2015 №8

Московская книга екатеринбургского автора, стремительно переходящего из категории молодых в категорию основательных и солидных, с налетом культуртрегерства, поэтов, представляет Сергея Ивкина в ракурсе несколько ином, нежели привычный. Первоначальное стойкое ощущение: Ивкин — версификатор, талантливый версификатор — прежде всего, колеблется и временами исчезает, поскольку стихотворец сумел продемонстрировать глубину и философское осмысление обычных, почти бытовых, тем.

Вечерний снегопад — итог перезагрузки:
осуществленный мир закрыли на ремонт,
поскольку вслух читать свои стихи на русском —
фактически вносить поправки в связь времен.

Как на морозе сталь приспичило потрогать
механику небес горячим языком:
хотя бы через речь — я не решаюсь Бога —
но притянуть того, кто лично с ним знаком.

(Ивану Клиновому)

Как мне кажется, сверхзадача сборника — сформировать, осмыслить и обыграть менталитет поэта — сугубо городского жителя, закрытого в офисе на целый световой день, а то и гораздо дольше. Весь этот тяжкий серый опыт работы: от звонка до звонка, от последних звезд до первой звезды, переходящий во внезапное радостное балабольство:

Я — толстеющий, вечно колючий,
увлеченный бесплатным трудом —
на тебя с наслаждением глючусь,
полыхая ушами при том…

(Жемчуг)
Или:

Для женщины с кошачьей головой
для свадьбы не подходит деловой,
упрямый парень с головой барбоса
(ей нужен спутник, но не нужно босса).

(Сомнение)

Да, это радость, это счастье, или, по крайней мере, его символ — цацки, тонкая талия, закрученный хвост, самочка для обхаживания, и — три часа свободного времени, которое отмерено до того мига, когда смертельная усталость свалит героя в каменный сон — жертвой завтрашнему рабочему дню. И тут уже начинает сквозить некое кафкианство — не в плане тем и сюжетов, а как трагическая невозможность отдавать всего себя литературе:

выскребаю отчаянье из волос
словно грязь или мелкие камни

побежала по стенам изморозь
ногти стали зеркальны

над кастрюлей белье выгибали в жгут
эти белые слезы помню

Душа, страдающая в неотменяемой тяге к самовыражению, пытается компенсировать самое ценное, но требующее все больше времени занятие чем-то другим: аллюзиями кельтских мифов, легендами дружеских попоек, музыкой и редкими книгами. Это тоже — символы счастья, непрочные и зыбкие, но создающие альтернативу чужому, непоэтическому, городу и миру.
Символы счастья для Сергея Ивкина как поэта — это вещи сугубо личные, иногда — мелкие, часто — мистические, бывает — общенародные, но никогда — гражданские. Поэтому стихи его лишены даже намека на политический пафос, свободны не только от информационной сиюминутности, но и от выстраивания литературной стратегии. В этом смысле Ивкин по-хорошему традиционен, традиционен локально, как многие из уральских поэтов 90-х, ставивших творческое, личное и семейное — превыше всего. В наши дни это, конечно, уже невозможно. Но… хотя такая модель поведения и выглядит архаичной, она по-своему притягательна и способна к длительному противостоянию более открытым и динамичным моделям поэтического поведения, зачастую предлагающим эпизодическое, пунктирное творчество. Данью традиционализму ощущается и влияние старших товарищей и коллег по цеху: в стихах Сергея Ивкина временами слышны мотивы Юрия Казарина, Андрея Санникова, Вадима Месяца… В то же время, он — вполне самостоятельная творческая личность со своими экспериментами, своим временем и собственным кругом поэтического общения. «Названые братья» Ивкина отмечены уральской географией и поэтической топографией, позволяющей им выделиться на общем фоне российских сочинителей. И Александр Петрушкин из Кыштыма, и Вадим Бабалан из Троицка, думается, вполне могут разделить ту символику счастья, что автор изобразил в своих стихах: они так же безусловно предпочитают общественному — личное, и так же безропотно тянут лямку трудовых, отнюдь не поэтических, будней. Но жизнь есть жизнь, а творчество — это творчество, и там, и здесь счастье возможно, хотя бы за счет его притягивания, приманивания и обозначения — символами и стихами.