2016 №12

Прогнозы фантастов редко сбываются. Но гениальная выдумка Станислава Лема — литературный конструктор «Сделай книгу сам» — реализована практически полностью. Помните? — «Деталями конструктора служили нарезанные на полоски отрывки из классических романов. На полях каждой полоски были прорезаны дырочки — с их помощью цитаты легко “переплетались” в книгу». Пан Станислав ошибся в одном: «”Do Yourself a Book” почти не имели спроса». Чтобы убедиться в обратном, взгляните хоть на фигурантов нынешнего премиального сезона: «Автохтоны» и «Авиатор» смонтированы из аллюзий и цитат процентов этак на 70–80. Однако Галина и Водолазкин фатально отстают от Сергея Кузнецова, чей «Калейдоскоп», вошедший во все мыслимые лонг-листы, — стопроцентный, беспримесный центон. Роман завершается списком использованной литературы: пять с половиной страниц и шестьдесят наименований.
«Калейдоскоп, — считает Г. Юзефович, — тот редкий случай, когда книга пробуждает не столько эмоции, сколько мысль». Что правда, то правда: по поводу кузнецовского опуса возникает немало мыслей. Преимущественно минорных.
Года два назад Ульяна Гамаюн придумала насквозь литературный город Декаданс с подобающей топонимикой: набережные Верхарна, Брюсова и Малларме, площадь Проклятых поэтов, проспекты Готье и Добролюбова… Изрядная часть наших прозаиков давно и прочно там прописалась и большей частью фланирует по набережной Малларме и проспекту Готье — иных занятий нет и не предвидится. Во-первых, русская действительность скупа на новые проблемы; повестка дня уже полтораста лет одна и та же: кто виноват, что делать, когда же придет настоящий день. Словесность все больше становится похожа на уроборос: за неимением другого материала, люто грызет свой собственный хвост. Во-вторых, весьма кстати подвернулся постмодерн с его прокламированной вторичностью и деловой переработкой культурного секонд-хэнда. Ту методу на все времена завещал нам великий Барт: «Писатель… может лишь вечно подражать тому, что написано прежде». Любимый вид спорта литераторов — петушком за классическими дрожками: «Метель», «Анархисты», «Письмовник», «Возвращение в Египет», «Бомж»… и что еще там? Все вокруг колхозное, ага.
Ежегодно на-гора поступают тонны продукта, подозрительно похожего на хрестоматии. Кузнецов, между прочим, и тут в лидерах. Если Иличевский в «Анархистах» пересказал всего-то чеховскую «Дуэль», то С.К. в «Калейдоскопе» взялся за глобальный (864 страницы!) пастиш, затащив в соавторы всех, по алфавиту, — от Аксенова и Борхеса до Уэллса и Шойинки. И сам себе отпустил грех плагиарта: «Мы обречены разыгрывать один и тот же спектакль, бесконечно представлять одни и те же античные мифы — об инцесте, убийстве и жертвоприношении»; «Это просто бесконечное развитие одних и тех же мотивов, как в музыке». В общем-то, в теоретических обоснованиях и без того недостатка нет: «Четыре цикла», «Смерть автора», «36 драматических сюжетов» и проч. Любопытнее изучить практическую сторону кузнецовской компиляции.
«Калейдоскоп» состоит из трех десятков новелл, претендующих на масштабную панораму ХХ века. Будь роман человеком, он подлежал бы срочной госпитализации с диагнозом «тяжелая мерцательная аритмия»: Лондон–Париж–Рим–Шанхай–Москва, 1996–1930–1942–1985, Ремарк–Уэллс–Конрад–Миллер–Газданов. Знамо, без Ихаба Хасана с его антиформами нам никак. По той же самой причине разрозненные эпизоды связаны между собой более чем произвольно: скажем, порнографическая фотка из 4-й главы невзначай возникает в 12-й. Могла бы, между прочим, отыскаться и в любой другой и без особого ущерба для текста. Если книгу можно читать с любого места — право слово, ее вообще лучше не читать.
Композиционный хаос усугубляется тем, что автор из непонятной прихоти рвет пополам едва ли не всякую историю: что про Шанхай 30-х, что про Рим 1975-го, что про Варшаву 1992-го. Наверно, опять-таки Хасан виноват. Понимаю, что после него линейное повествование выглядит ж-жуткой архаикой. Но и пазлы все-таки — удовольствие на ба-альшого любителя…
Другой вопрос, есть ли вообще смысл собирать кузнецовскую головоломку. Ибо постмодерн и тут правит бал: «Сюжеты вообще не важны. И идеи не важны, и концепции. Все это — пузыри на воде. Все куда проще: история существует. Люди рождаются и умирают. А любая попытка описать это какой-либо системой — исторической или философской — обречена». Вот, собственно, и вся здешняя историософия. Философия столь же скудна и состоит, в сущности, из единственного ницшеанского тезиса, повторенного многажды и на все лады: «Бог исчез, исчез навсегда, изгнанный из мира моим оргазмом»; «Оргазм сотрясает ее тело, а потом она видит: Бог умер»; «Мы все знаем, что Бог умер. Ницше сказал нам об этом почти тридцать лет назад»; «Когда Бог умер, все пошло наперекосяк». Трагически мало для 800-граммового фолианта, но автор вовремя подскажет: «У Господа нашего не так много материалов, чтобы каждый раз начинать заново. Он-то работает, как хороший мастер, по готовым лекалам».
Сам Кузнецов работает точно так же, — и речь не только об идеях. Времена и нравы представлены оскоменными клише, по милосердному определению П. Крусанова, — «устойчивыми представлениями гуманитария». Америка 20-х — налицо мафиозные войны и трупы оптом: «Первый этаж был по щиколотку залит спиртным — жидкость хлестала из пробитых пулями банок и бочек… Мы побродили по зданию, дурея от запаха пролитой выпивки и разглядывая убитых ирландцев». Париж 30-х — к вашим услугам тотальное пьянство и повальный амур-тужур-бонжур: «Мои соки, смешавшись со спермой, текут по пальцам, марая обивку сиденья… Я замираю — с выпроставшейся грудью, задранной юбкой, лицом, перепачканным в собственной блевоте».
Впрочем, добросовестный ребяческий разврат в «Калейдоскопе» царит во все времена и на всех широтах. Рим, 1975: «Божественный Стержень разряжается между ног Софии струей Божественной Мудрости». Нью-Йорк, 1988: «Юбка Моник задрана, пиджак расстегнут, две пуговицы на блузке оторваны. В открывшемся проеме розовеет кружевной лифчик. Девушка крепко сжимает ноги, Джонатан пытается стянуть с нее колготки». Следовало ожидать: в романе «Нет», написанном в соавторстве с Линор Горалик, С.К. провозгласил порнушку важнейшим из искусств будущего. Не знаю, как насчет футурологии, но здесь и сейчас это довольно однообразное развлечение. Примерно такое же, как перманентная угадайка с цитатами.
Подобная проза по какому-то фатальному недомыслию числится у нас интеллектуальной, но это явное заблуждение. Лемовский конструктор требовал каких-никаких умственных усилий при монтаже. Ибо позволял майору Пронину сыграть на скрипке Шерлока Холмса, а дону Румате — построить коммунизм в отдельно взятом Арканаре. Для плагиарта в его нынешнем изводе нужно куда меньше. Прошу убедиться.
Париж Генри Миллера: «В прежние времена в Нью-Йорке около Юнион-сквер или в районе босяцкой Бауэри меня всегда привлекали десятицентовые кунсткамеры, где в окнах были выставлены гипсовые слепки различных органов, изъеденных венерическими болезнями. Город — точно огромный заразный больной, разбросавшийся по постели».
Шанхай Кузнецова: «В прежние времена в Нью-Йорке около Юнион-сквер или в районе босяцкой Бауэри Генри привлекали десятицентовые кунсткамеры, где были выставлены гипсовые слепки различных органов, изъеденных венерическими болезнями. Он часто вспоминал об этом в Шанхае: вот он, великий город, огромный заразный больной, разбросавшийся по постели».
Дешево и сердито: две комбинации клавиш: Ctrl+C — Ctrl+V. И только-то. Do yourself a book!