподвижник по-прежнему оставался в тени своего кумира.
Увы, и для меня тоже. Для меня тоже один из них был Великим Мастером, а другой — его верным сподвижником, надежной опорой в трудные минуты и замечательным человеком, о каких говорят, что они звезд с неба не хватают и что на них держится земля. Ко всему прочему мой друг — человек на редкость скромный, и то, что он рассказывал о себе, хотя и было небезынтересно, но выглядело как-то очень уж вторично — на фоне всего того, что я уже знал о Великом Мастере.
Лишь совсем недавно один небольшой эпизод из тогдашней жизни, рассказанный как бы мимоходом женой моего друга, заставил меня, отложив другие дела и употребив все свое искусство дознавателя, вытянуть из памяти друга то, что до сих пор никому, кроме Великого Мастера и его сподвижника, не было известно и что, как в сундуке скупого рыцаря, хранилось столько лет непонятно зачем. Однако же не забылось (да как такое могло забыться!).
Тогда наконец-то я понял, что просто обязан, пускай и с большим опозданием, вывести своего друга из тени на свет. Кажется, удалось. При этом звезда Великого Мастера засияла, мне кажется, еще ярче.

Глава первая. Обретение себя

Мой друг родился в 1931 году в Тбилиси в семье директора филиала знаменитой винодельческой фирмы «Самтрест», а мать всю жизнь проработала фельдшером в спецбольнице (грузинском подобии Кремлевской).
Первый раз отца арестовали в 1936 году и через некоторое время выпустили за отсутствием состава преступления, второй раз — в 1937-м, и уже с концом: 20 лет «без права переписки». Однако ни жену, ни детей «врага народа» не подвергли репрессиям, как было принято в таких случаях. Много лет спустя, получив доступ к засекреченным ранее документам, Михаил узнал почему: отец не подписал признательных показаний и умер вскоре после ареста «от сердечной недостаточности», как сказано в приложенной к «делу» справке.
Так что Михаил имел возможность окончить школу с серебряной медалью. Но вот дальнейший путь выбрать оказалось непросто. В Грузии было много вузов, однако преподавание в них велось на грузинском языке, а Михаил им не владел. Не было надобности: все грузинские ребята, его дружки и одноклассники, а также и взрослые соседи-грузины прекрасно говорили по-русски.
Возмечтал было поступить в Московский университет, на биологический факультет: со школьных лет неодолимо тянула к себе ботаника. Запоем читал не только популярные книги о жизни растений, но и серьезные труды ученых. Такие, как «Наши степи прежде и теперь» Докучаева, «Жизнь растений» Тимирязева, даже «Почвоведение» бывшего в те времена у всех на слуху академика Вильямса. Но Московский университет отпал: сведущие люди сказали, что туда даже медалисту поступить невероятно трудно, а сыну «врага народа» и думать нечего, тем более с его фамилией: русский парень Михаил Ланг происходил от обрусевших немцев.
Однако в громадной Москве для Михаила Ланга нашелся вуз, который в какой-то мере отвечал его интересам и где ему, сыну «врага народа», посчастливилось благополучно пройти через приемную комиссию: его как медалиста зачислили на первый курс без экзаменов. Это была всемирно известная Сельскохозяйственная академия имени Тимирязева. Тимирязевка.
Преподавательский состав был превосходный. Профессор Гунар, физиолог, которого считали последователем Тимирязева. Академик ВАСХНИЛ ботаник П.М. Жуковский. Сыновья покойного академика Вильямса: Николай Васильевич заведовал кафедрой органической химии, а младший, Василий Васильевич, был деканом и душой агрохимического факультета, на котором и учился Михаил.
А вот лекции по агробиологии читал печально известный академик Лысенко, много лет находившийся в фаворе у властей. С его подачи генетика была объявлена вне закона и было физически уничтожено много талантливейших ученых, в том числе гениальный Н.И. Вавилов. Лекции же свои Лысенко читал сипло-натужным голосом, почти неразборчиво.
Однако жизнь шла своим чередом. На четвертом курсе Михаил женился на однокурснице Галине Акулининой, и летом 1954 года они вместе поехали на практику в составе экспедиционной группы, которая должна была обследовать территорию от Уральска до Прикаспийских степей и разработать рекомендации по освоению тамошней целины.
По окончании экспедиции результаты лабораторной и камеральной обработки полевых исследований на целинных землях были доложены на конференции в Тимирязевской академии.

Рассказывает Михаил Ланг:
«Пленарное заседание проходило в «большой химичке», где собралось более семисот человек. Зал был переполнен, а на самой верхотуре стояли на ногах. Когда на сцену вышел любимец студентов, руководитель Восточной экспедиции профессор Сергей Петрович Ярков, в зале воцарилась полная тишина, все затаили дыхание. Но доклад любимца студентов по не зависящим от докладчика причинам не был дослушан до конца. Неожиданно на сцену вышел ведущий и объявил, что «сейчас слово будет предоставлено знаменитому полеводу колхоза «Заветы Ленина» Терентию Семеновичу Мальцеву, который при любых погодных условиях получает в своем колхозе высокие урожаи зерна, и сейчас он нам расскажет о новом направлении в отечественном земледелии».
В зале прошел шумок недовольства. Но своей живой речью, приправленной зауральским говорком и всем колоритным крестьянским обликом, Мальцев сразу и полностью завладел аудиторией. Мысли, которые он щедро, как бы целыми пригоршнями бросал нам с трибуны, поражали новизной и смелостью. Он во весь голос говорил такое, о чем мы даже перешептываться опасались друг с другом в общежитской комнате.
В «дохрущевские» годы единственным авторитетом в области практического земледелия на всей огромной территории страны официально признавался академик Василий Робертович Вильямс, разработчик травопольной системы, не требовавшей от государства больших финансовых вложений. Любая другая система до середины 50-х годов считалась вредной и чуть ли не вредительской.
По Вильямсу, только многолетние травы способны повышать плодородие и структуру почвы. Мальцев же утверждал, что и однолетние культуры (те же пшеница, ячмень) способны повышать плодородие и структуру почвы.
Когда же Мальцев заговорил о парах, которым совершенно не находилось места в травопольной системе, в моих ушах его крепкий, уверенный голос зазвучал торжественным песнопением.
И отнюдь не в унисон с газетными славословиями по адресу покорителей целины Мальцев повел речь о печальном будущем, которое могло ожидать эту самую целину по причине поспешной, необдуманной ее разработки. История еще не знала, говорил он, такой масштабной распашки в такой короткий срок, зато хорошо знает, как быстро целина может потерять свое плодородие от ветровой и водной эрозии. Поэтому, говорил он, не следует безоглядно рваться вперед, не обеспечив надежные тылы, то есть заранее не позаботившись о сохранении и приумножении того, что добывается самоотверженным людским трудом…»

Эта вроде бы неожиданная встреча перевернула все представления Михаила о его будущей профессии, а полевод Мальцев в одночасье сделался для него высшим авторитетом в науке о земле. И как же завидовал он однокурснику Олегу Пенькову, который тем летом проходил практику в колхозе, где жил и работал Терентий Мальцев. Да к тому же еще оказался свидетелем Всесоюзного совещания, проводившегося в селе Мальцево в июне того же 1954 года в присутствии самого Н.С. Хрущева. Состояние посевов на мальцевских полях, по словам очевидцев, привело Никиту Сергеевича в восхищение, и он даже пошутил по этому поводу с высокой трибуны: «Если бы по всей стране был такой урожай — случилась бы катастрофа: некуда было бы девать зерно».
Кстати, вскоре на целине и случилась такая катастрофа. В первый год очень много собранного зерна погибло именно потому, что его некуда было девать: урожай вырастили, а элеваторов в достатке заранее не позаботились построить. Зато всевозможных совещаний проводилось выше головы. В августе того же 1954 года в тех же «Заветах Ленина» прошло еще одно Всесоюзное совещание. А через два месяца, в октябре, было созвано уже третье (!) Всесоюзное совещание, посвященное, как и первые два, изучению и распространению методов работы колхозного ученого Терентия Мальцева…
Но вот пришло время прощания с alma mater и распределения на места будущей работы. И Михаилу с Галей выпал счастливый билет: в Курганскую область, где и находился колхоз «Заветы Ленина». Выходя из кабинета декана, на вопросы однокурсников: «Куда?..» — они в один голос отвечали: «В гости к Мальцеву!».
Однако Курган встретил их неласково, холодным проливным дождем. Поезд прибыл на станцию поздним вечером, в областном сельхозуправлении уже никого не было, и ночевать пришлось на вокзале. А утром начальник управления, без лишних слов определив молодых специалистов в землеустроительный отряд, велел немедленно, в тот же день, выехать в командировку и приступить к почвенным обследованиям.
С ходу, не определившись с жильем, не успев даже получить на станции свой нехитрый багаж, отправились колесить по районам Курганщины, имея при себе лишь планшет с картой и полевую сумку с необходимыми принадлежностями почвоведов. А возвратясь в Курган, просиживали целыми днями за столом, составляя почвенные карты и агрономические рекомендации. Причем во всех отправных документах, которыми приходилось пользоваться, фигурировала одна лишь травопольная система. Хотя в отдельных хозяйствах области мальцевская агротехника применялась уже не первый год и довольно успешно. Оказывается, начальник управления Л.В. Кесслер был ревностным поборником травопольной системы. А когда Михаил в разговоре со своей начальницей заикнулся о Мальцеве, в ответ последовало:
— Мы не можем рекомендовать то, что не признано официальной наукой! И вообще, имейте в виду, молодые люди: если ваши рекомендации не подпишет Кесслер, вам их не оплатят (работали новички сдельно).
Год с небольшим мотались по командировкам, а приезжая в областной город, ночевали в избушке-развалюшке у приютившей их старушки. Без малейших перспектив на будущее. Лишь когда появилась на свет Катюшка, первая дочка, Михаил решил поговорить с Кесслером насчет жилья. Но тот с первых же слов как с цепи сорвался, стал орать на подчиненного, словно перед ним был какой-нибудь нашкодивший мальчишка.
Михаил выскочил от начальника как ошпаренный, с багровым лицом и трясущимися руками. А в этот момент к кабинету Кесслера подходил директор Шадринского зерносовхоза-гиганта Вялков, с которым Михаил не был знаком, но знал в лицо. Вялков остановился и с понимающей улыбкой поинтересовался, кивнув на дверь кабинета:
— Что, поди, выговор он тебе влепил?
— Плевал я на выговор! — Михаил перевел дыхание. — Пришел как к человеку, а он… — И в двух словах поведал о своей беде.
Директор совхоза, приглядевшись к Михаилу и задав пару-тройку вопросов анкетного характера, раздумчиво, словно советуясь с новым знакомым, проговорил:
— Однако, может, и не надо мне туда…— кивок в сторону кабинета Кесслера. — Мне, собственно говоря, нужен агроном-семеновод, потому я и здесь. Может, поедешь ко мне в совхоз? Чего тебе тут киснуть? Моему главному агроному нужен помощник, а нам на днях утвердили новую должность. — И давай загибать пальцы: — Квартиру дадим. В новом доме. Двухкомнатную! Подходящую зарплату… Центральная усадьба — почти в центре района, от нас до Шадринска всего семь километров…
У Михаила так и захватило дыхание: Шадринск! Рукой подать до «Заветов Ленина!» До Мальцева…

Вялков оказался человеком слова: семье Михаила незамедлительно предоставили двухкомнатную квартиру в новом доме из бруса, с просторным двором и хозяйственными постройками. И Галина хорошо устроилась, учителем биологии в здешней школе.
Итак, он агроном-семеновод самого крупного не только в районе, а, пожалуй, во всей Курганской области зерносовхоза. И поначалу Михаилу показалось, что дела с работой обстоят у него наилучшим образом. В совхозе в то время семена были уже сортовые — хранились они, правда, не в специальных помещениях, а в разбросанных тут и там бывших «кулацких» амбарах. Все бы хорошо, но в самих семенах Михаил обнаружил столько зерновок овсюга, что схватился за голову. По словам старых работников совхоза, эти зерновки практически невозможно было отделить от семян культурных злаков, сколько ни пропускай их через веялки и сортировки. И оттого на совхозных полях год от года количество всходов овсюга возрастало едва ли не в геометрической прогрессии, что, конечно, не могло не сказываться на урожайности зерновых.
Призвал Михаил совхозных умельцев, и те соорудили нечто напоминавшее скелет космического корабля. С большим барабаном, сваренным из уголков. Изнутри барабан обтянули шерстяным одеялом и приторочили к валу отбора мощности тяжелого трактора. Семена надо было вручную засыпать в барабан, барабан вращался на больших оборотах, зерновки овсюга зазубринками цеплялись за ворс одеял, а гладкие зерна культурных злаков сыпались в емкость. Потом женщины забирались в барабан и опять же вручную, скребками очищали одеяло от овсюга. Труд адский и малопроизводительный. Чистить таким способом все семена нечего было и думать, разве только для посева на небольших семенных участках.
Случилось так, что незадолго до посевной в совхоз «Шадринский» приехал сам Терентий Мальцев. Михаил, преодолев стеснительность, представился своему кумиру, напомнил о встрече в Тимирязевской академии и спросил, как в «Заветах Ленина» ведут очистку семян от овсюга. И до чего же ему стыдно стало потом за этот наивный, вызвавший у Мальцева ироничную усмешку вопрос!
— Ак мы не чистим семена! С овсюгом, молодой человек, надо бороться весной, в поле, а не тогда, когда семена уже засыпаны на хранение! — внушительно проговорил кумир, придерживая Михаила за локоть. — У нас в посевах не бывает овсюга, потому и в семенах его нет. Приезжайте-ка летом в гости, посмотрите наши поля, а потом побеседуем без спешки!
Но в тот год побывать у Мальцева не пришлось, слишком много забот свалилось сразу после посевной на плечи молодого агронома: уход за посевами — это само собой, но еще и совершенно новое, незнакомое Михаилу дело — апробация зерновых.
Погода тем летом и осенью не баловала хлеборобов: в июне всходы зерновых угодили под засуху, август же выдался холодным и дождливым. Уборка сильно затянулась, в итоге урожайность зерновых в целом по совхозу осталась на прежнем, крайне низком уровне: всего по 6 центнеров с гектара. Только на семенных участках, где посев проводили очищенными от овсюга семенами, урожайность была более или менее сносная. Меж тем у Мальцева в среднем по колхозу вышло вдвое больше, чем у Михаила на его семенных участках.
А ведь шадринцы последние два года работали «по Мальцеву»! Вспашку вели плугами без предплужников, не переворачивая пласты и не запахивая верхний плодородный слой почвы в глубину.
Мальцев говорил, что если землю пахать безотвально, то только специальными плугами, на большую глубину, а обычными плугами лучше пахать «по Вильямсу» — с предплужниками, с переворотом пласта. В зерносовхозе же по указанию главного агронома, за неимением специальных плугов, сняли предплужники с обычных и поспешили сдать в металлолом. Чтобы уже ближайшей весной пахать безотвально, «по-мальцевски». И советы Мальцева относительно борьбы с овсюгом тоже казались совершенно неприменимыми в зерносовхозе, где сев традиционно по требованию властей проводился в самые ранние сроки. А про пары и говорить нечего: в зерносовхозе их было около шести процентов — жалкие слезы… Похоже было, что в зерносовхозе не работали «по Мальцеву», а подделывались «под Мальцева». Исключительно для отчетности.
Михаил завел по этому поводу серьезный разговор с Лобановой, главным агрономом совхоза, и понял, что она имеет самое смутное представление о «работе по-Мальцевски». Он не только не смог ни в чем ее переубедить, но ему было очень вежливо, очень спокойно сказано, что он должен заниматься семеноводством и только семеноводством — в пределах служебных обязанностей.
Трудно сказать, как бы сложилась дальнейшая судьба молодого агронома, если б в начале лета 1959 года его не вызвал к себе на прием тогдашний первый секретарь райкома партии Гусев.
— Вы молоды, товарищ Ланг, и вам надо расти, — проговорил он отеческим тоном. — Мы тут посоветовались и решили, что вам уже по плечу должность главного агронома. Ну, скажем, в колхозе «Урал»…
— Так ведь там Андрей Иванович! — удивился Михаил.
Он хорошо знал Андрея Ивановича Устюжанина, малоразговорчивого добродушного человека предпенсионного возраста, обладавшего огромным опытом работы. Колхозники любовно прозвали его «Агроном Иванычем».
— Что-то с ним случилось? — встревожился Михаил.
Первый секретарь, не посчитав нужным ответить, выдержал небольшую паузу и продолжал:
— Жильем будете обеспечены, зарплата будет выше, вашу жену рекомендуем на должность директора школы…
Михаил долго не раздумывал. Предложенные условия его вполне устраивали, ну и, конечно же, он сразу сообразил, что вопрос о его переводе уже решен.
Село Макарово, центральная усадьба колхоза «Урал», находилось километрах в восьми от центральной усадьбы зерносовхоза. Хозяйство не столь большое, а в сравнении с зерносовхозом Шадринским и вовсе крошечное. Но крепкое.

Рассказывает Михаил Ланг:
«По окончании посевной прежний главный агроном Андрей Иванович Устюжанин неожиданно пришел ко мне в агрокабинет и предложил вместе осмотреть колхозные поля. Я этому был только рад. Андрей Иванович весьма основательно знакомил меня с моим новым хозяйством: говорил, чего можно ждать от того или другого поля, и мы вместе продумывали, что надо сделать, чтобы эти ожидания оправдались.
Большие площади в колхозе занимали посевы многолетних трав и, главным образом, клевера. О клевере Андрей Иванович говорил с какой-то особенной душевной теплотой, как о любимом ребенке, и на глаза его наворачивались слезы, когда он в который раз принимался взывать к лучшим моим чувствам, повторяя как молитву:
— Уж вы не дайте погубить клевера, постарайтесь как-нибудь… Ну пожалуйста, придумайте что-нибудь!..
Незадолго перед тем начала разворачиваться кукурузная кампания, и сверху пришла директива: безотлагательно распахивать травяные посевы, в том числе клевера, а на освободившихся площадях сеять «королеву полей». Как можно больше. И с самого начала ориентироваться на получение початков.
— Такие изумительные у нас клевера… — не переставая повторял Андрей Иванович. — Столько кормов дают коровушкам…
Я уже знал, почему так неожиданно освободилось для меня место главного агронома: формально из-за того, что Устюжанин не имел высшего агрономического образования. А перед этим председатель райисполкома Шиншин, по словам Устюжанина, наорал на него: «Ты старый, отсталый элемент! Саботируешь решения партии!»
Выехали к большому массиву. Я такой красоты еще не видел: перед нами, сколько хватало глаз, простирался в солнечных лучах пышный, яркий ковер. Крупные розовые соцветия плотно смыкались поверх густой зелени, издавая тонкий аромат. Они казались живыми от множества копошащихся среди них, перелетающих с цветка на цветок пчел. Будто широкая река, клеверище тянулось меж колками, и белые стволы берез придавали всему полю еще большую живописность.
Это был клевер-двухлетка, осенью его надо косить на сено. А на другом отделении на таком же обширном массиве только еще начинал подниматься клевер-первогодка, посеянный летом прошлого года. Его сочные листочки покрывали пашню затейливой узорчатой вязью.
— На будущий год сколько сена тут можно было бы взять!.. — задушенно простонал «Агроном Иваныч».
Но я уже все решил и пообещал сохранить первогодки во что бы то ни стало…»

Шум той весной вокруг кукурузы поднялся невероятный. Во время посевной в колхозе буквальным образом дневали и ночевали разного рода комиссии — из райкома партии, из райкома комсомола, даже из обкомов партии и комсомола. Никто толком еще не знал, как ее, эту «королеву», надо сеять, а сверху директива за директивой: сеять как можно больше кукурузы…
Посеяли, как было велено, квадратно-гнездовым способом. Урожай зеленой массы получили неплохой, даже небольшие початки были, но для полной спелости им не хватило тепла. И много прекрасного сена заготовили за счет клеверов-второгодков. А первогодки остались. Начальство, и районное, и свое, колхозное, довольное итогами года, даже похвальной грамоты Михаила удостоило. Да не одной: урожайность зерна оказалась гораздо выше, чем в зерносовхозе, хотя и много ниже, чем в «Заветах Ленина».
Но об успехах Мальцева власти и газеты упоминали теперь как бы между прочим, вполголоса. А вскоре его имя и вовсе исчезнет с газетных полос: не то сказал почетный академик, выступив на одном из всесоюзных совещаний. Ну очень, говорят, осерчал на него главный наш кукурузовод Никита Сергеевич Хрущев.
И опять-таки как бы между прочим, между газетными строками, нет-нет да и мелькнет неофициальное объяснение мальцевского феномена: да он же на особом положении, у него и техники в разы больше, чем в других хозяйствах, и паровой клин занимает аж пятую часть всей пашни, а знаменитые безотвальные плуги, широкозахватные дисковые бороны специально для него, Терентия Мальцева, по индивидуальным заказам изготавливались на заводах. Даже опытная станция имеется в колхозе, учрежденная правительством опять же специально для Мальцева. Ну как тут не быть высоким урожаям! Если бы всем другим хозяйствам дать хотя бы половину, да что половину — хотя бы четверть того, что давало государство Мальцеву! Но тогда во что бы обходилась государству такая пшеница, куда дешевле покупать ее за доллары у капиталистов (и вскоре стали покупать). Дескать, работа Мальцева не выходит за пределы успешных экспериментов (на всей колхозной пашне!), и хотя государство поддерживает Мальцева, но ежу ясно, что все хозяйства страны экспериментальными сделать невозможно
Не будем лукавить: колхоз «Заветы Ленина», конечно же, много лучше обеспечивался техникой, нежели большинство других хозяйств, и действительно, по просьбе и заказу Героя Соцтруда, депутата Верховного Совета Мальцева изготавливались знаменитые безотвальные плуги и другие орудия, необходимые для обработки почвы «по Мальцеву». Чего греха таить, иной раз и приходилось Терентию Семеновичу использовать — опять-таки для колхоза — и дружеские связи с сильными мира сего…

После того, как в колхозе «Урал» в достатке заготовили силоса и сена, Михаил решил, что с клеверами-однолетками пронесло: теперь уж наверняка останутся до будущей осени. Не тут-то было: кто-то просигналил в райисполком, и оттуда пришло грозное распоряжение: незамедлительно решить вопрос с распашкой оставшихся клеверов.
Пришлось объясняться с председателем колхоза и парторгом, от которых Михаил утаил свой «преступный умысел».
Председатель, хозяйственный мужик с большим опытом работы, как будто отнесся с пониманием к доводам главного агронома, а вот парторг Полубоярцев уперся и ни в какую: клевера надо распахивать, иначе нас не поймут! Председатель колхоза, поколебавшись, в конце концов подчинился партийной дисциплине и велел Михаилу перепахать клевера. Незамедлительно. Чтоб не было шуму.
Однако Михаил не хотел так просто сдаваться и поехал в Шадринск. Первый секретарь райкома Гусев оказался на месте. Михаил объяснил ему, что распахивать клевера-первогодки крайне нецелесообразно, потому что на будущий год они дадут много высокопитательного сена, притом занимают они огромную площадь, несколько сотен гектаров, «а у нас сейчас не найдется столько семян кукурузы, чтобы засеять освободившуюся землю»…
И первый секретарь согласился с этими доводами.
Разумеется, увеличить паровой клин или возобновить посевы клевера никто бы ему не позволил, но кое-что удавалось благодаря тому, что исполнительный, дисциплинированный, наделенный непреклонным характером Полубоярцев ничего не смыслил в тонкостях агротехники: он не имел даже среднего специального образования. А председателю колхоза при наличии грамотного главного агронома не было нужды особо вникать в дела полеводства — с лихвой хватало забот с животноводством и организационных дел.
Михаил добился того, что и зябь осенью, и оставшиеся с осени непахаными гектары весной следующего года обрабатывались неукоснительно по-мальцевски, с соблюдением всех правил.
В дальнейшем он собирался перейти и к другим элементам мальцевской технологии: уже были закуплены и подготовлены к посеву на больших площадях испытанные Мальцевым сорта пшениц. Планировался пятипольный прифермский севооборот с 20 процентами (как у Мальцева!) чистых паров. Уже зная характер Полубоярцева, Михаил надеялся, что парторг, на которого слова «клевер» и «чистый пар» действовали как красная тряпка на быка, к термину «прифермский севооборот» отнесется спокойно, не вникая в детали.

Глава вторая. Шок

По инициативе Шадринского отдела народного образования было решено провести в колхозе «Заветы Ленина» экскурсию-семинар для преподавателей биологии. Участвовала в этом мероприятии и директор Макаровской школы Галина Сергеевна, супруга Михаила Ланга.
Восемнадцать экскурсантов-семинаристов февральским морозным деньком приехали в Мальцево в небольшом автобусе. Сначала посетили тамошнюю школу-восьмилетку, встретились с ее директором, заслуженным учителем, который рассказал, как ученики его школы приобщаются к полезному труду, как стали участниками выставки ВДНХ и даже были награждены медалью. А потом всех экскурсантов-семинаристов повели на молочно-товарную ферму, где предполагалось провести показательный урок трудового воспитания: ученики мальцевской школы должны были продемонстрировать гостям, как они умеют доить коров.
Но то, что экскурсанты-семинаристы увидели, повергло их в самый натуральный шок. Они увидели подвешенных к стойкам на широких ремнях донельзя исхудавших — кожа да кости — буренок и, естественно, спросили у доярок, почему коровы… висят?
— Ак стоять не могут. — невозмутимо ответили доярки.
— Да что случилось? — продолжали недоумевать семинаристы-экскурсанты. — Коровы, что ли, больны?
— Да не-ет, — успокоили экскурсантов доярки. — Оголодали только, кормить-то их нечем. Одна солома осталась.
— И вы так спокойно об этом говорите?! — ужаснулись экскурсанты.
— А привыкли, — был ответ. — Обычное дело: как зима-весна, так ни сена, ни концентратов, одна солома.
Без тени смущения (привыкли, привыкли!) доярки назвали среднюю суточную цифру надоев от одной среднестатистической полуживой коровы: 0,5 литра!
С таким же невозмутимым видом одетые в чистенькие халатики ученики во время показательной дойки старательно выдавливали из коровьих сосков почти невидимые простым глазом струйки.
Вернувшись после экскурсии домой, Галина Сергеевна рассказала об увиденном мужу, и Михаил тоже был в шоке:
— Это у Мальцева-то! В «Заветах Ленина»!
Если б кто другой сказал — никогда б не поверил. Да не могло быть такого, чтоб об этом не знал Мальцев, а если знал, то… А райком партии? А райисполком? Неужели тоже ничего не знали и ни о чем не догадывались? И почему ни один писатель, ни один журналист, бывавшие в «Заветах Ленина» и встречавшиеся с Мальцевым, не знали об этом?.. А если знали, то почему не написали, не подняли тревогу?..
Еще совсем недавно, в декабре 2013 года, приступая к работе над этой повестью, я был совершенно убежден, что и сам ничего не ведал о том, что творилось на фермах прославленного колхоза.
Ан нет, оказывается, знал! И не только знал, но даже написал, и это было напечатано. Выходит, забыл за давностью лет. Перелистывая сейчас один из старых номеров журнала со своим очерком («Шадринский гак», «Урал», № 3, 1966 г.), я случайно наткнулся на эти вот строки:
«Вспоминается разговор с первым секретарем райкома партии Алексеем Ефимовичем Моисеевым весной 1964 года.
— Если два года подряд, — сказал он, — район сможет получить в среднем по двадцати одному центнеру зерна с гектара (чистая маниловщина, только в одном колхозе такое было возможно! — В.Т.), то нам разрешат в достатке обеспечить себя фуражом.
А до тех пор даже лучшие, передовые хозяйства, в том числе и мальцевские «Заветы», лишены были возможности иметь хотя бы маломальский запас фуража.
Пока что даже в таком колхозе, как «Заветы Ленина», где никогда не бывает неурожаев, животные часто сидят на одном силосе и соломе…
Как же случилось, что в колхозе у Терентия Семеновича Мальцева коровы только что не дохли от бескормицы?»
Одного только до сих пор не могу понять: как эти строки пропустила в печать наша тогдашняя сверхбдительная цензура? Может, потому, что Мальцев тогда был в опале?

Но жизнь продолжалась, и, слава богу, в маленьком колхозе «Урал» дела шли обычным порядком: скот не голодал, надои и привесы росли день ото дня, план по зерну был перевыполнен, сена и силоса заготовили тоже сверх плана, а Михаила наградили очередной Почетной грамотой.
Зато в «Заветах Ленина» осенью случилось нечто совсем удивительное: по решению райкома партии и райисполкома парторга колхоза «Урал» Полубоярцева перевели «на другую работу», и не куда-нибудь, а председателем… «Заветов Ленина». Говорили, будто бы Мальцев в очередной раз потребовал от районных властей «заменить» председателя, с которым в очередной раз не сработался. И власти как бы вынуждены были пойти навстречу почетному, хотя и опальному в то время академику.
Но, подозреваю, и Михаил Ланг того же мнения, что в данном случае инициатива шла не столько от Мальцева, сколько от тех, кому уже давно Мальцев был поперек горла — и своей всегдашней несговорчивостью, и… своими высокими урожаями, которые портили всю картину в районе. Ведь постоянно же висел в воздухе вопрос: а почему только у Мальцева? И всякий раз районным руководителям приходилось как-то выкручиваться. Но сколько можно?
Исполнительный служака Полубоярцев был для властей как раз тем «своим человеком», которого желательно было иметь при опальном, но тем не менее все еще строптивом и весьма неудобном колхозном полеводе.
Что до Михаила, то он, уже хорошо знавший Полубоярцева, терялся в догадках: как сам-то Мальцев мог согласиться с такой кандидатурой? «А моего согласия никто не спрашивал», — позднее ответит Мальцев на этот вопрос и Лангу, и мне…
Между тем жизнь самого Михаила тоже продолжала выписывать крутые виражи. В декабре того же года его пригласил к себе председатель райисполкома Шиншин и, вопреки обыкновению, повел разговор в вежливых, доверительных тонах:
— Вы, Михаил Оскарович, прошли на практике хорошую агрономическую школу, и вам по плечу куда более сложные задачи, нежели те, которые вы успешно решаете в своем теперешнем колхозике. Как вы смотрите на то, если мы направим вас главным агрономом в «Заветы Ленина»? Тамошний главный агроном не имеет высшего образования, а в последнее время еще и пристрастился к выпивке… — Завершил разговор председатель райисполкома такими словами: — О вашем переводе хлопочет Василий Алексеевич Полубоярцев. Ну, а Мальцев… Он тоже не возражает.
Что говорить, Михаил о таком повороте не мог и мечтать: работать у Мальцева, бок о бок со своим кумиром! История с подвешенными на ремнях коровами отодвинулась куда-то в сторону («Разберемся!»). А Полубоярцев… Ну ясно же: если они, Михаил, и Мальцев, будут работать в полном согласии, то и председателю колхоза придется быть с ними в одной упряжке Тем более что с Полубоярцевым у Михаила отношения были, можно сказать, совсем даже неплохие.

Глава третья. Между молотом и наковальней

Рассказывает Михаил Ланг:
«В этот день Полубоярцев куда-то отлучился из колхоза по своим председательским делам, и потому я по приезде в «Заветы Ленина» направился прямо к Терентию Семеновичу. Жил он тогда не в том доме, где теперь расположен музей его имени, а в старом, построенном еще в двадцатые годы прошлого века — возможно, кем-то из зажиточных единоличников, окрещенных советской властью кулаками. Я поднялся по невысокой деревянной лестнице, вошел в сени, постучал в массивную дверь и услышал знакомый голос:
— Входите, входите!
Терентий Семенович поднялся из-за стола и с доброй широкой улыбкой двинулся мне навстречу, приобнял и проговорил своим мягким, напевным голосом:
— Здравствуйте, здравствуйте, Михаил Оскарович! Рад снова вас видеть! Думаю, что теперь приехали надолго, и мы с вами сможем много полезного сделать.
Был он в домашней простой, довольно поношенной одежде и тапочках на босу ногу.
— Вам сейчас надо устроиться, отдохнуть после дороги, — предложил он мне. — А вечерком приходите — попьем чайку и побеседуем…
Какое-то время мне предстояло жить на колхозной опытной станции, где одна из комнат была приспособлена под «гостиницу». Отдохнув, я с наступлением вечера направился к уже знакомому мне дому.
Не менее трех часов продолжалась наша беседа. Говорил в основном Мальцев, а я слушал, боясь верить в реальность всего происходящего: Мальцев, великий Мальцев сидит передо мной в застиранной рубахе, прихлебывает из стакана чаек и говорит мне — мне одному! — гораздо больше того, что говорил несколько лет назад студентам в огромном актовом зале Тимирязевки. Говорит, не сглаживая углов, о тяжелом положении сельского хозяйства страны и о насущных проблемах земледелия применительно к своему колхозу. Теперь уже и к моему…»

А утром следующего дня состоялся столь же долгий разговор с Полубоярцевым, но уже в конторе. И едва ли не с первых слов председателя Михаил почувствовал себя так, словно внезапно очутился под холодным проливным дождем, от которого некуда было спрятаться. От вчерашней эйфории не осталось и следа.
По словам Полубоярцева, картина в прославленном колхозе была совершенно безрадостная, колхоз давно уже находился в тяжелейшем положении: касса пуста, зарплату и пенсии платить нечем, технику обновлять не на что, кормов нет — ни сена, ни силоса, ни концентратов. В закромах лишь семенное зерно. Неприкосновенное, исключительно для посева. А до зеленой травы скот может не дотянуть. Того и гляди, подохнет с голоду.
— А зерно… Почему зерна-то нет? — спросил Михаил. — Такие урожаи собираете!..
— Потому что зерно наше не простое, а золотое, — объяснил Полубоярцев. — Продовольственное это зерно, государство его подчистую у нас забирает. И правильно делает, потому что продовольственным зерном надо людей кормить, а не скот. Для скота надо выращивать кормовое зерно, на фураж, как мы с тобой в «Урале» и делали: в пределах своей потребности сеяли и кормовое. И сена �