2015 №8

В любой сон я вхожу сквозь стихи. Сначала лежу, закрыв глаза и открыв в себе, под веками, своё внутреннее небо. Вернее — небосвод, или — векосвод. И это внутреннее небо окрашено в густой, глубокий и многослойный цвет — от тёмно-сиреневого до ярко-оранжевого, зелёно-голубого и серебристо- (с искрами) золотого. Лежу и думаю — вспоминаю то ли прошедшее, произошедшее, то ли будущее: подумаю — вот дождя что-то давно не видел и не слышал, и за окном зашумливает дождь, капли лупят по кровельной жести, водица опускает и вынимает из бочки, стоящей под стоком, невесомую и бесконечную никелированную цепь крупных, срастающихся в одно и одновременно рассыпающихся, свивающихся в петли над бочкой — капель. Нет, капелищ — огромных, как пятидесятиграммовые гранёные рюмки-рюмочки. Такая капелища, разбиваясь и плющась на досках крыльца, оставляет темнеющую и дрожащую лупу диаметром сантиметров так 12–15! Ты лежишь и не спишь, рассматриваешь своё внутреннее небо — и снизу, и сбоку, и сверху. Да, невероятным образом ты можешь видеть его сверху, как бы пролетая вместе с кровью капиллярной между ним и веками. Постепенно ты, уже став своим зрачком — и левым, и правым, вдруг перестаёшь быть зрением своим, объявшим внутреннее небо. Ты начинаешь думать. Нет! — Что-то или Кто-то думает тобой — и рассказывает тебе героические, приключенческие, любовные и иные истории, случившиеся с тобой — не с тобой… С кем? И кто, вообще, говорит?..
Кто рассказал мне двадцать тысяч таких историй? — Вот я в непроходимой тайге; вот я на войне; вот спасаю кого-то (чаще женщину); вот влюбляюсь; вот гибну — и все плачут. Кто навыдумывал всё это: и дебри, и штормы, и окопы, и битвы, и бойни, и желанное одиночество в лесу, и женщин, прекрасных и небывалых, и страсть, и славу, и забвение, и гибель, и воскрешение, и снова, снова, снова — любовь и смерть?..
А сна всё ещё нет. Он где-то рядом. Чувствуешь, что вход в него недалече. А ноги не идут. Ноги остались в жизни. И зрачки померкли — плывут во внутреннем небе, как два хрустальных шарика. Остаётся только слух. Нет, слух — появляется. Ниоткуда. И — становится тобой. Ты — слух. Слух, огромный, как внутреннее небо. Слух и есть твоё внутреннее небо. Он есть оно — не картинка, а способность слышать — и слушать.
Вход в сон (не в засыпанье — но — в сон) — это звуковая воронка, втягивающая тебя в обе стороны: в сон и в несон, в явь, в жизнь. Звук здесь материализован дважды: он одновременно и слышим, и видим. Визуальный образ этого звука представляет собой некий рупор, пирамиду, конус, «изготовленный» из радуги и из более чем радуги: это некое «северное сияние» (которое я видел сотни раз в Заполярье), подвижное, мобильное и располагающееся в пространстве вне каких-либо координат горизонтального и вертикального характера. Слуховой конус — вход в сон — очень подвижен и переменчив. Но главное его качество таково: он звучит! — он есть звук. Звук как гул, шум, шорох; звук как ряды вокальных, консонантных и вокально-консонантных образований. Иногда звук — это вой, плач, рёв. Иногда — шёпот. А иногда — целый слог или обрывки лексем. Иногда он — чистая, внеязыковая интонация. Иногда он — вздох, вдох и выдох. Но всегда этот звук — визуален и колористичен: фиолетов, жёлт, зелен, синь etc. Такое состояние звука можно назвать предъязыковым, или доязыковым, или послеязыковым, или вместоязыковым.
Но нельзя войти в сон сквозь этот звук: он должен оформиться в слово, в словосочетание, во фразу. Внутреннее небо твоё — это весь ты, весь мир и ещё что-то: Нечто. Это Нечто (или этот Некто) звучит в тебе, растёт само (сам) и выращивает из звука, шума, зова etc. звуковые ряды, которые организовываются (как кристаллы), предположим, в слово «нёбо». Нёбо охватывает, обволакивает и накрывает собой небо. Твоё небо. Внутреннее небо. И всё, что пережито тобой, что помнится, что вспоминается и довспоминается; и всё, что переживается тобой и будет пережито тобой, — кристаллизуется, оформляется, структурируется и воплощается в бесконечное, в повторяющееся вечно словосочетание «внутреннее небо». Внутреннее небо взыскует внешнего, и иного, Дантовского, и седьмого, и девятого, и тридевятого, и тысячного: всё! — вот он, вход в сон. Вход в сон — как вход в стихотворение.
Ты входишь в сон-стихотворение, и у тебя есть два варианта сна, два существования: первое — ты действительно засыпаешь; второе — ты вырываешься из внутреннего неба во внешнее (теряя в этом рывке слова, строки и строфы) — и записываешь свой сон-стихотворение.

А. Тарковский

О, только бы привстать, опомниться, очнуться
И в самый трудный час благословить труды,
Вспоившие луга, вскормившие сады,
В последний раз глотнуть из выгнутого блюдца
Листа ворсистого
Хрустальный мозг воды.
Дай каплю мне одну, моя трава земная,
Дай клятву мне взамен — принять в наследство речь,
Гортанью разрастись и крови не беречь,
Не помнить обо мне и, мой словарь ломая,
Свой пересохший рот моим огнем обжечь.
1965

Воды сухие пылают — это память гармонии, убитой цивилизацией; гармонии главной, божественной, которой когда-то владел человек.
Мы сидим втроём в баре гостиницы: два великих поэта и я. Великий поэт, по М. Цветаевой, — это великий человек, пишущий стихи. Мы пьём кофе, потом выходим вон и усаживаемся на убогих скамьях — покурить. Один из нас не курит, но и не ворчит на нас: мы — и курящие — интересны ему. Мы разговариваем о том о сём, и вдруг один из нас начинает рассказывать свой постоянно повторяющийся сон. Вслед за ним второй, некурящий, рассказывает свой Главный Сон, а за ним — я. Вот эти сны в сухом, фабульном виде. Сон первого поэта: казённый дом, замкнутое помещение, койки и люди на них (среди обитателей — О. Мандельштам, Б. Пастернак и др.); с коек сходить (и ступать) на пол нельзя. Нельзя — и всё. Все как бы и вместе, и изолированы друг от друга. Странное место и не менее странное время — хронотоп явно инобытийный. Звучит надоедливая популярная музыка. Сон второго поэта: он находится в абсолютно тёмном (ни зги!) помещении. Тихо. Жутко. И вдруг низкий сильный голос начинает называть имена: «Ахматова», «Пастернак», «Мандельштам», и — затем произносится имя рассказчика. Всё. Мой сон (скорее, бред, увиденный и пережитый в горячке, в жару): в деревенском доме я сижу на диване, рядом в кресле перед печью сидит Рильке, за печью звенит стаканами (в подстаканниках) с чаем то ли Лермонтов, то ли Печорин…
Сон — стихотворение. Инобытийное состояние всего на свете. Интерфизические ощущения, как в любви.
А. Тарковский
Первые свидания

Свиданий наших каждое мгновенье
Мы праздновали, как богоявленье,
Одни на целом свете. Ты была
Смелей и легче птичьего крыла,
По лестнице, как головокруженье,
Через ступень сбегала и вела
Сквозь влажную сирень в свои владенья
С той стороны зеркального стекла.
Когда настала ночь, была мне милость
Дарована, алтарные врата
Отворены, и в темноте светилась
И медленно клонилась нагота,
И, просыпаясь: «Будь благословенна!» —
Я говорил и знал, что дерзновенно
Мое благословенье: ты спала,
И тронуть веки синевой вселенной
К тебе сирень тянулась со стола,
И синевою тронутые веки
Спокойны были, и рука тепла.
А в хрустале пульсировали реки,
Дымились горы, брезжили моря,
И ты держала сферу на ладони
Хрустальную, и ты спала на троне,
И — Боже правый! — ты была моя.
Ты пробудилась и преобразила
Вседневный человеческий словарь,
И речь по горло полнозвучной силой
Наполнилась, и слово ты раскрыло
Свой новый смысл и означало: царь.
На свете все преобразилось, даже
Простые вещи — таз, кувшин, — когда
Стояла между нами, как на страже,
Слоистая и твердая вода.
Нас повело неведомо куда.
Пред нами расступались, как миражи,
Построенные чудом города,
Сама ложилась мята нам под ноги,
И птицам с нами было по дороге,
И рыбы подымались по реке,
И небо развернулось пред глазами…
Когда судьба по следу шла за нами,
Как сумасшедший с бритвою в руке.

1962

Чтобы войти в сон, ты думаешь стихи. Чтобы войти в стихи, в стихотворение, — ты должен умереть — оговорка! — уснуть. Чтобы записать сон-стихотворение, ты должен воскреснуть, проснуться — и потерять нечто, без чего сон-стихотворение остаётся (записывается) или просто сном, или просто стихотворением. Вот тебе и сочинительство, литература, менеджмент, маркетинг и читатель (потребитель)!.. Такие дела.
Такие дела… Арсений Тарковский, я полагаю, на входе в сон был надуман таким стихотворением:

Поэт

Жил на свете рыцарь бедный...

Эту книгу мне когда-то
В коридоре Госиздата
Подарил один поэт;
Книга порвана, измята,
И в живых поэта нет.
Говорили, что в обличье
У поэта нечто птичье
И египетское есть;
Было нищее величье
И задерганная честь.
Как боялся он пространства
Коридоров! Постоянства
Кредиторов! Он как дар
В диком приступе жеманства
Принимал свой гонорар.
Так елозит по экрану
С реверансами, как спьяну,
Старый клоун в котелке
И, как трезвый, прячет рану
Под жилеткой из пике.
Оперенный рифмой парной,
Кончен подвиг календарный, —
Добрый путь тебе, прощай!
Здравствуй, праздник гонорарный,
Черный белый каравай!
Гнутым словом забавлялся,
Птичьим клювом улыбался,
Встречных с лету брал в зажим,
Одиночества боялся
И стихи читал чужим.
Так и надо жить поэту.
Я и сам сную по свету,
Одиночества боюсь,
В сотый раз за книгу эту
В одиночестве берусь.
Там в стихах пейзажей мало,
Только бестолочь вокзала
И театра кутерьма,
Только люди как попало,
Рынок, очередь, тюрьма.
Жизнь, должно быть, наболтала,
Наплела судьба сама.
1963

Судьба, Рок, Фатум — все эти категории куда мельче ощущения и работы с тобой внутреннего неба. Кровь у внутреннего неба — зелёно-голубая с золотом.
Современные верлибры, саги, дивертисменты и фуги Бродского и прочее стихописание — что это? Выход? Откуда? Вход? Куда? В них и неба нашего, простого и живого-неживого, — нет. Зато есть пересчёт и перечисление визуально конкретного и назойливого…
Где сон-несон, сон-трава, сон-огонь, сон-вода, сон-звук и воздух? Где сон-стихотворение? Арсений Тарковский, наш современник, протянул, вытянул и дотянул до нас сон-стихотворение И. Анненского и О. Мандельштама. Дрожь и вибрация внутреннего неба здесь в каждом звуке.
С утра я тебя дожидался вчера,
Они догадались, что ты не придешь,
Ты помнишь, какая погода была?
Как в праздник! И я выходил без пальто.
Сегодня пришла, и устроили нам
Какой-то особенно пасмурный день,
И дождь, и особенно поздний час,
И капли бегут по холодным ветвям.
Ни словом унять, ни платком утереть...
2 января 1941

Вышел — воскрес. Вырвался из сна со стихотворением (что-то потерял, выронил, утратил), записал — и… И — снова — в сон. Всё повторяется: ты думаешь и слышишь стихи, и стихи думают — слышат тебя. Мука сладкая. Мука милая и чудная. Чудная мука — так мотаться от сна к стихотворению и обратно. И так — всегда. И после смерти: в казённом доме с койками казёнными, в чёрной комнате и в несуществующем деревенском дому. Потому что внутреннее небо не умирает вместе с тобой. Он будет всегда, даже после исчезновения неба внешнего. Денис Новиков это знал.

Ресница твоя поплывёт по реке,
и с волосом вьюн,
и кровь заиграет в пожухлом венке —
и станешь ты юн.
И станешь ты гол как сокол, как щегол,
как прутья и жердь,
как плотской любви откровенный глагол
идущих на смерть.
И станешь ты сух, как для детских ладош
кора старика,
и дважды в одну, как в рекламе, войдёшь —
и стерпит река.

В любой сон ты входишь сквозь стихи. Входишь, чтобы увидеть внутреннее небо.