2015 №7

***

О жизни, о смерти писать, навсегда
По жизни рождаясь, по смерти старея,
Но смерть не увидеть нигде, никогда,
А жизнь проживая, цветя и хирея,
И в школе, и дома, привыкнув на «пять»,
К культуре каким-либо боком причастно.
Так время проходит, рождаясь опять
В процессе открытий — и деепричастий.


***

Осознанный вкус одиночества,
Бумага, которая стерпит
И то, что один ночью,
И то, что дни бессистемны.

Живут своей жизнью ходики,
В серванте стаканчики звякают,
Но нету гостей, что приходят
И спорят про разное-всякое.

Слоняешься, словно бы пьяный,
Смахнешь со столешницы кружку
И вдруг углядишь под диваном
Пропавшую в детстве игрушку.


***

Холодок щекочет темя…
О.М.

Холодок бежит по телу,
как слепой поток минут,
слева, справа,
то и дело,
навсегда меня сомкнут
эти маленькие звери.
Как проста моя беда:
маловерье,
страх потери,
страх, что больше — никогда.


***

Звуки канут, кочуя,
В бесконечную тишь.
Ты сидишь над свечою
И не спишь, и не спишь.
То, что кажется странным,
Лучше смутного сна.
Тот, кто встал очень рано,
Сможет жить допоздна.
Кто сорвался однажды,
Вверх стремится, к любви.
И не сравнивай даже —
Просто живи.


***

У бабушки нитки
любые —
и красные, и голубые,
салатные и травяные.
В общем, цветные.
Лучше всяких игрушек
россыпь веселых катушек.
Лучше всякого средства
ниток коробочка в детстве.
Тех, что, шершавые, тронешь.
Тех, что один ты помнишь.


Снег в апреле

Я у водителя трамвая
помощником работать стал.
Мелькает вьюга снеговая,
замахивая наш состав.
Я сорок лет живу в России:
когда уже никто не ждет,
разгонит облака мессия,
и транспорт, словно убежден,
бежит опять, и у трамвая
вращается, как прежде, ось,
и солнце, снова пригревая,
как будто шутит. Но всерьез
мой страх, как в детстве, нарастает:
а вдруг он правда не растает?

***

Вокзал. Автобус. Отправленье.
Все вздрогнуло. Земля шуршит.
Одно сердечное биенье,
Один больной комок души.

Теснят внутри любовь и жалость,
Мелькают за окном века.
Душа на миг биенья сжалась
И не расправится никак.

***

На паводок ночи,
На лодку на ту
Стараюсь я зорче
Смотреть в темноту.

Глаза напрягаю,
Но тщетно. Мигнет
И вдаль убегает
Ее огонек.

Вплотную сроднившись
С оконным стеклом,
Я чувствую днище,
А руки — весло.

Все ярче сиянье
Забытых планет.
И нет расстояний,
И времени нет.


***

Забавно подниматься на скалу:
то, что большим казалось по ошибке, —
игрушки под ногами на полу,
морской кораблик, домики, машинки.

Забавно, что с вершины улови-
мы звуки, долетевшие случайно,
рассыпчатый прибой, слова любви
и коровёнки крошечной мычанье.

Над этим всем другая высота,
цепочка облаков висит на скалах,
и можно видеть с шаткого моста,
как время жизни новое настало.

Подвешен дождь на призрачный карниз,
качается слегка его основа,
и море утекает тихо вниз
по дальней стенке здания земного.

Осенний лес

Лист похож на ладонь,
он летит с остановками, плавно,
словно маленький Бог дирижирует легкой рукой.
В этот солнечный день,
говоря незаметно о главном,
тихо кружит листва над петляющей к мысу строкой.

Год за годом подряд
в эту пору бывает погода,
между белых стволов вспышки ярких закатных огней.
Движусь я все вперед,
и по кругу все так же — природа.
Впрочем, только теперь эта разница стала ясней.

Две дороги простых,
у воды и у старых оградок,
по одной выхожу, по другой возвращаться назад,
как знакомый пастух
погоняет послушное стадо
по пути, что давно наизусть затвердили глаза.

Вот и круг завершен,
зеленеют знакомые крыши.
Ты, заслышав меня, улыбнешься в оконном стекле.
Прилетевший с вершин
лист в ладонях трепещет и дышит,
не боясь прикоснуться к пока еще теплой земле.


***

Свежий ветер на терраске, стрекотание в траве,
Снова мир зеленых красок, снова легкость в голове.

На столе с грибами миска, рядом с ней следы вина.
В уголке крадется мышка, радуясь, что не видна.

На венцы родного дома, на вечернюю зарю,
Как Илья Ильич Обломов, я с диванчика смотрю.

Только здешние заботы, только солнце и звезда.
Далеко пошла работа — не на время, навсегда.