top-right

2016 №2

Владимир Лорченков

Владимир Лорченков (1979) — родился в Кишинёве, рос в Забайкалье, Заполярье, Венгрии и Белоруссии. Окончил факультет журналистики Молдавского государственного университета. Публиковался в журналах «Знамя», «Октябрь, «Новый мир», «Урал». Лауреат премии «Дебют» (2003), «Русской премии» (2008). Автор десяти изданных книг. Живёт в Кишинёве.

Гавани луны

Роман

— Должно быть, я просто не очень умею с дамами.
— Ты с дамами достаточно умеешь. И ты просто
дьявольский писатель.
— Уж лучше бы я с дамами умел.
Ч. Буковски

...Между художником и просто опустившимся типом, если разобраться, очень зыбкая грань.
Э. Доктороу

...Сила его, помимо чисто стилистического блеска, заключается в том, что он, подобно Мейлеру, скользит по опасной грани психологического (и не только) эксгибиоционизма, и вместе с тем у него, как у Фолкнера, есть своя Йокнапатофа.

В. Топоров

Только спиртное дает возможность людям дать братский отпор как ангелам, так и бесам.
Н. Мейлер


1

То было лето великой жажды.
Лето великой жажды, великой любви. А когда сливались два этих ручейка, стекавших по мне прозрачным и бесцветным потом человека, проводящего по полдня в ванной, это лето становилось еще и летом великой жажды любви. Я изнемогал в ожидании женщин. При этом, как то обычно бывает, в доме не раздавалось ничьих голосов, кроме моего. Глухого и испуганного, когда я вскрикивал из-за упавшего на заднем дворе камня, принесенного ветром; неестественно бодрого, когда я напевал, разыскивая в ящиках кухонного стола остатки кофе или соли; нарочито безразличного, когда я, все еще роясь в столах, натыкался на бутылку спиртного. Да, нарочито беззаботного, хоть, признаюсь, я и фальшивил, издавая эту песнь равнодушия.
Бутылка, в которой плескался виски, меняла меня в лице, как меняет в лице бывшая подружка, с которой вы столкнулись, выходя из супермаркета.
Ты — конечно, помятый и с упаковкой пива, она — с красивым здоровяком мужем, парой ангелочков и, как никогда, в отличной форме. Ты сглатываешь, делая вид, что ничего такого не случилось, и под ее жалостливое негромкое объяснение мужу уходишь побыстрее.
Примерно так глядела на меня бутылка, вернее — я на себя ее глазами, будь у бутылки глаза.
Но даже будь они у нее, это ничего не меняло бы в судьбе бутылки. Я захлопывал ящик и, нарочито равнодушно бормоча «соль, спички, сахар», продолжал поиски. Казалось бы, отличный ход — выкинуть бутылку или вылить ее. Открыть, улыбнуться небу и выплеснуть на песок жидкость, пахнущую прогоркло, орехово, чуть лакрично и одуряюще алкогольно, отчего рот наполнялся горькой слюной... после чего вернуться домой с чувством исполненного перед ОАА долга. Но я был настроен серьезно в это лето. Это не похоже ни на один из 328 раз, когда я бросал пить, знал я.
Это последний мой шанс, чувствовал я.
Ну, как последний рывок, так затасканный в книгах и песнях, что мы потеряли всякое значение последнего рывка. Который между тем прост и пугающ. Это — всего-навсего последний в жизни рывок. После него не будет ничего: или ты победишь и надобность в рывках отпадет, или ты проиграешь и тебя не будет. Так что тот 329 раз был серьезен
В это лето я бросал пить навсегда.
Марк Твен бросал курить 100 раз, а Мейлер — тысячу. Я, конечно, не Мейлер и не Твен. В отличие от них, я справился. И после девяноста — на десять меньше, чем Твен, и на девятьсот девяносто меньше, чем Мейлер, — попыток все же сумел бросить курить. Это было семь лет назад. Примерно семь, говорю я, потому что чересчур точная цифра сразу же наводит на мысль, что человек не избавился от привычки и дни считает. А ведь я уже забыл вкус сигарет. Но это ерунда, забыть их вкус и ощущение дыма в груди. Мало забыть вкус табака и сигарет.
Самое главное, я забыл их смысл.
Дайте мне сигарету, и я не буду знать, что с ней делать. Как держать? Я бы крутил ее в руках неумело, как девственница — член. Впрочем, простите, это сравнение моя жена находила чересчур грубым, это раз, и — два — случалось мне видеть девственниц, для которых... Впрочем, это разозлило бы мою жену еще больше. Так что я оставлю ее пока в покое и вернусь на кухню. Когда бросаешь пить, мысли начинают путаться.
Ах да, спиртное.
После сигарет я решил закрепить успех и решил бросить пить. Отличная идея, но я не учел одного.
Она освободила всех демонов моего ада.
И конечно, пить я бросал постепенно, потому что, бросая сразу, я подносил запал к бомбе, эквивалентной 10 000 000 тонн тротила. Так что я не стал бороться с пожаром, бушевавшим в моей груди. Я просто дал выгореть ему дотла. Как раз этот раз был последний — как мне казалось — и смахивал на последний всполох в черной чаще, где занялась огнем чудом уцелевшая горка сухого мха. Чадя, он догорал. Как и мои сожаления о тех временах, когда я был молод, умел писать и не думал о том, что и как зависит в моем писательстве и от чего. Я просто писал. Сейчас я невыносимо мучился, выводя графики зависимости моей способности писать от спиртного, которое я потреблял. Бессмысленное занятие. С таким же успехом я мог пытаться разглядеть свои писательские приступы в колебаниях амплитуд на солнце.
Бросить пить — это как перестать верить в Бога. Все становится настоящим — я хочу сказать, по-настоящему настоящим и непредсказуемым, — и становится опасным.
Не за что спрятаться.
2

И по мере того, как я становился все суше, мир, наоборот, полнел.
Луна набирала вес. Небеса становились полнокровнее. Венера разгоралась всё ярче. По ночам собаки выли за городком все протяжнее и безысходнее. Тени деревьев замирали, не шевелясь, до самого утра, и тогда их уводило на запад само солнце. Звезды набухали, словно пятна на потолке, и грозились обвалиться на землю, предвещая потоп. Все, в том числе небо, набухало и сочилось. Словно Бог, будто нерадивый сосед, забыл закрыть краны, и влага накапливалась в стенах и крыше нашего общего дома, Вселенной. Мир становился огромным набухшим влагалищем и грозил поглотить нас вновь.
Дело шло к сентябрю.
Чужие женщины снились мне все чаще, а птицы пели все раньше. Их трель уже заставала мою утреннюю эрекцию. Грандиозную и не вообразимую никому, кроме меня и всех моих жен, включая бывших и нынешнюю. Уж мы-то знали, что почем. Как-то раз я обклеил себя марками, и к утру кольцо было порвано. Жена, от которой меня к тому времени уже изрядно тошнило — и она отвечала мне взаимностью, назвала меня извращенцем и уехала на вечеринку свингеров. Из тех, что устраивали в отеле «Дедеман» скучающие шлюхи из высшего общества. Я, конечно, тоже поехал. Кому, как не мне, ублажить этих сумасшедших проституток в дорогих парчовых платьях... этих шлюх, надушенных и напомаженных. Одной из них, кстати, была моя жена.
Я и ее ублажал — прямо на вечеринке свингеров.
Это дало обществу повод поговорить не только о четвертой беременности одной известной певицы, но и о нашей беспримерной любви. Не слезает с нее даже там, где сам бог велел залезть на чужую коровку, шептались на показах модных фильмов и вечеринках скучающих богемных гомосексуалистов. М-м-м, я старался. Нельзя сказать, чтобы это требовало от меня чего-то сверхординарного. Дело в том, что, вопреки расхожему мифу о том, что мы живем во времена распущенности, 2000-е по части ханжества и пуританства дадут фору эпохе королевы Виктории. Какие-нибудь чертовы нью-йоркские клерки, собравшиеся в 70-х пропустить стаканчик и пощупать чужих жен с настоящими грудями и небритыми еще лобками — о, прекрасные настоящие женщины ушедших эпох! — в сто раз сексуально распущеннее моих современников. Бритые лобки, искусственные груди, видимое отсутствие запретов... все это яркая продукция цветных журналов, не имеющая никакого отношения к реальности. Она же, реальность, состоит в печальном факте, который я констатировал еще раз, посетив свингерскую вечеринку и утвердившись в своем мнении.
Нынче сексом заниматься мало кто умеет и почти никто не любит.
Восемь из десяти человек, пришедших на вечеринку свингеров, садились в уголке и начинали отчаянно дымить сигаретки одну за другой. Обычно я к слабостям снисходителен, но не в этом случае. Ведь я-то бросил! А если вы находите в себе силы избавиться от наваждения и проклятия всей вашей жизни, то вы чертовски недоумеваете, почему другие не нашли в себе сил сделать это. Вы становитесь слегка навязчивы и смотрите на окружающих с превосходством и улыбкой. Наверное, их это раздражало. А чтобы успокоиться, они закуривали еще по одной. Ладно. В любом случае, они приходили сюда не трахаться, потому что были слишком уставшими и робкими для этого. Они пили, хихикали, курили и смотрели пронзительными взглядами на тех, кто осмелился подняться с дивана и бочком протиснуться в комнаты для секса. Многие до этих комнат так и не добирались.
Восемь из десяти, говорю вам.
Оставшиеся выглядели примерно так. Одна-две женщины, которые действительно пришли трахаться, и тройка-другая мужиков, которые брали числом, не умением. Я старался выглядеть на их фоне выигрышно. Уводил одну-двух и доводил до того счастливого состояния, когда безразлично уже, что там думают кретины с сигаретками в холле для выпивки. Частенько я делал это с собственной женой. Если бы моя жена была дурой, она бы решила, что я влюблен в нее. Но она умна, как Дьявол, — как свергнутый с небес Дьявол, поправлю я себя, — поэтому ни минуты не сомневалась в природе такой пылкости. Она понимала, что я лишь поднимаю свой рейтинг в глазах участниц вечеринки. Это давало мне возможность выбрать самую красивую из них потом. Что же. В любом случае все оставались довольны. Даже моя Рина. Хотя, конечно, она никогда и ничем не показывала, что довольна. Она никогда не хвалила меня. Моя жена... Она была невероятно распущенной, она была алкоголичкой, и она была стервой. И я ее обожал. Уже первых двух причин было достаточно, чтобы я женился на ней.
Так что я на ней женился.
Впрочем, о ней-то я как раз меньше всего думал этим летом. Еще совсем недавно мучился я, ворочаясь в постели вокруг своего великолепного, потрясающего, большого члена — он, безусловно, несущая ось мира, — как будто вчера была весна. Лежа в той же постели, с той же эрекцией, с той же женой в постели, я не слышал ничего, кроме великого и ужасающего меня Безмолвия. Клянусь вам.
Наш городок улыбался и молчал.
Всеми своими стенами и пустыми улицами, по которым добрую половину года кружились бездомные пожухшие листья каштанов, высаженных вдоль реки. Листья напоминали павших бойцов минувшей войны. Как и солдаты, они не нашли своего приюта, лишь кое-где их изредка прикапывали землей, но малейший дождь обнажал скелеты. Покойники, не нашедшие покоя, вот что такое павшие осенние листья, не преданные огню. Они молча шуршали у меня под ногами, когда я осмеливался выбраться из дома. Я же молчал вместе с ним, дыша винными парами под простыней, натянутой на голову. Когда пьешь, всегда спишь беспокойно. А пили мы крепко. Рина обожала, завернувшись в простыню, сесть на краешек кровати и наливаться, пока из ушей не брызнет. Тогда она, распалившись, подлезала и, булькая, ерзала по мне, пока я допивал вино. Всегда белое. От красного ее воротило, она говорила, что оно ужасающе напоминает кровь.
— А кровь, миляга, это священная субстанция, — говорила она.
Много еще чего она говорила, я старался, чтобы это пролетало мимо моих ушей. Дело в том, что Рина, без сомнения, обладала некоторыми экстрасенсорными особенностями. Говорю это без тени иронии. И если какие-то ведьмы специализировались на метлах, вареве из жаб и прочих средневековых прибамбасах, то Рина предпочитала чистые приемы, не требующие никакой дополнительной технической оснастки. Максимально, просто и эффективно. Да, как вы, наверное, уже догадались, ее специализацией было слово. Она могла возвеличить вас словом, и она могла уничтожить вас словом.
Она бросала в вас слова, словно зерна в землю.
И в зависимости от того, с какой целью она это сделала и что это за зерна, в вас всходил урожай. Урожай паники или любви, урожай боли или эйфории. Ей было по силам все, у нее имелись особые, специальные слова, с помощью которых она могла что угодно. Иногда, выпив особенно много, я думал, а не Бог ли она. В конце концов, тот тоже работал словом.
— Не Бог ли ты, дорогуша? — спрашивал я ее иронически.
Она хихикала. Без сомнения, ей это ужасно льстило. Ей вообще нравилось, что я боялся ее. Она наслаждалась произведенным на меня эффектом и не забывала сообщить о нем окружающим. Без зрителей триумф был бы неполон, что неудивительно — триумф это и есть зрители, выстроившиеся вдоль пути триумфатора, ведущего за собой слонов, туземцев и повозки с золотом.
Все это заменял своей жене я.
В меру известный писатель, бывший — по меркам нашей маленькой восточноевропейской страны, которую я почти всю могу оглядеть с высоты здания, на крыше которого сейчас стою, — настоящей знаменитостью.
Я пережил трагедию, «ставшую катализатором самобытного творчества», у меня появился курс в университете, меня наградили орденом республики, и я считался лучшим писателем страны. Последнее, право, не стоило мне никакого труда. Ведь в Молдавии я оказался единственным, кому пришла в голову мысль попробовать себя на писательском поприще. Так что везде — и во Дворце Республики, и на вечеринках свингеров из высшего и полувысшего общества — я был звездой, пусть и сомнительного толка. Рине это нравилось. Сбрасывая на мои руки пальто и заходя в ярко освещенный зал с выпивкой и запахом секса, она ощущала себя Цезарем, ведущим на золотой цепи сына парфянского царя. Я не противился. Я и был сыном парфянского царя, ведомый в длинной веренице трофеев моей жены, одним из ее пленников и рабов.
В конце-то концов, я и был ее пленником.
Я любил ее.


3

Зимой все становилось по-другому.
Я просыпался, щурясь от белого цвета, проникавшего в дом отовсюду. Белый снег лежал на льду, сковавшем Днестр, белые кроны деревьев сливались с белым из-за снежных туч небом, белым был наш двор и крыши домов, соседствовавших с нашим. Белой была простыня, в которой я запутывался под утро. И вся эта белизна молчала. Пожалуй, лишь наэлектризованная волосами моей жены простыня нарушала молчание, потрескивая. В остальном же ничто не нарушало великого зимнего безмолвия нашего городка. Земля, неумолимо вращаясь, в который раз за пять миллионов лет сумела изменить здешние пейзажи. Белый цвет спрятался где-то в лесу за рекой до следующей зимы, и на небо выползли звезды. Первой, конечно, была Венера, смущавшая еще древних вавилонских астрономов, выбравшихся покормить ящера на вершину Башни. Они представляли себе утреннюю звезду голой женщиной с выпуклым животом и бесстыжим чревом. Я их прекрасно понимал.
Венера и выглядит бесстыжей и обнаженной.
Просто взгляните на нее утром, когда ваш стояк нарушает общепринятый ход истории. Взгляните, и убедитесь в моей правоте. Я же, поглаживая себя и глядя на Венеру, светившую в верхнюю часть моего окна, выходящего на реку, часто мечтал. Конечно, это были эротические фантазии. В них я часто представлял себе Венеру богатой иностранкой, туристкой из, почему-то, Венесуэлы. Которая — да, Венера — спускается ко мне с шаткой, разбитой лестницы с неба. Взвизгивая и придерживаясь руками, как всегда делаешь, когда спускаешься по раскладной лестнице. Я думал о том, как бы она выглядела в этот момент и во что была одета. Я решил, что лучше всего, если бы под юбкой — примерно до середины ляжки — на ней ничего не было. И Венера ясно дала мне понять, что это так. К сожалению, яркий свет там, где должны были быть трусики, не позволял мне рассмотреть все повнимательнее, но я не расстраивался, потому что уже предвкушал встречу. В конце концов, меня ждало нечто невероятное.
Сама Венера спускалась с неба, чтобы дать мне.
И уж упускать эту возможность я не собирался.
Встреча не разочаровывала меня. Она была сочной, чуть полной женщиной с большой, свежей еще грудью. У нее и правда был выпуклый живот, и по нему стекали капли пота, который появляется, если вы вожделеете. Она вожделела. Я спускал ей на живот и размешивал свое семя в ее поте. Венере нравилось. Она набирала в рот огня и, словно факир, сплевывала им в мой пах. После чего слизывала все до последней искорки. Я держался, сколько мог, но всегда кончал первым. Это-то и отличало Венеру от смертных женщин. Им я никогда такого фокуса не позволял. Старался до последней черты. Иногда это раздражало Рину. Ну, если в виде исключения ей хотелось быстрого секса. Она визгливо упрекала меня в том, что я вожусь с ней, словно хирург с трупом в анатомическом театре. Заткнись, расслабься и кончай, говорил я. Согласись, что, как и хирург, я в совершенстве знаю устройство твоего тела, возражал я.
Эту карту ей крыть было нечем.
Она затыкалась, расслаблялась и кончала.


4

С Луной все представлялось иначе.
Ведь Луна всегда представлялась мне худощавой испорченной девицей, ну, вроде одной из моих студенток, с которыми я никогда не спал. Жену это раздражало. Она не верила и утверждала, что я или осел, или лгун. Правда, поначалу, когда она убедилась в том, что я действительно не трахнул ни одну из своих студенток, привлеченных имиджем писателя и затворника, выбирающегося из своего «элитного» курортного городка на Днестре почитать лекцию-другую раз в неделю в Кишиневе, то решила, что я просто поднимаю свой рейтинг. Это, как и вообще любое рассчитанное действие, внушало ей омерзение.
— Ты словно девка, которая торгует своей девственной плевой, — бросала она мне.
— Не потому ли ты так зла, что потеряла эту плеву в неполных тринадцать? — спрашивал я. — И сама не помнишь, с кем и как?
— Заткнись, — рычала она, разозлившись, а из-за чего, один Бог ведал, Бог да Луна, с которой эта сумасшедшая иногда переговаривалась по телефону.
Я не утрирую. Иногда Рина брала трубку телефона, набирала один, ведомый лишь ей номер телефона и просила позвать к телефону Луну. После этого она, клянусь, разговаривала. Более того. Я клянусь, что слышал голос ее собеседницы. Ровный, приятный и слегка металлический.
Если бы Луна умела разговаривать, она бы говорила именно так.
— Выкладывай, подружка, — говорила жена и, многозначительно глядя на меня, отворачивалась.
О чем они говорили, для меня особого интереса никогда не представляло. Я просто выходил из спальни, отгоняя от себя мысли о том, что слышал чей-то голос, и шел на веранду. Там выпивал или глядел на снег, покрывший Днестр, и леса, и городок, и мир, и душу мою бессмертную, и пытался понять, почему я живу с этой сумасшедшей. Дело, конечно, было не только в том, что и я часто вел себя как сумасшедший.
Хоть Рина и говорила всегда, что это не больше чем поза и рассчитанный маневр, но я порой и в самом деле поступал необдуманно.
Например, этим утром.
Я думаю об этом, глядя на простыню, которая, против обыкновения, не режет мне глаза своей белизной. Ну, это и понятно почему.
Простыня — красная.
Бледно-красная, словно Венера перед самым рассветом. А он вот-вот наступит.
Так что я вновь гляжу в окно и вижу там тень Луны. Испорченная девица с папироской в мундштуке и в наряде под двадцатые годы. Вот как выглядела бы Луна, прими она обличье земной женщины. Я мечтал иногда об этом. Еще мне казалось, что я испытаю наивысшее наслаждение, когда она потеребит меня своим ледяным языком. Всосет в рот, полный прохладных медяков, которыми оплатили Харону свое путешествие сотни тысяч античных бедняков. Представляя, как мое естество протискивается между прохладным металлом и горячими щеками шлюшки с небрежным взглядом Анаис Нин, я распалялся. Ох уж эти шлюшки двадцатых годов! Звезды немого кино, подружки Миллера, проститутки в роскошном неуклюжем белье. У меня встает, стоит мне увидеть задницу 20-х годов. Ее изображение, вернее. Ведь все настоящие задницы той эпохи давно уже истлели. Приходится довольствоваться фотографиями, фильмами и воспоминаниями очевидцев.
Но я успевал, думая о них, разрядиться в пустую и мокрую постель, где лежал без сна один, без жены или какой любой другой женщины.
Их я, конечно, в дом приводил, хоть это и было чревато.
Невероятно терпимая к проявлениям распущенной сексуальности в строго допустимых для этого местах и ситуациях, моя женушка ненавидела измены. Так что если мне хотелось полакомиться чужой задницей в нашем доме, приходилось ждать отъезда Рины. На вопрос, какая часть женского тела значит для меня больше всего, я отвечал не раздумывая. Задница.
Хотите получше узнать женщину — узнайте ее задницу.
Рина, правда, никогда мне не верила. Она утверждала, что я просто-напросто скрываю свое недовольство ее маленькой грудью. Она всегда была недовольна и всегда держала меня в состоянии постоянного напряжения. Она называла это «беспокоящие бомбардировки». Она и правда беспокоила меня бомбардировками моих к ней привязанности и честолюбия. И если первое за время нашего брака превратилось в какую-то странную, болезненную зависимость, то второе меня вовсе покинуло. Тем более что я, как и полагается всякому писателю, отписавшему свое, занялся тем, чем пишущему человеку заниматься противопоказано.
Я стал рефлексировать и думать о том, как нужно писать, почему я этого не делаю, когда начну делать и тому подобное.
Совершенно зря, конечно.
Как и в случае с сексом, писательство требует лишь отдачи делом.
Так что, утратив способность писать, я вцепился в то единственное, что у меня осталось.
А оставалось у меня немногое.
Только секс.


5

Той ночью я проснулся в окровавленной постели.
Проснулся с невероятной эрекцией и смутными воспоминаниями о каком-то печальном происшествии, заставившем меня подняться с кровати, подойти к окну и встать напротив одинокой Венеры. Я чувствовал сильный страх и сердцебиение: из таких, от которых слабеют ноги и пропадает всякое желание бороться за свою жизнь. Должно быть, так бьется сердце у жертвы в чаще, когда она замечает пристальный взгляд хищника и понимает, что все потеряно. Такие передачи обожала смотреть по ТВ моя жена. После этого я, к счастью, глянул вниз, и сердце мое успокоилось. Моя феерическая эрекция поражала небеса, мой кол подпирал, словно кариатида, мои ребра, а они, из-за накачанного преса, видны лишь на самом верху тела. Я поразил сам себя. Конечно, мне сразу же захотелось секса.
Слов нет объяснить, как я хотел в этот момент женщину.
Глядя в окно на зеленеющие берега Днестра вдали, над которыми повисла тускло мерцающая красная звезда, я начал выкликать женщину всей силой своего естества. Я вспоминал всех своих любовниц, я вырисовывал мельчайшую черточку тела каждой из них, я лепил их, словно язычник — божка из глины. Я хотел, чтобы хотя бы одна из них пришла ко мне в это утро. Я чувствовал жажду, я мечтал вломиться между нежных и мягких женских ног, инстинкт насильника вспыхнул во мне. Если ты есть, взывал я мысленно к Богу, то пошли мне женщину, и я сделаю ради тебя все. Если и Ты есть, молчаливо кивал я Дьяволу, стоящему за другим моим плечом, и Бог не захочет помочь мне, пошли женщину ты, и я буду твоим верным слугой. Дай мне. Женщина. Вот что мне нужно было этим утром. Но Дьявол молчал, и я, обернувшись, видел за своим плечом лишь пустоту. Лишь тогда я понимал, что он стоял вовсе не там. Дьявол переглядывался со мной в обличье Венеры. Что же. Я мысленно напомнил об условиях договора и пожал плечами.
Ровно в эту же секунду зазвонил телефон.
Никаких сомнений в том, кто именно вызвал этот звонок, у меня не возникло. Я подошел к тумбочке у кровати и, смахивая что-то потекшее из носа — видимо, это была кровь, и именно ей я запачкал простыню ночью, такое случалось, у меня слабые, узкие сосуды, — протянул руку наугад. Уронил трубку. Чертыхнулся.
— Не чертыхайся к ночи, — сказал тоненький голосок.
— Не поминай всуе его имя к ночи, — сказал он.
— Сейчас уже утро, — сказал я.
— Пусть и раннее, — сказал я.
— К тому же никакого Его нет, — сказал я.
Она недоверчиво хмыкнула. Я мысленно согласился. Кто, как не он, Дьявол, чье имя не стоит поминать в ночи, послал мне ее? Люба — а это была она — вздохнула. Я буквально видел, как она заложила ногу за ногу. Она была моей любовницей. Моей Бывшей любовницей. И звонила мне впервые за четыре с половиной года. Нужно ли говорить, что у меня отпали какие-либо сомнения в реальности существования того, чье имя мы боимся называть в ночи? Не было никаких сомнений. Сам Дьявол послал мне ее. А что же Бог? Неужели объявится еще одна женщина, подумал я и переступил с ноги на ногу. И только тут почувствовал, что на полу мокро.
— Ты не звонила очень долго, — сказал я.
— Я думала, что никогда не позвоню, — сказала она жалобно.
— Но что-то толкнуло тебя сделать это, — выжидающе сказал я, терпеливо ожидая подтверждения.
— Верно, — сказала она.
— Ты слепил из воска мою фигурку и сунул ей между ног мобильный телефон? — спросила она.
— Ты никогда не шутила достаточно удачно для того, чтобы я рассмеялся, — сказал я.
— Ты никогда не был достаточно вежлив для того, чтобы спросить меня о причине звонка, — сказала она.
— Верно, — сказал я.
— Я просто говорил «приезжай», и ты приезжала, — вспомнил я.
— Я приезжала, — сказала она.
— Ты приезжала, — сказал я.
Снова переступил с ноги на ногу, пытаясь понять, почему пол мокрый, и прислушался. Она, конечно, была пьяна.
— Приезжай, — сказал я.
— Ох, милый, — сказала она.
— А, ну да, — сказал я.
Большая часть свободного времени Любы уходила на то, чтобы избавиться от болезненных зависимостей. Алкоголь, сигареты, иногда наркотики, ну и я. Порой мне это льстило, иногда безумно раздражало. Особенно в те дни, когда у меня не было женщины и я буквально шаманил на то, чтобы хоть одна из них появилась в утро моих невероятных похмелий и эрекцией. Люба была рослой сумасшедшей оторвой с огромной грудью пятого размера, что порой служило ей поводом для рефлексии. Исключительно во время пьянок, конечно. Напившись, она причитала над тем, что из-за груди мужчины тащат в постель на раз-другой и бегут от серьезных отношений, потому что не верят в их возможность с женщиной с Таким Бюстом. Иногда, впрочем, я подозревал, что она страдала бы от груди первого размера не меньше, а то и больше. Она вытворяла безумные вещи — опять же, благодаря алкоголю — и иногда спала с тремя-четырьмя незнакомыми мужиками за день. Но деньги у нее водились, ими регулярно снабжал дочь папаша — владелец трех самых модных коктейль-баров города. Так что в нашем городе Любе легко прощали то, за что другая, менее состоятельная девушка давно бы очутилась за бортом общественного мнения. У нее были плотные красивые ноги. И почти не было живота. Глаза у нее все время блестели, а волосы были черными и жесткими. Кажется, я ничего не упустил? Ах, да.
Она была влюблена в меня.
По-настоящему. Конечно, из этого ни черта не получилось. Я не жаждал верности и не мог дать ее. Люба страдала из-за этого, но с удовольствием передала меня по цепочке своей подруге. Ту звали Ирина, — для друзей и любовников Рина, — и она тоже увлекалась пьянством, прикладной магией и большими твердыми членами. Поскольку я имею прямое отношение к последнему и первому и опосредованное — ко второму, мы с Риной сошлись легко и быстро.
— Всякий раз, когда я вспоминаю о той легкости, с которой вы с Риной изменили мне, — сказала как-то Люба, — я прихожу в уныние.
— Брось, — говорил я, — кто, как не ты, свела нас?
— Да, — говорила она, — но дело-то не в этом?
— А в чем, малыш? — спрашивал я.
— Я всегда завидовала Рине за ту легкость, с которой она дает мужикам, — говорила Люба, кося своими глазами индианки, — нет, не тело, а что-то...
— Помню, как она сошлась со своим первым мужиком... вот была потеха, — говорила она, глядя мне в глаза.
— Впрочем, нет, не стану рассказывать, — говорила она, запрокидываясь.
— Вот сучка, — смеялся я, вцепившись ей в грудь, — ты же уже рассказываешь.
Но она замолкала. А я... Крючок впивался в кожу, и пусть неглубоко, но распарывал ее. Но поначалу я не придавал этому никакого значения. Отец всегда говорил мне: если порезался, то посыпь рану солью, всего дел-то. Так что я никогда не придавал значения никаким ранам. К тому же женщины мастерицы на такие штуки. Я спал бы с Любой еще много лет, — это может длиться вечно, почитайте-ка «Деревни» Апдайка, — если бы она не решила, что дальнейшая наша связь разрушает ее как личность. А мне было не до того, чтобы удерживать ее.
Ведь наш с Риной роман был в самом разгаре.
Он полыхал, как мусорный костер посреди двора, и чадил вонью сжигаемых крыс, опавших листьев и пластмассовых бутылок. Адская, безжизненная атмосфера возникла в эпицентре нашего пламени. И только два таких беспринципных, подлых, бесчестных существа, как мы с Риной, могли выжить в нем. Говорят, крысам не страшна радиация, а тараканы выживут в мире и после ядерной зимы. В таком случае я знаю, кто станет Адамом и Евой в новом мире с заснеженными пейзажами и лосями, забредающими в супермаркеты. Мы с Риной выжили бы в самом аду, если бы ад существовал на земле. Да он и существовал.
И это — на определенной его стадии — был наш с ней роман.
Я сглотнул. Люба молчала, но меня ее молчание не обманывало. Я знал, что она может дышать в трубку часами, вовсе не считая это бестактным или бессмысленным. Я слышу, как бьется твое сердце, говорила она в такие минуты. А я ее сердца никогда не слышал. Грудь мешала.
— Приезжай, я хочу тебя, — сказал я.
— А как же Рина? — спросила она, хихикнув.
— Рина в отъезде, — сказал я.
Я взглянул вниз. Он стал как будто бы еще больше и крепче. Я испугался, что он вырастет настолько, что проткнет мое подбрюшье. А чтобы этого не случилось, мне следовало найти кого-нибудь, кому бы я проткнул подбрюшье вместо своего. И Люба была первым кандидатом на это увлекательное приключение.
— Так ты приедешь? — спросил я, благодаря Дьявола.
— Не знаю, — сказала она, став почему-то грустной.
— Где ты сейчас? — спросил я.
— Дома, — сказала она.
— Значит, приедешь, — сказал я.
Она ненавидела оставаться дома одна. Квартира у нее была огромная, роскошная, с видом на парк и огромным окном на всю стену — она любила стоять на коленях перед мужчиной у этого самого окна, — но неухоженная. Неудивительно. Ни один мужчина не оставался там больше, чем на сутки. В результате дом Любы стал чем-то средним между базой альпинистов у подножия Эвереста и казармой пожарного расчета. Не хватало шеста, по которому бравые парни спрыгивали бы вниз, освобождая место следующей партии. Впрочем, это решилось, и Люба установила шест. Ей нравилось танцевать возле него, и она научилась делать это в совершенстве Может быть, думал иногда я, глядя то на макушку Любы, то на вид на парк из ее окна, ее проблема состоит в том, что она была чересчур во всем хороша. Не хватало червоточинки. Изъяна. Когда человек идеален, не за что взглядом зацепиться. Вот Рина, к примеру, вся была в этих не видимых никому, кроме меня, щербинках. Так что я не просто прицепился к ней. Я прилип, как братец Лис к смоляному чучелу братца Кролика.
— Почему ты грустишь? — решил блеснуть экстрасенсорными способностями и я.
Эти способности всегда были причиной шутливых споров между Любой и Риной. Люба утверждала, что у меня есть дар предчувствия и звериное чутье. Рина же, напротив, говорила, что в плане предвидения я — валенок валенком (так она и говорила) и не чувствую людей и события. Как всегда, истина была где-то посередине. Например, в данный момент я остро почувствовал Любину тоску. Она словно овеяла макушку моего члена траурной вуалью.
— Ты грустишь, — сказал я, потому что она все еще молчала.
— Мне страшно, — сказала она.
— Кстати, ты прекрасно знала, что Рины нет сейчас дома. В противном случае ты бы поостереглась звонить ночью, — понял наконец я.
— Где Рина? — спросила Люба.
— Откуда мне знать? Должно быть, с одним из своих любовников, а как вернется, наплетет что-то, — пожал плечами я.
Глянул в окно — до рассвета оставался примерно час — и в зеркало. Черт лица еще видно не было. Пол темнел, значит, жидкость не была водой. Я потрогал нос. Весь в засохших корках. Носовые кровотечения у меня случались, и часто. Но таких сильных еще никогда. Впрочем, я никогда не боялся вида крови.
— Так ты видела Рину в городе? — спросил я.
— Нет, — сказала она.
— Откуда же ты знаешь, что ее здесь нет? — спросил я.
— Мне приснилось, что она умерла, — сказала Люба испуганно. — И, проснувшись, я поняла, что это правда.
Я вздохнул. Люба всегда переоценивала значение снов. В груди заныло. Зачесались руки. Я знал, это нервное. Почесываясь, я встал и подошел к окну. Ворота закрыты. Значит, автомобиль в доме. Наш двухэтажный, довольно скромный по местным меркам, особняк расположен не так далеко у дороги... Машина у нас одна на двоих. На права я сдал всего несколько месяцев назад. Я поежился и вернулся к кровати. Сел и потрогал ноги. Засохшая кровь.
— Итак? — говорю я ей.
— Мне приснилось, что Рина умерла, — сказала Люба. — Ее убили, — пояснила она, — и это сделал ты.
— Вот как, — сказал я. — Откуда же тебе знать?
— Известия мелькают, словно крысы, — сказала она.
Я усмехнулся. Она произнесла фразу из одной из моих книг, которым я придавал так много значения в то время, когда еще лелеял мечты о попадании в мировую «десятку». Когда я понял, что попал туда, это не изменило ровным счетом ничего. Мне точно так же пришлось вставать ни свет ни заря, чтобы начинать все сначала. Я был потрясен. Это меня буквально сломало. Так, должно быть, чувствовал себя Али, которому после мясорубки с Фрезером подкинули еще работенки. И это после десяти лет и двух десятков книг?! Черт. И тогда я сказал себе — ладно, я пас. И перестал писать.
Рина смеялась надо мной, когда я писал.
А когда перестал делать это, стала смеяться еще язвительнее и обиднее. Она ненавидела меня, когда я был сильнее, и стала презирать, когда я ослаб. А я ослаб, и дар оставил меня.
Что же, зато у меня осталась масса времени на женщин.
Одна из них звонила мне сейчас и со значением произносила фразу из одной моей книги. Известия мелькают, словно крысы. Видели ли вы, как мелькают крысы? Это действительно страшное зрелище. Оно не будит в нас ничего, кроме отвращения и испуга. Крысы слишком быстры, чтобы мы их увидели. Мы видим лишь некую тень. Воспоминание. Меня передернуло.
— Ты вздрогнул, — прошептала Люба.
— Я вздрогнул, — сказал я.
— Так приедешь ты или нет? — спросил я.
Я знал, что Рина вернется не скоро. Я знал, что она устроит скандал, когда увидит здесь Любу. Но я знал также, что она устроит бойню, только когда Люба покинет нас и вернется в Кишинев. До тех пор Рина будет улыбаться и скользить мимо меня ледяной змеей. Респектабельная убийца. Вот на ком я был женат пятый год. Она в считанные годы сломала мое честолюбие, мою волю и характер. Легко и играючи. Словно питон — кроличий скелет. Внезапно окно посерело. Стало понятно, что рассвет и хорошая погода откладываются. Будет дождь. Так и есть, Венера за окном исчезла.
Я почувствовал, как ноют мои кости.


6

Человек жив, пока он у него есть секс.
Так считала моя невероятно падкая на мужиков и оттого невероятно живая жена, и у меня нет никаких оснований сомневаться в ее словах.
Она была жива, и у нее было много секса.
Хочу поправиться. Я не сомневался не только в этих ее словах. Я принимал на веру любые ее слова — ведь ни разу мне не приходилось уловить слабый аромат обмана в стогах ее волос. Пышных и прекрасных — отдаю я должное умению моей супруги не только внушить доверие, но и сотворить на своей голове, пусть и с помощью дамского мастера, нечто невообразимо беспорядочное, но потрясающе очевидное. Английский сад. Вот что приходило уже в мою голову при взгляде на локоны, спадающие с холма лба, на массив волос, густой и непролазный где-то в самом своем центре и становящийся более свободным ближе к вискам. Локоны. Я любил скрутить несколько из них в тугой жгут, держась за который взмывал вслед за ней к самой Луне, а потом нырял в самую глубину Марианской впадины, туда, где ни разу не побывал солнечный свет и где огромные сероводородные рыбы пляшут джигу посреди кусков горячей лавы, извергнутой подкожьем земли и остывающей прямо здесь. Горячий, ароматный смертельный суп. Вот куда опускались мы с женой, и я молился — богу ли, чертям ли, — держась за ее волосы и углубляясь до самой матки. Рина выла и смеялась.
Она называла это «укрощение ведьмы».
Что она в себе видела, хотел бы я знать? Теперь это навсегда останется ее тайной. Хотя не раз, подвыпив и превращаясь в злобную стерву с неприятным запахом изо рта, она говорила мне:
— Знаешь ли ты, что я ведьма, милый?
Я сказал «говорила»? Я оговорился. Она угрожала. И надо признать, угрозы ее, — отдающие на вкус горечью неуловимых измен, — своей цели достигали. Я изо всех сил напрягал мышцы груди и пресса, которые к концу нашего брака накачал весьма твердыми, ведь из-за ее постоянных насмешек я занялся спортом всерьез. Но это не имело смысла. Ее намеки и угрозы, туманные, но в то же время совершенно ясные — так полуразмытая луна в ночном тумане не оставляет у вас сомнений в своем существовании, — не оставляли никаких надежд на спасение.
Я чувствовал физическую боль из-за ее ядовитых проклятий, брошенных в меня невзначай.
Словно змея, плюющая ядом, мимоходом брызнула смертельной субстанцией во что-то, показавшееся зрачком, — эти змеи всегда плюются в глаза, вы знали? — и поползла дальше. А случайная жертва осталась на солнцепеке, корчась от слепоты, безумия и огненного шара, который вот-вот взорвется в мозгу и уничтожит добрую его часть. После чего — счастливым идиотом кружась на месте — вы умрете, истекая своим мозгом через нос, словно кровавыми соплями. Возможно, кому-то из вас покажется, что, описывая таким образом экстрасенсорные способности своей жены, я, как и все разведенные мужья, преувеличиваю. Это отнюдь не так. Я скорее преуменьшаю. Раздевшись до пояса, словно вакханка, она садилась у нашего роскошного дивана — двенадцать квадратных метров, черт бы его побрал — а он и побрал, но об этом позже, — открывала одно вино за другим и говорила. Если она была в плохом настроении, то, как я упоминал, угрожала. И угрозы ее причиняли мне настоящую боль в области живота и грудной клетки. Словно грудная жаба вселялась в мои ребра, когда эта стерва намекала мне на то, что у них в семье ведьмы издавна занимались тем, что кастрировали мужчин на расстоянии.
— Мальчик мой, ты и понятия не имеешь, что иногда я вижу, — говорила она, покачиваясь.
Спешу заметить, то были не пошатывания пьяной женщины. Так раскачиваются кобры, которым наигрывают свои мелодии индийские факиры. Да, снова кобры. Еще это напоминало ерзанья тигра перед тем, как он вот-вот бросится на спокойно пасущуюся зебру. После этого кишки несчастного животного волочились вслед за ним по пыльной траве, а торжествующая кошка втыкала в загривок жертвы свои омерзительные мне когти. Надо ли говорить, что моя жена обожала смотреть телевизионные передачи про то, как охотятся змеи и тигры?
И конечно, она была завзятой кошатницей.
…Выглядела она в свои тридцать девять отлично.
Невысокая и потому всегда с идеально прямой спиной, что выгодно подчеркивало ее небольшие, но красивой формы груди. Худенькая, но особенной худобой, которая проявляется, лишь когда женщина одета. Раздетой же она всегда выглядела скорее полной. Черт побери, как ты это делаешь, восхищенно спрашивал я ее на первых порах нашего брака, когда спрашивать ее о чем-то мне еще хотелось. Я же ведьма, милый, хихикала она, так что все это обман зрения. В таком случае, это весьма аппетитный обман, говорил я. Ага, говорила она. После чего добавляла взглядом — меньше слов. Ну что же, говорил взглядом я.
И мы ступали на скользкую тропу, пропахшую ее кровью, — что никогда не останавливало нас, скорее распаляло, — моим семенем, ее слюной, которая густо, словно румяна на ее лицо, ложилась на мой пах, ее помадой, которая так славно блестела на моем теле ночами, которые мы проводили вместе. Итак, я хватал ее за роскошно уложенную прическу — удивительно, но ее это никогда не раздражало, что для женщины, в общем, нетипично, — и начинал объезжать, словно дикую кобылу. Так оно и было. Несмотря на то, что брак у Арины был четвертый, она так и не привыкла к людям. А они не смогли привыкнуть к ней. Все ее мужья бежали без оглядки, прикрывая тылы гордым и самоуверенным мнением, что сумели насладиться близостью со столь стильной женщиной, не расплатившись за это ничем. Этим они походили на коматозника, выжившего после автомобильного крушения, которому в больничной кровати снится, что он на облаках беседует с ангелами и играет с Богом в подкидного.
Арина же только посмеивалась, раздевалась и покачивалась в свете Луны, накачиваясь и завораживая следующего кандидата на плевок смертью в глаза. Следующего смертника.
Им, как вы уже поняли, был я.

7

Итак, человек жив, пока он совокупляется.
Так говорила моя жена, наливаясь белым вином, которое поднимало ее ближе к небу в полнолуние, словно прилив — океан. Именно поэтому я могу сказать, что она славно пожила, моя старушка. Когда-то, на самой заре нашего брака, он предвещал мне лишь удовольствие райского сада, не покинутого Евой, — мякоть персика и маракуйи, сочность яблока и легкая кислинка вишни, волокнистость арбуза и мягкость дыни — и все это в одной отдельно взятой женщине, которая поклялась отныне быть со мной в горе и в радости... Но уже тогда пропели петухи. Причем сделали это трижды, и от моего брака отреклись не только они, не только бог и демоны, не только весь мир, но и моя жена, таившая в своих ведьмовских глазах такие пропасти неверности, что куда там Марианской впадине. Причем каждый раз это — буду, впрочем, определеннее, не «это», а измена мне, — обставлялось таким образом, что виноватым оказывался я. Поначалу это умиляло и трогало. Будь у меня хотя бы крупица разума или воли, я бы бежал от нее сломя голову. Лучше лишиться руки, но спасти тело. Ну, или глаза. Оставь то, чего уже лишился, и сматывайся. Я бы так и поступил, если бы не одно «но». Я завяз в этой сучке глубоко-глубоко — глубже, чем Марианская впадина в нашей планете, — и завяз своим членом. А это, пожалуй, единственное, чего я бы не смог оставить ни за какие блага. Даже ценой спасения, ценой собственной жизни. Мой член — это я сам, и мой секс — это и есть я.
И моя сука жена прекрасно об этом знала.
Поэтому же она и не обработала меня моментально, как всех своих предыдущих мужей и любовников, а проглатывала жертву постепенно, смакуя. Она любила секс, а секс любил ее. Иногда, впрочем, в их союз вмешивался алкоголь, и тогда Арину словно разрывало на части. Да, чуточка спиртного для многих из нас служит отличным подспорьем, согласен. Но нужно было знать мою жену — она отдавалась делу всем телом и душой. Если она давала, то она давала. Ее распинал на решетке, смазанной семенем львов, целый полк нумидийских наемников, а во рту крутился, издавая визг взрывающейся мины, единорогов причиндал. Она приводила с улицы уланский полк и брала его, а после гнала несчастных за их конями. Если же она пила, так пила. Из ее ноздрей вырывались винные пары, слова приобретали тяжесть камней и остроту копий, соски стреляли огнем, дыра пожирала саму себя. Когда она пила, ее кожа издавала запах кислой блевотины, так похожей на аромат подгнившей виноградной ягоды, что издает ее любимое вино — брют. Она не просто отдавалась делу, которое дело. Как и все природные явления или стихийные бедствия — что, кажется, одно и то же, — она была больше, чем исполнителем события. Она сама становилась тем, что делала. Мы ведь не говорим «шторм сделал шторм». Мы говорим «шторм». И этого достаточно.
Это была моя жена. И этого достаточно.


8

Нас окружали мертвецы.
Большинство наших с ней знакомых умерли ко времени нашего знакомства. Иными словами, у них не было секса. Мужчины, которые не считали член осью Вселенной, не представляли для Арины никакого интереса. Может быть, именно поэтому, часто думал я, она и избрала меня. Я, конечно же, — что бы мне ни хотелось думать о наших отношениях, — ничего не решал в тот вечер, когда она решила познакомиться поближе. Впрочем, мне всегда нравились женщины, которые идут на контакт первыми.
— Шлюхи, ты имеешь в виду, — поясняла моя выпившая и озверевшая жена.
— Да, такие, как ты, — говорил, смеясь, теперь уже я.
После чего брал ее за волосы и седлал. Кобыла что надо. С ней мы прошли походом всю Аравийскую пустыню, перебрались через Гималаи и даже сумели выжить в пустыне Гоби, а уж та-то славится полным отсутствием воды и подножного корма. Что же, ей приходилось искать этот корм у меня в паху, а пить ей я позволял росу, выступавшую на моем теле. Я понимаю, что все это звучит довольно странно, но порой во время наших ночных продолжительных путешествий я и в самом деле представлял себя всадником, а ее — то кораблем, то кораблем пустыни, то ковром-самолетом, который нес меня, нес, нес...
Только вот куда, не было ведомо ни мне, ни ковру.
Вернее, Рина догадывалась. Говорю об этом без малейшей тени сомнения, потому что за два года то того, как с нами случилось то, что должно было случиться, она, во время приступа пьяной болтливости, проговорилась. Она была мрачнее тучи в тот вечер. Мы повстречали ее второго мужа, и малый, судя по всему, чувствовал себя неплохо. Признаюсь честно, это уязвило и меня. А уж Рину-то это привело в бешенство. Ну, мы выпили все вместе — я, она, он и его новая жена, — мило поулыбались друг другу и разошлись. Я пришел в чертовски плохое настроение, волна грустной ревности настигла меня. В отличие от ревности бешеной, этот вид ревности не оставляет мне шансов на спасение, и я принялся пить. Рина, понятное дело, не отставала. Только причины у нее были другие.
— Я женщина всей его жизни, — орала она.
— Никогда никого лучше он в жизни своей не встретит! — шипела она и, поматывая головой, вновь прикладывалась к бутылке.
Я пил и помалкивал. Хотелось бы мне в это верить, но, боюсь, этот муж оказался единственным, кто уцелел благодаря своей отнюдь не тонкой душевной организации. Проще говоря, он недостаточно умен для того, чтобы понять, как именно она его унизила, растоптала и уничтожила.
А раз так, она его не унизила, не растоптала и не уничтожила, понимала Рина.
И это выводило ее из себя. Более того. Коль скоро она не проделала это с ним, значит, все это с ней проделал он. Унизил, растоптал, уничтожил.
— Ну, а ты чего там сидишь?! — зло спросила она, когда соизволила наконец обратить внимание на своего нынешнего мужа, меня.
Я даже обрадовался ее пьяному вниманию. Что угодно, только не сидеть в углу и не вылизывать, как побитая собака, синяки своего честолюбия. Ревность ужасное чувство, и особенно его силу я познал в браке с Риной. Она окуривала меня ревностью, словно пасечник-любитель — рой одомашненных пчел. Укрощала меня ревностью, протыкала ею мою брюшную полость, жгла глаза, сводила на нет полностью. Как это у нее получалось, не спрашивайте. Но она могла — действительно могла — за каких-то несколько часов превратить любого Аполлона в кучку дымящегося пепла. Говорю же, она была ведьмой.
— Да, дорогой, — любила говаривать она, — и берегись, чтобы я не узнала о тебе ничего этакого. Иначе я причиню тебе немало неприятностей.
После чего становилась уже игривой, и я, самосохранения ради, принимал эти ухаживания. С достаточной долей иронии, конечно.
Ведь я изменял ей с первого дня брака.


9

— …чему ты молчишь? — раздался голос у моего плеча.
Я вздрогнул. Потом с недоумением взглянул на телефонную трубку в своей руке. И только тогда вспомнил. Люба.
Судя по всему, приезжать она не собиралась. Это меня разозлило.
— Гнусная манера у моих женщин звонить мне ночами, чтобы послушать, как я счастлив с Риной, — сказал я.
— Бывших? — спросила она.
— Счастлив? — сказала она.
В этих двух быстрых вопросах я уловил некий намек. Что-то легкое и промелькнувшее между нами так быстро, что мы уловили лишь движение. Да, ее обещания пахли крысиным пометом.
— Люба, я кладу трубку, — сказал я, даже не двинувшись.
— Ладно. Мне приснилось, что ты убил свою жену, — сказала она.
— Сумасшедшая, — сказал я.
— Почему? — сказала она и снова хихикнула. — Все ведь знают, что она у тебя уже в печенках сидит.
— Итак, — сказал я.
— Ты убил свою жену, — скорее утверждает, чем спрашивает она.
— Все вы об этом только и мечтаете, — говорю я. — Все мои бывшие женщины.
— Мне приснилось, что ты убил ее из ревности, — быстро и испуганно сказала она.
— Люба, — улыбнулся я.
Все знают, что ревность не вошла в число моих многочисленных недостатков. Я с улыбкой позволял женщинам отправляться в невиданные путешествия адюльтеров, свальных вечеринок и самых отвратительных коитусов, которые только случаются на лестничных клетках заброшенных домов с преследующим вас незнакомцем. Я не раз с улыбкой похвалялся тем, что с улыбкой позволял своим женщинам это. Я... В конце концов, хоть я и был исчерпан до дна и выжат, словно гнилой фрукт, но оболочка моя все еще блестела и была преисполнена значимости и важности. Я выглядел как самец в полном расцвете сил, вальяжный и уверенный в себе. Хоть, конечно, уже перестал им быть. Во многом, — да, — благодаря своей жене Рине. Которая высосала меня, как вампир жертву.
— Этого не может быть, ты же знаешь, — сказал я.
— И тем не менее это так, — сказала она.
— Вот еще глупости, — сказал я, поджав под себя ногу и ощупывая, не поранил ли чем.
Частенько мы с Риной, напившись, били посуду и разбрасывали осколки по всему дому. Наутро, выковыривая из ног куски фарфора, хрусталя или просто стекла, смеялись и срывали с ног подсохшие корочки крови. Свежей кровью я намазал ей задницу перед тем, как... Впрочем, это было давно.
— Ты лежал без сна всю ночь, я чувствовала это, — сказала Люба.
— Глупости, — сказал я. — Я только проснулся.
— Ты проснулся рано ночью из-за того, что Луна светила тебе в окно. А когда Луна ушла, на ее месте появилась Венера, — сказала Люба. — Все это время ты лежал и хотел меня.
— Это уже ближе к истине, — сказал я. — Приедешь ты или нет?
— Рядом лежала она, Рина, — продолжала Люба. — Ты думал обо всех женщинах, которые у тебя когда-либо были.
— Ты так аппетитно рассказываешь, — призывно сказал я, смеясь.
— Милый, я рассказываю о своем вещем сне, — сказала она.
— Хорошо, — сказал я, — у меня была гигантская эрекция, и я случайно зашиб Рину, когда повернулся не так в постели.
— Глупые шуточки... Ты лежал несколько часов, думал о себе и о ней и, когда понял, что она уничтожает тебя, медленно, но безостановочно, решил убить ее. Ну, и убил, — сказала она испуганно, — и я видела это так, как будто была рядом с вами, как будто лежала в постели с вами...
— Вот как, — сказал я.
— А так как сил вырваться у тебя уже не было, ты просто-напросто задушил ее, — сказала она.
— Невероятно, — сказал я. — Ложись спать.
— Что лежит на простыне слева от тебя? — спросила она.
— Ничего, — сказал я, глянув туда,
— Извини, — сказала она.
— Да ничего, — сказал я.
— Все время путаюсь, — сказала она, — ты же никогда не ложишься справа от женщины, потому что на левом боку ты спать не можешь.
— Скажи, что лежит на кровати справа от тебя, милый? — спросила она.
Я встал с кровати и ответил, не глядя на нее:
— Я не хочу туда смотреть.
— Ох, милый, — сказала она.
— Да нет, ты не поняла, — сказал я.
— К этому все и шло, — сказала Люба, — она тебя намеренно провоцировала.
— Вот еще глупости.
— Это все видели, — уверенно сказала она.
— Так что ты получишь от силы десять лет, а если учесть, что мы наймем тебе хорошего адвоката и сможем доказать, что нас...
— Я польщен, — сказал я, — но ты выдаешь свой сон за желаемое.
— Тогда почему ты не хочешь смотреть на свою кровать? — спросила она.
— Это не имеет никакого отношения к твоему сну, милая, — сказал я.
— Ох, милый, — сказала она.
— Я хочу тебя, — сказал я.
— Это говоришь не ты, а твоя утренняя эрекция, — сказала она.
— Да, — твердо сказал я за свою утреннюю эрекцию, потому что помнил, как Люба любит прямоту во всех ее смыслах.
— Мы, я и мой член, хотим тебя, — сказал я.
— У него нет души, — сказала она.
— Само собой, это же просто кусок мяса, — сказал я.
— Я о Дьяволе, милый, — сказала она.
Дьявол, мысленно взмолился я Ему вновь. Привези мне женщину, дай мне кусок сладкой, скользкой плоти, раздвинь передо мной ноги женщины, и я сделаю ради тебя все, что угодно. Разрежу чужое нутро, окропив кровью землю под красным светом Венеры, к примеру. Приди, воззвал я Любу. Приди ко мне. Я представил себе, что она муха, а я — паук, обклеивший ее своей слюнявой паутиной. Я потянул этими струнами ее неподатливое тело к себе. Всей силой своего воображения я представил, что я — гриб, прорастающий мицелием в тело жертвы и высасывающий ее соки. Я пророс в тело Любы, в ее сальные с утра волосы, ее большущие сиськи, в ее скользкую щель, в ее пряный зад и потянул ее к себе. Я буквально физически ощутил ее колебания. Она колебалась, чуть покачиваясь, словно утопленник под водой — от течения. Я усилил приток воды мыслями, и ее волосы заструились по набухшей от влаги коже. Я буквально видел это.
— Ну… — сказала она.
— Не стану настаивать, — медовым голосом сказал я.
— Что у вас вообще происходит? — спросила она вдруг.
— Мне кажется, она уехала надолго, — сказал я. — Думаю, она бросила меня.
— И это вогнало тебя в депрессию, — сказала она. — Понятно теперь, почему мне приснился этот сон. Видимо, ты так сильно хотел убить ее за то, что она тебя бросила, что твое желание материализовалось и проникло в меня.
— Я бы с удовольствием проник в тебя сейчас, — сказал я.
— Пошляк, — сказала она.
— Тебе это всегда нравилось, — сказал я.
— Сучка, — сказал я.
— Прекрати, — сказала она.
— Заткнись, — сказал я. — Снимай свое чертово белье, надевай свое лучшее платье и приезжай сюда, чтобы подползти к дверям моего дома на коленях.
Она замолчала по-настоящему. Я, безусловно, рисковал. Кто знает, может быть, ее привычки за эти пять лет изменились? Но нет.
— Ох, я вся мокрая, — сказала она жалобно, но уже с долей игривости.
Мое лицо горело, в ушах было ощущение высоты в пять километров над уровнем моря, и кровь шумела, как при высоком давлении. Я не очень-то понимал, что говорю. У меня начинался обычный гон, в самом его зверином смысле. Я дико хотел женщину и, если бы на моем пути к ней встал человек, убил бы его.
Впрочем, мы так и поступаем, правда ведь?
— Хватит, а то я сейчас кончу, — сказала она.
— Приезжай, — велел я.
Она вновь замолчала. А я сосредоточился и стал выкликать ее, словно испорченная женщина — бурю.
Я представил себе кровь Любы океаном, а себя — злым колдуном, взятым в путешествие ничего не подозревающими испанцами к Эльдорадо. Если бы они узнали, что я делаю по ночам, то сожгли бы меня в клетке с соломой, прицепив ее к носу корабля. Но они крепко спали. И я бродил по ночным палубам, поскрипывающим и пошатывающимся, и лил кровь крыс на плещущиеся в трюмах воды. На следующий день разражался ураган, и экспедиция сходила на нет. Я плескал колдовским пометом в кровь Любы и звал ее воды к себе, словно я был Луна и она — Океан. Я сжал зубы и кулаки так крепко, что из-за не стриженных вторую неделю ногтей на моих ладонях выступили кровавые полумесяцы. Я представлял, что зажал в них складки ее кожи и властно распоряжался ими по своему усмотрению. Люба прерывисто молчала. Я распалился и вонзил ей между ног сто тысяч раскаленных крючьев. Развернул ее, словно нелепый мясистый цветок, и подвесил в сумрачной шахте. Повиси-ка здесь, милая, прошептал я и оставил ее стекать каплями белесой слизи на соляные полы. Давай, подумал я. Приди ко мне. Я больше, и, согласно закону притяжения, ты должна быть влекома ко мне. Падай на меня. Обрушься. Давай, велел я ей в мыслях и, глядя на себя в зеркало, величаво выпрямился.
— Прекрати, — сказала она вдруг жалобно.
Теперь молчал уже я. Дело было сделано. Я посеял в ней лихорадку своего желания. Слюнявый поцелуй оспы, вот что я передал ее слизистым оболочкам в то время, как она раздумывала у телефона, ехать ли ей ко мне и куда запропастилась Рина. Мы, кстати, вспомнили о ней одновременно.
— Но что ты сделал с Риной? — спросила она.
— Клянусь тебе, — поклялся я с чистой совестью, — я не знаю, где Рина.
— Не знаю, — жалобно сказала она, — мне так отчетливо привиделось во сне, что на твоей кровати лежит мертвая девушка... Скажи честно, ты убил ее?
— Я все равно приеду, — посулила она.
— Нет, — сказал я, — я не убивал Рину и даже не знаю, где она. Она сорвалась черт знает куда и сейчас наверняка спит в постели с тремя мужиками, — предположил я. — Ее нет дома вот уже четвертый день, а выяснять, где она, у меня нет ни малейшего желания, потому что я опустошен.
— А кровать? — спросила она.
— На моей кровати нет Рины, — сказал я устало.
— Хорошо, я уже выхожу, — сказала она.
— Надень чулки, — сказал я.
— Мой любимый мужчина, — сказала она.
Положив трубку, я оглянулся наконец на нашу огромную кровать. Увиденное меня не удивило, хотя и потрясало еще раз. И Люба, и я были правы.
Там действительно не было Рины.
Но там была девушка. И она действительно была мертва.
И боюсь, я имел к этому кое-какое отношение.

10

— Откуда ты здесь взялась? — спросил я ее проформы ради.
После чего приоткрыл лицо девушки, до сих пор спрятанное под краем одеяла — с золотыми лунами и синим ночным небом, такой рисунок выбрала сама Рина, он будил какие-то ее детские воспоминания, — и всмотрелся, не останавливаясь взглядом ни на чем конкретно. Кажется, тонкие черты лица. Серое, — словно бумага, из которого осы делают свои гнезда, — лицо. Это значит, что жизнь ушла давно, не меньше, чем десять-двенадцать часов назад, вспомнил я. После чего подумал — не мешало бы вызвать полицию. Правда, всего лишь подумал. Я не боялся объяснений, которые неизбежно предстояли. Я просто не хотел начинать всю эту суету. Как только я положу трубку, знал я, у моего дома завизжат тормоза и начнется кутерьма: в комнатах будут ходить люди, по стенам станут жаться фотографы криминальной хроники, начнется бюрократическая тягомотина и освобожусь я, в лучшем случае, через день.
Значит, еще целый день — вдобавок к пяти, проведенным без Рины, — у меня не будет женщины.
При мысли об этом меня бросило в слабость, и я прислонился к окну лбом. Оставил отпечаток. Подумал о том, что неплохо бы проверить, нет ли отпечатков вокруг кровати, если, конечно, я не затоптал их своими босыми ногами. Легавые... Я буквально слышал диалог, который прозвучит в этой комнате.
В качестве собеседника я представил себе местного легавого, который иногда приходил к нам с Риной в гости и, кажется, разочек переспал с ней.
— Я понимаю, что это звучит как в дурного сорта детективах... — скажу я.
— Вы, кстати, пописываете эти детективы, да? — спросит легавый.
— Да, время от времени, — смущенно скажу я.
— Только они не дурного сорта. — отобью подачу я.
— Надо будет почитать, — скажет он.
— Я подарю вам экземпляр, — скажу я.
— Кофе хотите? — спрошу я.
— Ага, — скажет он, и мы по просьбе эксперта покинем комнату.
Мы пройдем на кухню, я заварю кофе под скептическим взглядом легавого, оказавшегося на кухне дома, который стоит двенадцать его жизненных окладов. Кофе станет закипать медленно, потому что кофеварка постоянно забивалась. А почистить ее времени у Рины никогда нет. Торопиться я не стану, нет.
— Кстати, ваша жена, — скажет он.
— Мы разъехались, — скажу я, и отчасти буду прав.
— Она в курсе, что вы водите домой девушек? — спросит он.
— Я не вожу девушек домой, — скажу я.
— Она в курсе, что в ее постели лежит мертвая девушка, которую вы не приводили домой и которая, видимо, пришла сама? — спросит он.
— Она не приходила сама, — скажу я.
— Стало быть, вы ее принесли мертвую? — спросит он. — Увидели у дороги, пожалели и подобрали?
— Не нужно на меня давить, — скажу я.
— Господи, — скажет он.
После чего отставит в сторону кофе и скажет:
— Знаешь, я тебе что скажу, приятель. Все вы, парни, — засранцы, которые пишут детективные истории, — скажет он, — ни хрена не понимаете в том, как происходят настоящие убийства.
— Вы говорите, прямо как литературные критики, — скажу я. — Которые, кстати, понятия не имеют, как все это бывает на самом деле.
— К тому же, — продолжит он, не обращая внимания на мою иронию, — все вы составляете представление об убийствах из книжек других таких же задротов и понятия не имеете, как оно бывает по правде.
— Вы повторяетесь, капитан, — скажу я.
— Лейтенант, — скажет он.
— Такими темпами вы им еще долго останетесь, — скажу я.
— Угрожаешь знакомствами, парень? — спросит он.
— Вот мы и подружились, — скажу я. — Вот мы уже и на «ты», — скажу я.
— Зови меня «милый», — скажет он, ухмыльнувшись.
— Да, милый, — скажу я.
И я налью ему еще кофе.

11

У меня осталось совсем мало времени.
Посветлело, и где-то на краю городка, отхаркиваясь, захрипел старый петух. Рину всегда раздражала эта старая птица, которую мы ни разу не видели. Она даже хотела, чтобы я рано утром прокрался в дом, где держат этого петуха, и укокошил его. Она считала, что я обязан совершить этот подвиг ради своей любимой жены. Ради ее сна.
По мне, так она просто боялась петуха, как и положено всякой нечисти.
Я подумал о том, что Люба, должно быть, уже в пути. Но я не двигался. В странном оцепенении, стоя у окна, я продолжил представлять, что произойдет, если я вызову в дом полицию. Кажется, мы остановились на кофе.
— Да, спасибо, — скажет он мне. — Значит, так, дружище. Специально для тебя я сейчас открываю курсы писательского мастерства для новичков-детективщиков.
Он закурит, не пропустив мой жадный взгляд, брошенный на сигарету.
Стоя у окна лбом в стекло, я буквально почувствовал запах сигарет, которые он курит. Рассмотреть название я не успел, потому что давно уже близорук. Крепкий, достойный дым с легким ароматом чернослива. Вальяжный и уверенный в себе дым — словно член клуба избранных с золотой бабочкой на шее. Улыбающийся дым. Кажется, «Ротманс».
Интересно, хватает ли ему зарплаты лейтенанта полиции на дорогой сорт сигарет каждый день. И уловил ли я в этом дыме некий намек на привкус не только чернослива, но и лежалого запаха старых банкнот, запашка коррупции и продажности? Наверное, все эти мысли у меня на лице написаны, так что он перейдет к делу.
— Я объясню тебе, как все бывает на самом деле, а ты за это окажешь мне услугу, — скажет он. — Просто расскажи мне, как это случилось, и мы оформим это как явку с повинной, и получишь ты за это не больше десяти лет. Располосованное горло мы выдадим за приступ безумия, а убийство за результат ссоры. Аффект, ты был трезв, у тебя проблемы с женой, семь лет... Пять ты отсидишь, а потом тебя выпустят за отличное поведение.
И я уловлю в его обещаниях неуловимый запах разложения. Все легавые на предварительной стадии расследования готовы ноги перед тобой раздвинуть, лишь бы ты признался. На словах, конечно, о, лишь на словах. Это я, как автор детективов, знаю.
— Вы ведете себя прямо как легавый из детективов, — скажу я.
— Много ты о нас знаешь, — скажет он.
— Как-то я написал книгу, в которой главная героиня на первой странице блюет и умирает, — скажу я.
— О, боже ты мой, — скажет он.
— Продолжай, — скажет он, уловив мою паузу.
— Ну, и после выхода меня сразу же обвинили в том, что я очерняю действительность, — скажу я. — Кровь, пот, все такое.
— Ага, — согласно кивнет он.
— Но никому из этих придурков, — скажу я, — обвиняющих меня в «чернухе», и в голову не пришло, что человек, умирающий от потери крови, действительно блюет, его на части просто разрывает, так его тошнит...
— Верно, — скажет он.
— И получается, в каждой моей строке больше знания жизни, чем во всех этих критиках долбаных, — скажу я и попрошу сигарету.
— Тебя это так зацепило, ну, то, что книжку твою поругали, что ты уже даже посторонним людям об этом готов рассказывать? — спросит он.
— Это я к тому, — скажу я, так и не прикурив, — что девушка-то умерла от потери крови.
— Разрезанное горло, — напомню я ему то, о чем мы оба все это время и так думали. — Располосованное просто. Все до капли сцежено, — скажу я.
— Ну и? — скажет он.
— Ну и где ее блевотина? — спрошу я. — Кто-то убил ее где-то, где ее стошнило. И уже потом принес ее обескровленное тело сюда, — скажу я.
И суну сигарету в рот, испытав невероятное чувство узнавания. Голова закружится от одной лишь незажженной сигареты во рту.
Тогда-то он и даст мне прикурить.
— О нет, — скажет он, держа руки с огнем у моего лица. — Я до последнего надеялся, что мы избежим этих неприятных процедур. Что ты не станешь отпираться и усугублять свою положение.
— Ты прямо как книжный легавый сейчас, — скажу я.
— Что ты знаешь о легавых, — скажет он.
— Немало, — скажу я.
После чего его отзовут в соседнюю комнату, и после трели мобильного он помолчит немного, осторожно дыша. Потом вернется. Нальет себе еще кофе. И меня не забудет.
— Тебе крупно повезло как-то раз, — скажет он.— Написал книжонку-другую, купил домишко на курорте и стал потрахивать девчонок тайком от жены… пока одна из них тебе не дала и ты не обезумел и не укокошил ее ножом для вскрытия консервов... Вскрыл, как сгущенку.
Потом он сплюнет на пол.
— Здесь убирают, — скажу я.
— Тут полно грязи, — скажет он, глядя мне в глаза.
Мы помолчим.
— Лет двадцать пять минимум, — прикинет он.
— Это какое-то ужасное недоразумение, — скажу я.
— Последний шанс, — скажет он
— Что, черт побери, на тебя нашло? — спросит он. — Ты подцепил ее у пляжа, привел домой, стал раздевать, она заартачилась, и ты психанул? Почему ты ее убил? Она отказалась дать тебе у распятия или не позволила нагадить себе в рот?
— О боже, — скажу я. — Меня сейчас вырвет, ну и фантазия у вас, офицер.
— Нет, ребята, это у вас фантазия. Вы, интеллектуалы сраные, такие выдумщики, — сказал он. — Ну, рассказывай, чем ты поразил девушку. Поразил настолько, что она предпочла сдохнуть, а не сделать то, чего ты от нее хотел. Или ты этого и хотел? Ты хотел убить ее. И ты убил ее, — скажет он.
И тут я пойму, что он ненавидит меня.
— Офицер, — скажу я. — Еще кофе?
— К черту кофе, — скажет он, — я с тобой сердечником стану, дружище.
— Итак, — скажет он и поощрит он меня взглядом.
— Офицер, — соберусь с духом я. — Я понимаю, что эта фраза звучит как в дурного сорта детективах… но я и правда понятия не имею, откуда и как здесь появилась эта девушка. Даже имени ее не знаю. Как она тут появилась, ума не приложу.
И конечно, совру.
В конце концов, это я ее сюда привез.


12

Странно, но я ни капельки не волновался.
Почему я сказал «ни капельки»? Видимо, все дело в крови. Глядя на то, как свисает рука девушки, серая и безжизненная, я подумал о крови, которая вытекла из нее вся. Я глубоко вздохнул и потер лоб. Голова страшно болела, и я подошел к кровати и присел на краешек. Пахло плохо, как всегда пахнет лежалая кровь. Итак, я понимал, что если вызову полицию, то мне предстоят минимум сутки напряженных разговоров. Сначала здесь, потом в участке. На некоторое время я выкручусь, но итог дела не представлялся мне чересчур уж радужным. Так или иначе, а у меня просто нет сил на то, чтобы вступать в схватку с честолюбивыми полицейскими, жаждущими расколоть в меру известного писателя на признание в убийстве с отягчающим обстоятельством.
Ну а что такое горло, распоротое консервным ножом, как не отягчающее обстоятельство?
Кстати, нож. Я поднял его, тупо глянул и вдруг ощутил — физически, кожей, — движение теплого воздуха, который исходит от капота автомобиля Любви. Скоро она будет здесь. Я глянул на телефон. Безусловно, все, что я сейчас сделаю, — кроме звонка в полицию, — станет еще одним отягчающим обстоятельством. Так что решать нужно быстро. Больше всего на свете я мечтал сейчас хлебнуть алкоголя. Вместо этого я бросил консервный нож в раковину на кухне и вернулся оттуда с ведром горячей воды. Труп девушки я завернул в одеяло и перетянул в области головы и ног ремнями. Тщательно вымыл пол — несколько раз пришлось поменять воду — и оттащил одеяло в подвал, где сбросил тело в дубовую бочку с вином.
Тихий плеск напомнил мне о реке.  Когда-то Рина мечтала делать домашнее вино, чтобы наслаждаться им со мной тихими вечерами с отдыхом на крыше... с видом на реку... Давно. В те времена, когда наш брак не превратился еще в пантакратион с элементами заказного убийства. Конечно, это намерение — как все в ее жизни — осталось всего лишь намерением.
Единственное, что она довела до конца, это наш брак, подумал я.
И вдруг отчетливо понял, что не проживу больше с Риной ни дня. Таинственное очарование пут, привязавших меня к ней намертво, разрушилось в мгновение ока. Тихий плеск реки, и вот путы уже сброшены кучкой в бочку на одеяло, прикрывшее мертвое тело.
И, почувствовав несказанное облегчение, я продолжил мыть комнату, отрезая себе путь от покаянной явки с повинной, смягчающих обстоятельств и тому подобных заманчивых вещей.
К концу уборки я вспотел. Смывать следы убийства оказалось делом нелегким. К тому же на мне оставались следы крови. Так что я — все еще раздетый — пошел в душ. Потом сварил кофе. Следовало дождаться следующей ночи, чтобы избавиться от тела. Заодно и придумать, как именно это сделать. Хотя река своим плеском намекала мне на то, как именно следует поступить. Воды Днестра уносят к морю немало падали, говорила река. Немало печалей утекли вниз по плато, шептала она журчанием в стекла моего дома. Немало бед... грязи и пакости... Много еще чего говорила река мне в то утро, и я слушал ее как завороженный.
Я видел реку уже совершенно отчетливо. Наступил день.
В это время у ворот тихо и кротко просигналил автомобиль.
Я пошел открывать Любе.
13

Люба зашла, не разуваясь.
Я знал, что в обуви она зайдет и в спальню. Меня всегда бесила ее неопрятность, но сегодня у меня были особенные причины прийти из-за этого в бешенство. Если где-то еще на полу осталась незамеченная кровь, она может попасть на подошвы. Нет, возможная экспертиза меня не пугала. Я просто боялся, что она увидит отпечатки и тогда точно уверится, что я убил Рину. Почему-то мысль, что она может узнать, что убил я не Рину, меня не волновала. Как будто отсутствие имени у мертвой девушки напрочь лишало ее индивидуальности. Но для меня она и правда не была кем-то. Просто фигура, очень похожая на восковую. Я представил, где она сейчас находится, и на минуту впал в оцепенение. Богом клянусь — и всеми его святыми, которые есть не что иное, как легион дезертировавших бесов, — что я почувствовал призыв, идущий от нее. Медленно колыхающиеся в жидкости волосы, застывшее навсегда лицо. Все это не имело значения, это ее внешнее спокойствие. Я знал, что и кораллы с виду камни. А на самом деле они живые, они дышат там, под этими камнями, и — да-да — чувствуют. Что чувствует эта девушка в погибшем теле, покрытом со всех сторон вином, думал я, глядя в спину Любе. Она, — девушка, — словно иголка в мертвом теле в мертвой безвоздушной капсуле, заполненной жидкостью. Интересно, нужен ли душам кислород, вдруг подумал я. Не задыхается ли она сейчас? И буквально услышал — это было похоже на шепот, струящийся по вашему позвонку, ползущий по вашему телу, как змея, ползущая по Клеопатре, — прерывистый тонкий свист.
— Подойди ко мне и взгляни на меня, — говорила мне мертвая девушка. — Взгляни мне в глаза.
Я едва не сдался и не поплелся покорно в подвал, как вдруг понял, что последние слова произнесла Люба. Я позволил ей взять свое лицо в руки и дать себя тщательно — как какой-то особенный вид герпеса или смертельного вируса, которым я сейчас и был, — рассмотреть. И лишь потом глянул на саму Любу. Она выглядела встревоженной. Под глазами у нее были легкие круги, что, впрочем, ее лишь красило. Если женщина пышет здоровьем, ей не помешает легкое физическое недомогание: месячные, там, или рак в какой-нибудь легкой стадии. Легкая безуминка и тревога во взгляде превращают пышную пастушку в зачарованную принцессу. Роль рака в данном случае играла моя проклятущая жена. Любу действительно беспокоило, куда та подевалась.
— Где Рина? — сказала она.
— Поговорим лучше о тебе, — сказал я, потянув ее за руку к стойке.
— Только не спиртное, — сказала она.
— Только спиртное, — сказал я.
Мы оба знали, что алкоголь делает ее неистовой жрицей то ли Приапа, то ли Вакха. Или, говоря без обиняков, шлюхой. И если я настаивал на том, чтобы она выпила, значит, я желал очутиться в эпицентре атомного взрыва. А я настаивал. Это встревожило ее еще больше. Она, не скрывая этого, постучала пальцами по нашей стойке и оглянулась. Коснувшись бутылки, я вспомнил Рину. Это ее идея сделать из двух комнат одну, выпилив в них огромный проем, который и стал нашей барной стойкой.
Позже, конечно, она упрекала меня в том, что это моя идея.
Но когда гости восторгались нашим домом — а она сделала его красивым, я признаю, она знала толк в интерьере и вила его вокруг вас и дома, словно лиана свои петли вокруг дерева-жертвы, — она, конечно же, решала, что все это исключительно ее затея. Она была словно неистовый генерал-штабист, вручавший себе награды — одну за другой — за все, что происходило на передовой. А происходил там ад. С другой стороны, именно генералы в штабах и организуют весь этот ад на передней линии, так что все честно.
Рина и тут оказалась безжалостно права.
Я невольно покачал головой и усмехнулся. Налил себе и Любе. Это был виски, который она так обожала. Глаза у нее блеснули. Я оглядел Любу придирчиво.
— Ты выглядишь как бывшая шлюха, которая решила остепениться, но так и не сумела, — сказал я.
— Я думала, что буду верной женой, — сказала она жалобно.
— Никогда, пока есть я, — сказал я.
— Никогда, пока есть ты, — согласилась она.
Мы выпили. Я рассматривал ее, как сутенер — новенькую. Придирчиво, тщательно и с пренебрежением. То, что она появилась здесь, уже капитуляция. И как победитель я мог позволить себе презирать ее. На ней были чулки — в качестве дани победителю, которые я обожал. Чулки в крупную сетку. Блузка с глубоким вырезом, широкий ремень... Только туфли не на очень высоком каблуке, что несколько выбивалось. Такие скорее подошли бы под деловой костюм.
— Ты была в костюме, когда выехала из дома? — сказал я.
— Да, мне пришлось соврать дома насчет деловой командировки, — сказала она. — А переоделась я уже за городом, — сказала она.
— Женщины, — рассмеялся я. — Но почему обувь?..
— Обувь в сумочку не сунешь, — сказала она. — А чулки, мини и блузку — вполне.
— Теперь я понимаю суть истории про Данаю и Зевса, — сказал я. — Вы дадите и привидению, если захотите.
Мы выпили еще. Странно, но я не торопился. Может, тому причиной знакомство Рины с Любой: моя жена неприятно удивится, увидев ее дома, но стерпит это. А может, моя твердая решимость вырваться из сомкнувшейся вокруг меня ловушки: дыры Рины, которой она так умело орудовала. Мне плевать, даже если она зайдет и увидит, что я сплю с Любой, подумал я. А я собирался это сделать. К тому же мы оба знали, какой отличный секс нас ждет. Люба — как, впрочем, и многие другие женщины — была словно под меня шита. Я представил, как ангелицы, щебеча и смеясь, шьют розовую изнанку моей Любови на небесах, и распалился. Люба глядела с пониманием и уже облизнула губы. Следовало слегка притормозить.
— Ты что, хочешь здесь? — спросила она, не отставляя стакана в сторону.
— А ты бы хотела, чтобы я повел тебя в супружескую постель? — спросил я, смеясь.
— Боюсь, это плохо для меня кончится, — ответила она.
Мы оба поняли, что она имела в виду. Рина обладала телепатическим даром и, как и все, кто вооружен им, могла причинить вам неприятности силой одной лишь мысли. Пойми она, что я уложил кого-то в нашу постель, этого «кто-то» ждали бы неприятности в виде отказавших тормозов, умершего родственника, а то и краха на бирже. Эта сумасшедшая умела проклинать. Как я попался на ее удочку?
— Все никак не поймешь, почему ты на ней женился? — спросила Люба.
— Да, — честно ответил я и спросил: — А что, очень видно?
— Ты уже говоришь это вслух, просто не замечаешь, — сказала она. — Какие вы, мужчины, недалекий народ... Она просто всосала тебя в себя и переваривает.
— Это я и без тебя знаю, — сказал я. — Как я позволил себе попасться? Вот в чем загвоздка.
— Говорю же: мужчины! — сказала она. — Это элементарно. Рина просто навела на тебя порчу.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я.
Она пожала плечами и не удостоила меня ответом. Налила себе еще. Я свой предыдущий виски еще не допил. Мне вдруг стало понятно, что, если ты оказываешься мужем женщины, которая явно намерена сожрать тебя и ты видел это с самого начала, — без чар здесь не обошлось. Называйте это как угодно. Гипноз, колдовство, волшебство, нейролептические вещества... Ну, что же. Для меня не новость то, что Рина с успехом заменяет собой все женское население Иствика. Или как там звался тот апдайковский городок.
— Никто не понимает, как ты связался с ней, — сказала Люба. — А я понимаю. Рина навела на тебя чары. С тех пор, как вы сошлись, у тебя вид человека, который пропустил удар в самом начале боя.
— Вид обалделый, — кивнул я.
— Вид человека, который не понимает, как он сюда попал, — сказала она. — Ты женился на ней против своей воли.
— Возможно, — сказал я.
— И поэтому ты убил ее? — спросила она.
— Господи, Люба, — сказал я.
— Мне страшно идти в спальню, — сказала она, — там лежит мертвое тело. Я буквально вижу.
Я пожал плечами, выпил, взял ее за руку и повел в спальню.


14

Вдалеке маячила голова девушки.
Глаза ее были широко раскрыты, словно у древней Медузы Горгоны, которой украшали свои колонны неунывающие греки. Волосы змеились вокруг головы и то и дело попадали на глаза, но она все равно не моргала. Хотя любой другой на ее месте сдался бы и прикрыл глаза хоть на секунду. Но эта девушка не моргала, потому что была мертвой. И тут меня впервые осенило. Раз ее глаза все еще широко раскрыты, значит, они были такими в момент смерти. Она широко открыла глаза, когда ее убили. И лицо ее спокойно. Значит, это произошло мгновенно и неожиданно, подумал я. Голова, покачиваясь в волнах, пропала, и я вновь увидел на расстоянии одного дыхания — уже не обжигает, но еще чувствуется — совсем другие глаза. Глаза Любы. Я приблизил к ней лицо, и мы стали целоваться. Она колотила у меня во рту языком, пока я шарил по ее телу руками. Она не удержалась и упала на кровать, которая оказалась пустой, что здорово ее удивило.
— Глазам своим не верю, может, ты ее куда-то унес? — сказала она задумчиво, и я готов был поклясться, что в этот момент ее глаза потускнели и стали совсем такими, как у покойницы, колыхающейся сейчас в моем подвале.
Между подземельем и землей. Поистине она попала в Чистилище, и ее проводник — я. Думая об этом, я чувствовал лишь слабость. Какую-то долю секунды хотел признаться во всем Любе, но мысль о том, что здесь появится полиция, рассеяла мои намерения. Я не был готов к этой борьбе. Волосы покойницы держали мои руки, словно цепи. А моей скалой стал этот дом на берегу реки. Как только я освобожусь, и вдохну полной грудью воздух, и пойму, что смогу смотреть в глаза легавым и вести с ними утомительные игры в казаков и разбойников...
— Так где она?
Люба все еще не верила мне.
Эта проницательная сумасшедшая едва не встала на корточки, чтобы заглянуть под кровать. Пришлось дать ей хорошего шлепка. Впрочем, до главного блюда мы еще не добрались. Я рывком взобрался на кровать и на Любу. Это было все равно что возвышаться на Соломоновом троне. И если груди его возлюбленной напоминали сосцы серны, то у моей Любови вместо груди были пышные холмы. Ничего общего с поджарой Риной. Ту бы я раздавил, попробуй навалиться. При мысли о Рине у меня скакнуло сердце, и я понял вдруг, как ее ненавижу. Приезжай, и я убью тебя, почему-то подумал я. Люба приподняла голову и, с горящими глазами, впилась в конец моего тела, который многие почему-то берут в кавычки. Я никогда так не делал. Конец — это то, чем действительно что-то кончается, а разве не член — окраина мужской вселенной и ее горизонт? Так что я вцепился в ее жесткие черные волосы и стал раскачиваться. Она брала все без остатка, она была из породы тех, кого зовут сниматься в особые категории фильмов.
И ей это нравилось.
Я осторожно позволил себе подумать наконец о том, что случилось вчера. Картина получалась не очень ясной. Я помнил лишь некоторые детали.
Я бросил пить несколько месяцев назад и действительно не пил ничего, хоть это и стоило мне изменений на генном уровне. Я чувствовал себя буквально другим существом и запомнил это. Дальше?
Вчера, когда я понял, что моя жена Рина отсутствует уже шесть дней и, стало быть, у нее загул, — а ее загулы предвещали мне ад, — я взял машину и поехал к Кишиневу. Я посетил гигантский супермаркет «Метро». Из-за того, что я не пил, в голове у меня словно помутилось, и соображал я плохо, но по пути туда я явно не пил. Нечего было. После этого я вернулся. В багажнике у меня лежали продукты — ненужные, потому что я почти не ел и не готовил, — и несколько упаковок спиртного. Пять бутылок виски, три упаковки пива, два коньяка и вино. И если по дороге туда я еще тешил себя мыслью, что свалю все это в подвал дома и спокойно поднимусь наверх, то на обратном пути подрастерял оптимизм. За двадцать километров до городка — здесь оставалась ровная дорога, на которой никогда в это время года не стоял патруль дорожной полиции, — я остановил машину.
Вышел, открыл багажник, вынул бутылку и выпил прямо из горлышка.
И я очень хорошо помнил, как от первого глотка меня затрясло: по-настоящему, волной.
Так я трясся в десять лет, когда остался дома один и — никем не увиденный — испытал вечером у окна что-то вроде экзальтации. В форточке висела громадная Луна, я почувствовал, что весь пошел ходуном, и упал в обморок. Очнулся на полу пару минут спустя и, встав, как ни в чем не бывало пошел открывать дверь родителям, вернувшимся из гостей. Я никогда никому не рассказывал об этом. И когда вырос, понял, что это было что-то вроде припадка. То ощущение дрожи тела — оно до сих пор со мной. И вот я пережил его вчера благодаря спиртному. И почему-то сегодня? Я вернулся в комнату и понял, что меня трясет из-за Любы: она выгибалась.
Минут десять у нас ушло на то, чтобы согласовать ритм, после чего мы стали загонять кровать в пол. Я бился, словно рыба, брошенная на траву, и картина рыбалки — на которой я не был уже восемнадцать лет — всплыла перед моими глазами, словно живая. Даже глаза Любы блестели, словно чешуйки. Я вспомнил рыбу, поблескивающую на земле, камыши, воду, негромкий голос покойного уже отца, смех брата в лодке за камышами... Я чуть не уснул, пока мое тело билось. Так, должно быть, умирает рыба на берегу? Сознание угасает, хотя мышцы еще полны сил. Так же, наверное, бьется утопающий.
— А-а-а-а, — сказала рыба.
Хотя, конечно, это был стон Любови.
Я очнулся. Меня клонило к ее громадной груди, словно цветок подсолнуха к земле к вечеру. В конце я просто привалился к ней щекой. Тут она наконец заговорила. Голос у нее был сытый, — как всегда после, — но слегка подавленный.
— Ты все-таки убил ее. Я вижу под подушкой кровь, — сказала она.
Как раз под подушку-то я и не заглядывал. Ну что же. Самое время это сделать, подумал я. И, не слезая с Любы, приподнял краешек подушки.
Там действительно была кровь.

15

— Ты убьешь и меня? — спросила она, широко раскрыв свои бездумные глаза.
Конечно, я не собирался убивать ее. С чего бы? Да я вообще никого убивать не собирался, больно уж трусил насчет этого. Рина так и говорила: в тебе, миленький, тысяча зверей, но укротитель их я. И стоит мне щелкнуть плетью... Я относил это к необузданному эгоцентризму. Ей вечно хотелось быть кем-то большим, чем она была. Удивительно, что это чувство посещает исключительно тех, кто и так многое собой представляет. Будь она ничтожеством, ей и в голову бы не пришло объявить себя покорительницей бурь. Кстати, будет ли сегодня буря? Судя по потемневшему краю неба, Днестр предвещал нам дожди и песчаные столбы, застывшие на горизонте, словно какие-то библейские часовые. Я видел краешек окна, потому что грудь Любы, на которой я лежал, была высока. Самая высокая из всех подушек в доме не больше ее груди. Вот еще одна причина, по которой ее ненавидела Рина. Я прижался щекой к Любиной груди еще сильнее и почувствовал, что ее сердце стало биться чаще. Оно словно висело там, в груди, на невидимых мне ниточках и кувыркалось, потеряв равновесие. А меня от него отделял лишь толстый слой раздувшейся кожи. Я любил ее грудь. Бог ты мой. Конечно, я не собирался ее убивать.
— Так ты и меня убьешь? — сказала она.
— Любовь, не болтай ерунды, — сказал я.
— Откуда на постели кровь, — сказала она.
— По утрам меня мучают приступы давления, — сказал я. — Элементарно, сдави себе нос, и увидишь, как из него каплет кровь.
— И все равно я не верю, — сказала она. — Крови слишком много, да и ты не выглядишь бледнее обычного. Что же все-таки случилось?
— Не знаю, — сказал я. — Когда бросаешь пить, все так странно.
Чувство легкой тревоги вернулось ко мне. Она, тревога, притаилась за углом нашего дома, словно какой-то налоговый полицейский, которых так ненавидела Рина и которые время от времени приезжали к нам из Кишинева в надежде сорвать тысчонку-другую за земельную недвижимость или автомобиль. Словно извращенец в лесном массиве за рекой. Неприметная тень. Намек на мужскую фигуру в плаще и темных очках. Крысы, то и дело шмыгающие близ воды. Я чувствовал, что тревога поджидает и глядит на меня. Я знал, что вот-вот она появится. Но — из-за чего? Рина сказала бы, что у меня обычная депрессия сорвавшегося алкоголика, который так и не сумел завязать. Рина была бы права. Кому, как не ей, знать все об алкоголе, депрессиях и...
Только тогда я вдруг понял, что думаю о своей жене в прошедшем времени.
Крепко зажмурился — Люба все еще держала мою голову двумя руками. Как любимая и красивая сестра: нежно, но не без намека на возможный секс. И хоть я и был в ней и все еще был велик, я не двигался. Глядя на зеленую и сиреневую изнанку век — чем крепче жмуришься, тем больше зеленое отдает сиреневым и, наоборот, — я попытался понять, видел ли вчера Рину.
Самое странное, что у меня даже похмелья не было.
Я проснулся, как после порции виски или коньяка. Да, у меня болела голова, но из-за погоды. Наш чертов городок то и дело преподносил сюрпризы в виде магнитных или песчаных бурь. Когда-то он был весь окружен лесами, но люди, время и отсутствие централизованного отопления выстригли холмы вокруг нас наголо. Лес есть лишь за Днестром. И это слабая защита от бурь, которые начинаются в южных степях Украины и, крутясь штопором, приползают к нам. Людей, чье самочувствие зависит от погоды — а я, к сожалению, один из таких людей, — это место сводило иногда с ума. В городе, по крайней мере, чувствуешь себя оторванным от корней, от природы, ты не видишь и не понимаешь ее, природы, ритмов и намеков. Песчаная буря заблудится между домов, как наивный провинциал, и даже самый страшный ливень не пробьет крышу многоэтажного здания, а красное солнце — предвещающее в провинции перемену погоды — затеряется на фоне вечерних огней и будет среди них далеко не самым ярким.
Плеск воды, шорох листа, пение птицы.
В городе всего этого не слышно и не видно, и в этом есть свои преимущества: как бы ни старалась природа причинить вам боль, вы этого не ощутите. Здесь же, за городом, все по-другому. Моя кровь поднималась вечерами к Луне вместе со всем мировым океаном и водами Днестра, и я буквально чувствовал боль оттого, что она, кровь, вот-вот хлынет из моих ушей, и рта, и носа и окрасит все вокруг цветом алых роз, растущих на заднем дворе моего дома. В дождь мы хандрили вместе с небом — трудно не заметить дождь, если он льет прямо на вас, — а на рассвете радовались новому дню, как дети. Как дети на каникулах, конечно. Это трудно представить, но когда живешь за городом, то даже солнечное затмение воспринимаешь острее и на пару минут действительно начинаешь сомневаться — уж не пропало ли солнце навсегда? В общем, жизнь на природе снимает с нас легкий налет христианской культуры и возвращает в лоно язычества. Мать-природа посмеялась над христианами.
— Где же Рина? — спросила Люба.
— Откуда мне знать, шляется небось по городским кабакам да поет песни Дьяволу своей ненасытной утробой, — сказал я горько.
— Ты ревнуешь, — сказала она.
— Нет, давно уже нет, — сказал я.
— Бедный мальчик. Рина тебя не стоит. Она прекрасна, но она чудовище, — сказала Люба со страхом, словно Рина вот-вот могла выйти из-за угла, метнув пол хвостом в роговых пластинах и ядовитых шипах.
— Давай как-нибудь займемся сексом втроем, — сказал я.
— Ты, я и Рина? — сказала она.
— Я, ты и твой тренер по фитнесу, — сказал я.
— Я замужем за тренером по фитнесу, — сказала она, смеясь.
— Стало быть, мы могли бы потренироваться вместе, — сказал я.
— Он убьет меня, если узнает. И Рина убьет тебя, если узнает. Поэтому уж лучше ей быть сейчас где-то мертвой, чем живой и здесь, — сказала она серьезно.
Я встал, обмотал бедра полотенцем и вышел из дома. Присмотрелся к лесу за рекой. Над ним вился какой-то дымок. Так и есть.
Надвигалась буря.


16

Флюгер на крыше начинал крутиться все сильнее.
Ветер со скрипом ласкал железо, и оно поскрипывало в ответ.
Постояв еще немного и чувствуя, как обсыхает кожа на ветерке, я с удовольствием раскинул руки и закрыл глаза. На секунду мне показалось, что все случившееся — если вообще что-то случилось — и правда не больше, чем похмельная тревожность. Но почему тогда исчезла Рина и как в комнате оказалась мертвая девушка с располосованным горлом? Если насчет Рины я еще мог строить какие-то догадки, — она и в самом деле могла шататься сейчас по всему городу, выпивая ужасающее количество спиртного и изрыгая проклятия в адрес своего проклятого мужа, — то насчет девушки у меня не было идей. Я смутно подозревал, что имею какое-то отношение к ее смерти, но совершенно не помнил, как она очутилась в доме. И момента смерти я не помнил. Если ее убил я, то почему она выглядит так умиротворенно? Мы не были знакомы — я был уверен, что не знаю ее, — и она бы испугалась меня. Но она не выглядела испуганной. Она выглядела... Словно женщина, которая получила самый сладкий поцелуй в своей жизни — и поцелуй этот был в шею, и неважно, что сделали его чем-то очень похожим на нож для консервов. Тип пореза мне был знаком. Я не раз, крепко выпив, открывал консервы старым кривым консервным ножом — чертова Рина ленилась готовить — и ранил руку, и рана выглядела именно так. Ветерок подул сильнее, и я понял, что лето кончилось. И жара его кончилась — именно сегодня, в это утро. Пусть еще месяц-два днями будет жарко, но лето сломалось, как ломается боксер, и это видят лишь его соперник да рефери, потому что они видят его глаза. Пусть для зрителей он еще возможный претендент на победу, для тех, кто знает, он проигравший. И именно в этот-то момент можно переключать телевизор, если вы смотрите поединок в трансляции.
Лето сломалось, и оно уже не выиграет. По крайней мере, в этом году. Ветерок стал пусть молодым, но уже ветром и разгладил несколько морщин на моем лице. Будь у меня волосы длиннее, они бы разлетелись, как у девушки в подвале, подумал я.
— Кто же ты? — сказал я ей.
После чего открыл глаза и со смущением увидел соседку, молодую девушку, которую звали, кажется, Яна. Она стояла у невысокого забора между нашими участками и смотрела на меня. В белой форме теннисистки, с ракеткой в руках, она выглядела весьма стильно. Если, конечно, не знать, что на животе у нее специальный сдерживающий пояс, благодаря которому ее брюхо не вываливается наружу, как у синьора Помидора из сказки про мальчика-луковицу. Как вы поняли, я цитирую Рину. Моя жена была не каким-нибудь примитивным существом вроде змеи или ядовитой ящерицы. Она могла убить и ради забавы. По мне так, хоть Яна и толстовата, она не лишена прелести полной девушки. Кожа у нее была свежей, улыбка — приятной, грудь — большой, что, впрочем, компенсировал и правда большой живот, и красивые красные волосы. Крашеные и обесцвеченные, добавила бы Рина. Но я мужчина, и мне простительно этого не замечать. Так что я просто улыбнулся соседке и виновато развел руками. Мол, жара. Она кивнула, внимательно глядя на меня, и продолжила стоять у забора. Я чувствовал себя чертовски неловко. Уйти сразу я не мог, так как признал бы этим, что выглядел идиотом — голый, с полотенцем на бедрах... Но и стоять дальше под ее внимательным — хоть и дружелюбным — взглядом мне не хотелось. Насколько я знал, дом девушке достался от состоятельных родителей, которые и оплачивали ее теннис, ее бассейн, ее тренеров — кажется, это уже мода, — и ее ничегонеделание. Ей повезло.
Я помахал еще раз приветственно рукой и снова закрыл глаза, решив, что уйду через пару минут.
Когда я открыл их, Яны у забора уже не было. Обычное дело. Она молча подходила к краю участка посмотреть на нас и так же молча отходила. Когда она видела, что мы ее заметили, то просто кивала или махала ракеткой. В теннис она играла с машинкой, выбрасывавшей мячики. Жирная корова хочет похудеть, говорила Рина. В ее устах это было почти лаской. В целом Рина спокойно относилась к соседке. Та никогда не жаловалась на шум, не просила родителей приструнить слишком буйную соседку, и вообще своим равнодушным молчанием избавляла нас от кучи неприятных объяснений.
— Да она просто клиническая идиотка, — говорила Рина. — Аутистка или что-то в этом роде, — говорила она.
— Аутисты не могут жить самостоятельно, — возражал я. — Все верно, поэтому я здесь.
Гости хохотали. Пытаться отвлечь ее от жертвы было все равно что предложить себя взамен. И она обожала делать это при свидетелях.
Вообще, при посторонних лицо Рины становилось одухотворенным и мягким, даже красивым. Да, она оставалась такой же язвительной, как и наедине, но яд переставал быть смертельным — начиналась работа на публику. Ей хотелось нравиться, и она умела нравиться. Когда мы выбирались в город, она выглядела так шикарно и так блистала в беседах, что я даже гордился ей и съезжал на обратном пути на боковые дороги. Рина, смеясь, позволяла сделать это при условии, что мы не помнем платье и не испортим прическу. В результате я прямо-таки эквилибристом стал. И научился балансировать над женским телом на трех лапах: указательных пальцах рук и...

…С облегчением выдохнув, я с достоинством ретировался в дом. Люба лежала на кровати ничком, и я поправил ей голову, чтобы во сне не задохнулась. Я налил себе еще чуть-чуть и сел в кресло. Уже совершенно спокойно я подумал, что, должно быть, произошло следующее. Я опьянел, съехал с обочины и наткнулся на тело убитой кем-то девушки. Спьяну не заметил ее разрезанного горла, — когда тело в крови, тщательно осматривать его не очень-то и хочется, — и решил, что это я ее убил. Сунул тело в багажник, а дома перенес в постель. Видимо, от спиртного с непривычки принял девушку дома уже за Рину? Что-то в этом роде.
Я облизал губы, толстые и пересохшие, еще раз прокрутил версию про себя.
Да, есть несколько нестыковок, но в целом нормально. Конечно, история так себе, если вы собираетесь предъявлять ее легавым, но я и не собирался этого делать. Слишком поздно. Если у вас дома в подвале в бочке с вином колышется тело девушки с разрезанным от уха до уха горлом, то вы можете оставить все версии для тех мемуаров, которые напишете в пожизненном заключении.
Версия вполне хороша для меня самого. Это меня устраивало.
Благодаря истории я вычеркивал себя из списка мертвых и заносил в реестр живых. Согласно этой истории, я не маньяк, зверски убивший женщину в приступе пьяного безумия, верил я. Просто пьяный идиот, который вляпался в историю. Я позволил себе расслабиться и почувствовал, как к телу приливает кровь, невесть откуда вернувшаяся и покинувшая меня с утра, отчего я стал слаб и безжизнен. Откуда только? Словно та мертвая бродяжка отдала мне всю свою кровь, и я теперь преисполнен жизненной субстанцией уже не одного, а двух человек. Где-то я читал, что, когда в тебе кровь еще кого-то, ты словно сказочное чудовище с двумя пенисами. Так и есть. У меня стоял за двоих.
Тут Люба подняла голову с подушки, и я увидел, что взгляд у нее ясный и она не спит.
— Кто это у тебя в подвале? — спросила она.

17

Я встал и подошел к окну.
— Я знала, что умру, когда ехала сюда, — сказал она чуть испуганно.
Но легкое удовлетворение было слышно в ее голосе. Что-то от торжествующей нотки учителя, который предвидел, что ученики не справятся с домашним заданием. Или матери, которая просит ребенка не упасть и, когда он все-таки падает, торжествуя, говорит ему — я же говорила тебе. Я знала...
— Я же говорила тебе как-то, что твоя темная часть сильнее тебя, — сказала Люба.
— Не сходи с ума, — сказал я. — Я не собираюсь и пальцем тебя трогать.
— Боюсь, ты будешь вынужден сделать это, — сказала она, не поднимая головы с подушки. — Все величайшие трагедии происходят случайно, и нужен лишь толчок, чтобы события пошли по нарастающей и ничего уже от тебя не зависело. Это как снежный холм с горы.
— Ох ты, боже мой, — сказал я раздраженно. — Люба, где ты видела снежный ком, который катится с горы?
— И правда не видела, — хихикнула она. — Но я говорю то, что есть. Это вроде рака, что-то щелкает в тебе, и все, с тех пор любое событие твоей жизни служит лишь ступенькой к восхождению на этот холм.
— Как выспренне ты выражаешься, — сказал я и добавил: — Особенно для женщины, которая не любит читать.
— Ты так и не простил мне того, что я не интересовалась твоими книгами, — сказала она, улыбаясь.
— Плевать мне, — сказал я, хоть и не простил ей того, что она не интересовалась моими книгами.
Но сейчас это уже не имело значения. Ведь я и сам перестал интересоваться своими книгами. Меня волновали лишь мои женщины. Мои женщины — вот мои книги.
— Ты в постели — вот моя любимая книга, — сказала Люба. — Тебе трудно будет в это поверить, но первые несколько лет нашего знакомства я была влюблена в тебя. По-настоящему, до безумия.
— Ты моя, — сказал я.
Но не шелохнулся.
— Ох, милый, неужели ты и правда меня убьешь, — сказала она жалобно.
— Что ты там увидела? — спросил я.
— В ее глазах? — спросила она. — Я увидела всю ее историю.
— Включая и вчерашнюю? — сказал я.
— Я же сказала «всю», — сказала она.
— И что же это было? — сказал я. — Что с ней случилось?
— Ты хочешь сказать, ты не знаешь? — насмешливо улыбнулась она с подушки.
Я вздохнул. Погода определенно менялась, и моя голова уже была зажата между атмосферными слоями и земным шаром. Словно гигантский, невидимый мне слесарь хотел выточить из меня что-то другое, нежели я представлял собой сейчас. Как всегда, когда менялась погода, мне дико захотелось спать. Но я знал, что не должен делать этого. Во сне ты беззащитен. Особенно если речь идет о человеке, который проснулся с мертвой девушкой с располосованным горлом в постели. Того и глядишь, она вернется в постель, и тебе придется несладко, подумал я, прикрывая глаза. Их пекло так, словно меня уже окунули лицом в горшок с горячей золой.
Предстоящий смерч, хоть он и был еле виден пока, уже забросал песком мои глаза и мозги, и я еле видел и соображал.
— Давление? — сказала Люба.
— Вернемся к девушке, — сказал я.
— Я заглянула ей в глаза, — сказала Люба, — и девушка сказала мне, что это ты убил ее.
— Клянусь Богом, всеми святыми, памятью своей матери, своим браком, всеми женщинами, которых я любил, люблю и буду любить, — искренне сказал я, — я не убивал эту девушку.
— Чувствуешь, земля дрогнула? — сказала Люба, приподнявшись на локтях, и я едва было не забыл о головной боли, ее зад был лучшим болеутоляющим.
— Это крыша трясется из-за ветра, — сказал я, — вечно мы собираемся подправить ее в конце весны и к концу каждого лета жалуемся на то, что забыли.
— Это земля, — сказала Люба. — Она дрогнула из-за тебя.
— Только что ты совершил клятвопреступление, — сказала Люба торжественно.
— Ты хочешь сказать, что я убил ее? — сказал я.
— Ты хочешь сказать, что ты не убивал ее? — сказала она.
Я посмотрел на соседский двор. Яна в белой теннисной форме лениво прохаживаясь вдоль стены, отбивала мячик ракеткой и то и дело поглядывала на меня из-за плеча. Я подумал, что у нее, должно быть, жирный затылок, который страшно потеет в жару под волосами, и это меня почему-то невероятно возбудило. Я почувствовал необоримое стремление выйти из дома, перелезть через забор, подойти к ней, схватить за волосы на затылке и уволочь в подвал.
В ее подвал, конечно.
— Как тебе не стыдно думать о таких вещах, когда мы говорим о покойнице?! — сказала Люба.
Только тут я осознал, что стою перед окном голый и возбужден. Глянул в окно. Яна, не отрываясь, смотрела на меня. Я укоризненно покачал головой, погрозил пальцем и поспешил отойти.
— Почему ты не убрал постель? — сказала Люба.
— Я убрал постель, — сказал я. — Все поменял, странно, что на простыне снова кровь. Мистика, наверное, теперь кровь будет проступать на стенах этого дома до самого конца его.
— Глупый, просто кровью пропитался матрац, — сказала она. — И когда мы легли на постель и стали на ней барахтаться, кровь выдавилась и простыня пропиталась.
— Ты меня успокоила, — сказал я, садясь на кровать.
— А ты меня нет, — сказала она, чуть отодвигаясь. — За что ты убил ее?
— Я ничего не помню, — сказал я.
— А за что ты убил Рину? — сказала она.
— Я понятия не имею, где Рина, — сказал я. — Думаю, она собрала вещи и свалила наконец из этого дома и из моей жизни.
И почувствовал невероятное облегчение при мысли, что это так. Чары моей жены действительно развеялись. Наступающая осень разметала их, или просто время пришло и колдовство истаяло, — я больше не чувствовал болезненной необходимости быть рядом с этой женщиной и получать свою порцию унижений от нее.
— Если это так, ты на мне женишься? — сказала Люба.
— Милая... — сказал я.
— Мужчины, — сказал она, — да я просто пошутила, я знаю, что у нас нет будущего.
— Ну почему же, — сказал я, — я буду спать с тобой до конца дней твоих, где бы и с кем бы ты ни была, и ты это знаешь.
— Да, — неожиданно легко согласилась она.
Мы действительно находились в некоторой зависимости друг от друга.
Люба считала ее обычной сексуальной зависимостью и, следовательно, поддающейся обычному психотерапевтическому лечению. Я предпочитал более красивый и мистический вариант — мне приятнее считать, что мы созданы друг для друга, но не для совместной жизни. В общем, мы говорили об одном и том же, просто каждый по-своему. Мы начали спать, еще когда я учился в университете, а она была подружкой одного парня с соседнего факультета. Я спал с ней, когда она была замужем и разведена, в тоске и печали, когда я был женат и одинок. Спали, пока в соседних комнатах беседовали наши супруги, и, будь у нас дети, спали бы, пока в соседних комнатах играли дети. Иногда случались паузы. Но мы все равно знали, что переспим снова. Рано или поздно. Знал я это и сейчас. Когда сидел на кровати и видел, как из-под подушки потихоньку расплывается пятно крови. Люба брезгливо отодвинулась от него. Я сунул в нее палец, как грабитель сует его сзади в подворотне вам в спину, чтобы напугать вас якобы пистолетом или ножом.
— Кто сказал, что до конца дней моих еще далеко? — спросила Люба.
— Да перестань ты, — сказал я. — Давай прекратим об этом хотя бы на время.
— Ты уверен, что твоя толстая соседка-нимфоманка ничего не видела? — спросила Люба.
— Ты уверена, что она нимфоманка? — сказал я.
— Достаточно видеть, как она смотрит на мужиков, — сказала Люба.
— Ты тоже на мужиках помешана, — сказал я.
— Да, — покорно согласилась она, — но лишь на тебе, потому что у нас химия.
— Ты говоришь это всем своим сорока пяти мужикам? — сказал я со смехом.
— Только тебе, — со смехом же возразила она, и ее лицо исказила гримаса.
Я с наслаждением любовался. Я чувствовал, что мне нужна женщина, много женщины. Как после похмелья. Если вы проснулись со скачущим пульсом, плывущими в мареве глазами и винным дыханием, не бросайтесь к аптечке. Грязь. Приложите к себе свежей женщины, и спустя час-два старая добрая скачка поставит вас на ноги. Дурные духи улетучатся из ваших легких с криками и матерной руганью, змеиный яд вина выползет наружу через поры, Босховы галлюцинации пьяного сна — если, конечно, вам хватит мужества воплотить их в реальности — вышибут клином ужасы ночи.
Неважно, с кем вы уснули, главное — проснуться с женщиной.
— Какой ты похотливенький, — сказала она. — Пил вчера?
— Немного, — сказал я.
И это меня встревожило. Ведь пил я вчера и правда немного, как же так случилось, что я ничего не помню? Может быть, наступает безумие? Может быть, я уже сошел с ума и все, что со мной происходит, просто шутка, только вот чья?
Я испытующе поглядел на Любу, и мне вдруг показалось, что в ее черных глазах — вековая насмешка бесов над человеком. Ее глаза светились блуждающими огоньками болот. Ее лицо окаменело резными чертами языческого столбика-божка, которые торчали в степи, словно вздыбившиеся фаллосы земли. Лицо ее говорило мне: давай, давай, заходи поглубже, иди, иди за нами, следуй, ступай. Мы проведем тебя, выведем, дадим тебе шанс... откроем путь... иди, иди же сюда... А потом черная трясина смыкается над твоей головой, и от силы твоего крика зависит лишь, насколько большим будет пузырь на поверхности. А вот для спасения это уже не имеет никакого значения. Ты пропал в тот момент, когда увидел эти самые огоньки. Шалости болотных духов. Фея-утопленница. Любины глаза хохотали надо мной. Мне показалось, что и она сама сейчас рассмеется мне в лицо.
Так что я с размаху ударил ее по щеке.


18

Когда все кончилось, я сполз с простыни со свежими пятами крови — старые, от покойницы, уже высохли — и лег на пол. Я был весь мокрый. От едкого пота защипало глаза, так что пришлось крепко зажмуриться. Из темноты с оранжевыми кляксами и сиреневыми точками раздался голос Любы.
— Девушка в подвале рассказала мне, что это ты убил ее, — сказала она. — И что ты убил Рину. И что ты убил меня.
— Ну, она выиграла одну скачку из трех, — сказал я.
— Из пяти, — сказала она.
— Что? — сказал я.
— Девушка рассказала, что ты убил еще двух женщин, — сказала Люба, осторожно трогая под носом.
— Прости, я спьяну, — сказал я.
— Это ерунда в сравнении со смертью, — сказала она.
— Если скажешь об этом еще раз, выгоню голой на улицу, — сказал я.
— Все равно, — сказал она, — такое впечатление, что в вашем городишке только ты да твоя озабоченная соседка.
— Хочешь, позовем ее к нам? — сказал я.
— Нет, — сказала Люба.
Я пожал плечами. Нашел в углу на кресле халат — Рину, конечно же, бесило, что я разбрасываю вещи по дому, а вот когда это делали ее обожаемые гости, с половиной из которых она спала, моя жена лишь поощрительно улыбалась, — и, не завязывая пояса, спустился вниз. Вернулся с бутылкой. Судя по всему, Рина действительно ушла. Неделя молчания, это на нее не похоже. И судя по всему, вернется она лишь несколько месяцев спустя. За своей долей дома. Проще говоря, за деньгами. Которых у меня, кстати, не очень много. Я впервые подумал, что пожелай она развода, то я останусь раздетым. Прямо как сейчас. Следовало подумать об этом.
Я выпил из горлышка и едва не упал. Меня толкнула, проносясь мимо, Люба. Споткнувшись, она буквально выпала за порог дома и, оглянувшись на меня искаженным лицом, рванула к гаражу. От удивления я даже забежал наверх проверить, не случилось ли чего там? Ничего особенного. Обычный для нашего дома пейзаж. Смятые простыни в крови и беспорядок в комнате.
Я выбежал во двор, запахнув халат. Люба сидела в машине и пыталась ее завести. Полуодетая, она выглядела безумной.
— Какого черта? — спросил я ее пораженно.
— Я уезжаю, — сказала она, пытаясь закрыть окно.
— В чем дело? — сказал я, сунув в щель бутылку.
Крепкая четырехгранная бутыль не оставляла ей ни одного шанса.
— Отойди от машины, — сказала она. — Я точно знаю, что ты сегодня должен меня убить.
— Успокойся, сумасшедшая, — прошипел я. — Сейчас я выну бутылк, и ты уедешь, какие, к черту, проблемы?
Она немного успокоилась, хоть и глядела чуть в сторону. Я оглянулся. Тучи достигли нашего городка. Лес тонул в темноте. Ветер даже пару раз подбросил теннисные мячики на соседском дворе. Ярко-зеленая обычно трава выглядела болотом. Да, газон соседки был словно болото, темное, опасное и непроходимое. Свет творит чудеса, вспомнил я разглагольствования какого-то пьяного ублюдка, которого Рина притащила в дом, художника, что ли. Не уверен. Знакомым Рины необязательно было быть писателями или художниками, чтобы нахально разглагольствовать о литературе или живописи. Напыщенные кретины были теоретиками. Так что он мог и не быть художником.
Точно я знал лишь одно, этот урод переспал с Риной.
Вернее, она его поимела. Пока я обжимался с Любой, чей муж воображал себя на свинг-вечеринке с двумя какими-то тетками из курортного поселка по соседству с городком. Кажется, это было позапрошлое лето. Лицо Любы потемнело, и я понял, что тень от туч достигла и нашего дома.
— Зайди в дом, — сказал я.
— Нет, говори тут, — сказала она.
Я оглянулся еще раз. Показалось мне, или что-то белое на самом деле мелькнуло в уголке моего глаза? От давления скачут не только мысли, но еще и пятна в глазах. Люба с трудом сглотнула.
— Успокойся и оденься в доме, — сказал я. — А потом уезжай, если уж у тебя приступ паники. Просто обещай мне, что никому не скажешь.
— Мне страшно, — сказала она.
— Я пальцем тебя не трону, идиотка, — сказал я.
— Мне за тебя страшно, — сказала она.
— Я разберусь со своими проблемами, — сказал я.
— Ладно, — сказала она, не двигаясь.
— Ладно, — сказал я, — езжай так.
Вынул бутылку — она не стала закрывать окно больше — и отошел. Она улыбнулась мне слабо и повернула ключи. Автомобиль не заводился. И после трех-четырех раз не завелся. Люба паниковала. Ее черные растрепанные волосы, покрытое пятнами после секса лицо, сумасшедшие глаза... Я подумал, что она похожа на Медузу, которая взглянула сама на себя и не в состоянии оторвать взгляда. Прогрессирующий ужас. На секунду наши взгляды пересеклись, и она выскочила из машины, бросившись в дом. Я с показным вздохом — на случай, если каким-то чудом кто-то еще из соседей остался в городке, — глянул в небо и покачал головой. Раз уж это увидят, то мне хотелось, чтобы все это выглядело как легкая ссора любовников.
Интересно, почему все-таки у нее не завелась машина?
Я похлопал автомобиль по капоту — теплый, как Любина задница, — и пошел в дом. На ступенях еще раз картинно застыл с демонстративно укоризненной улыбкой и открыл дверь. В прихожей ее не было, и в комнатах тоже. Я спустился в подвал и увидел, что она лежит там у ступенек, сжав голову руками.
— Ладно, чтоб тебя черти побрали, — сказал я. — Сейчас я одеваюсь и отвожу тебя в город.
Она молчала. Я спустился, чуть откинувшись назад — ступеньки у нас крутые, — и потрогал ее за плечо. Если она, ринувшись с испугу в подвал, сломала себе шею, это окажется самым идиотским и невероятным повороом событий, — подумал я.
Так оно и случилось.

19

Даже и сейчас, когда Рины нет рядом со мной, когда я испытываю к ней лишь отвращение, ненависть, страх и злобу, я признаю — мне все равно не хватает ее. С уходом Рины на мне появилась громадная воронка.
И я не знаю, чем смогу заполнить ее.
Я не то чтобы не любил ее. Напротив. Я был глубоко, безнадежно и отчаянно влюблен в свою жену. Проблема была в том, что эта Рина — второй половины нашего замужества — ничего общего с настоящей Риной не имела. В нее словно бесы вселились. Наивысшее удовольствие она находила лишь в том, чтобы унизить меня как-нибудь поизысканнее. Ей нравилось мучить меня, как ее котам — мышей, которых я приносил из подвала. Но сами эти твари до того, чтобы отловить себе мышь, не опускались, о нет. Я же был настолько привязан к Рине, что мог терпеть бесконечно долго. Это лишь укрепляло ее в уверенности, что я бесхребетный. Выпив, она любила усесться в гостиной и, глядя на реку, начинала вести свою партию, безошибочно, уверенно. Она могла бы вести ее молча, будь мы вдвоем, потому что я знал все, что она скажет, от первого до последнего слова. Но обычно она делала это в присутствии гостей. Те лишь пили, перекидывались растерянными взглядами и улыбочками — если это были свежие гости, — да диву давались. Рина, торжествуя, говорила, и я буквально слышал, что это не ее голос. Это был голос зла. Голос глубокий, идущий от живота, а не груди. Голос — отзвук труб первосвященников и зороастрийцев, хоронивших живых собак в полях ради процветания, голос— крик кельтской жертвы, раздавленной свежевыстроенным кораблем, голос — мольба индейцев, запертых в языческом соборе, что сожгли конкистадоры.
Моя жена была решетом, и она собирала на себя крупицы зла со всего мира.
И орудовал ей, словно решетом, сам Дьявол. И именно Он говорил ей в эти моменты, а моя жена лишь служила ему восторженно и почтительно, склоняя перед ним голову и отираясь у его ног, как у ее — животные Дьявола, кошки.
— Полюбуйтесь-ка на моего мужа, на этого неудачника, — говорила она мужским практически голосом.
— Перестань, — вяло говорил я, улыбкой давая понять гостям, что это лишь алкоголь.
— Перестань-перестань, — передразнивала она. — Взгляните на него. Думает, написал пару книжонок и стал проводником вечности, архангелом Гавриилом, принесшим в этот мир прекрасное, — говорила она.
— Писатель, — бросала она с невыразимым презрением.
— Не практикующий писатель, — гасил я ее подачу, и гости, чуявшие было грозу, облегченно улыбались.
— Ну да, неудачник, которому не хватило мужества драться до конца, — говорила она.
— Какие мы ранимые и нежные, словно девочка, — говорила она. — Мы написали несколько книжек, не стали мировой знаменитостью и решили, что дело не стоит нашего внимания.
— Никто еще не давал понять так изящно своей второй половине, что хотел бы видеть его «звездой», — говорил я.
— Дерьмо все это! — восклицала она. — Выпьем!
— В этом я с тобой полностью согласен, — говорил я.
— Ох, да заткнись ты, — бросала она зло, и лицо ее начинало идти пятнами, и я буквально чувствовал, как зудит от алкоголя ее кожа.
У моей жены была аллергия на спиртное, хоть она обожала выпить. И виноват в этом, конечно же, был я. Так что от очередного стакана, который сначала притуплял боль от болезни, а потом разжигал костер еще сильнее, она вообще сатанела. Ей нельзя было пить. Она тушила пламя керосином. Но Рина плевать хотела на все это. Она пила и была королевой зла.
— По-моему, ты начиталась моих критиков, — все еще пытался шутить я, но она уже шла напрямую.
— Нужно было быть идиотом, — говорила она, — идиотом или закомплексованным девственником, чтобы купиться на такую дешевку, как ты. Даже странно, что десятки дурочек это делают!
— Рина, ты ревнуешь? — смеясь, спрашивал я.
— Я?! — восклицала она уже заплетающимся языком. — Малыш, я никогда не ревную, потому что ревность — это удел слабаков, мне уже позволено владеть тем, что никому не досталось.
— Если ты о моем кошельке, то уж его-то ты точно делишь с налоговыми полицейскими, — говорил я.
— Комик, — говорила она с отвращением и гримасой, в которой едва угадывалась та очаровательная молодая женщина, что когда-то переспала со мной на первом свидании, на которое пришла с книгой в руке.
Интересно, зачем? Рина никогда ничего не читала. Она говорила, что самые интересные книги — это люди. Отдаю ей должное, она умела нас читать. После того, как притаившиеся было гости видели, что до скандала не дошло, то с облегчением допивали свои виски, коньяк, коктейли, пиво, вино и старались побыстрее убраться из дома. Это бесило Рину. Она утверждала, что наши вечеринки не пользуются популярностью из-за меня.
— Ты скучный, нудный мудак, — сказала она как-то, ткнув в меня пальцем. — Ты зануда, который, выпив, становится скучен до отвращения. Мерзкий, тошный святоша, который разгуляться может только на бумаге!!!
И метнула в меня стакан, полный вина.
Может, это меня и спасло. Будь он пустым, то летел бы быстрее и я не успел уклониться. Но те, кто еще ходили к нам в дом, после того случая старались избегать приглашений Рины. Это взбесило ее еще больше. Она произвела полную смену караула. Набрала себе новых друзей и подруг — заманив их статусом мужа-писателя, конечно же, — массу молодых людей. Было среди них и десятка три студентов, с которыми Рина познакомилась, когда ходила на мои лекции. Я был против, но она плевала на мои «против». Она просто стала ездить в город и посещать мои лекции. Молодая еще, красивая, веселая женщина. Она была очаровательна, и мало кто из этих двадцатилетних детей мог устоять от искушения выпить на вечеринке в огромном доме преподавателя у реки, беззаботно повеселиться, заняться сексом с сокурсницей в одной из комнат, а то и на крыше, покурить травы, переспать с потрясающей женой преподавателя...
В общем, Рина, как всегда, поднялась над обстоятельствами.
И уже спустя несколько месяцев после того, как завсегдатаями нашего дома стала молодежь, слухи об отличных приемах Рины вновь поползли по городу. Но Рина, конечно, мстительно и беспощадно лишила доступа тех, кто уже раз изменил своему сеньору. Она могла простить все, кроме предательства. Должно быть, так мстит героин или сам Дьявол. Те же, кого Рина простила, прошли через такой путь унижений, что Каносса в сравнении с ними покажется вам детской прогулкой.
И дом у реки вновь наполнился голосами, музыкой и смехом.
Я, честно говоря, надеялся на то, что это спасет наш брак. Мрачность Рины под напором молодежи отступала, мне казалось, что ее природная меланхолия рассеется и мы заживем беззаботно. На самом деле, думал я, Рина бесится из-за моего прошлого. Она не могла простить мне того, что я не достался ей семнадцатилетним юношей. Она всегда жаждала получить все. И то, что она влюбилась в человека с прошлым, делало ее жизнь невыносимой. Так думал я.
Я гляжу на белый лист бумаги сейчас и думаю, что Рине нужен был именно он.
Так что она присматривалась к моим студентам. Беда была лишь в том, что никто из них не был так хорош, как я. А я был хорош, это она признавала.
— Уж что-что, а дерешь ты как следует, дружок, — говорила она.
— О, как ты дерешь! — восклицала она восторженно, и эхо ее голоса пугало собак за городком.
Компания, веселящаяся во дворе, начинала шуметь лишь громче, а мы перекатывались по крыше, и я благодарил Бога, что она не наклонная. Рина всегда хотела еще и мансарду, но до нее руки у нас не дошли. Зато мы всегда могли побыть на свежем воздухе. Это ей нравилось. И она орала на весь городок.. Никогда не стеснялась. Даже если у нас были гости и мы делали это потому, что она распалилась и не успела добраться до кого-то из них.
— Аа-а-а, — говорила она.
— А-А-А-А-А, — подбавлял я жару.
После, потные, под шуточки гостей, которые пускались во все тяжкие, кто на что горазд — благо размеры дома и участка позволяли, — мы спускались, и Рина вскакивала на стул у жаровни. Она была прекрасна, я знаю, и в нее были влюблены почти все мои студенты. Возможно, это сделало бы ее счастливой. К сожалению, были еще и студентки. Многие из них, по ее мнению, были влюблены в меня. Это отравляло ее упоение жизнью. В один вечер, когда мы даже закрывать дверь на крышу не стали и две парочки присоединились к нам, она встала, голая, на самый край и закричала этим своим утробным голосом:
— Воды реки, о воды реки, придите, воды реки...
Снизу, во дворе, смеялись. За нашими спинами еще возились парочки. К счастью, завтра был рабочий день, и городок уже спал. Мы могли позволить себе все, что хотели: от гладиаторской битвы и изнасилования до массовой резни и поджога какой-нибудь деревушки. Рина помчалась голая к реке, кто-то побежал за ней, и люди стали, смеясь и задыхаясь, сбрасывать с себя одежду и бросаться в реку. Они исчезали и появлялись на ее поверхности в свете луны, словно большие играющие рыбы.
От страха я даже протрезвел.
Мне доводилось плавать почти десять лет — плавать серьезно, и еще два года я провел на флоте военным ныряльщиком, — и я знал, как опасна река. Так что мне пришлось, выкрикивая имена проказников, выманивать их из воды. Кого просьбами, кого угрозами, а кого — просто вытаскивать. Днестр испещрен водоворотами, как больной оспой — метинами, и я здорово испугался. К счастью, вся эта орава забежала в воду со стороны пляжа, и всем хватило мозгов оставаться на мелководье. Всем, кроме одного.
Моей жены.
Ее голова торчала уже посреди реки, и я, не раздумывая, нырнул с мелководья вперед. Расстояние до Рины было небольшое, но потребовались усилия, чтобы преодолеть его: течение реки в этом месте особенно быстро. Я, мощно дельфиня, поднялся из воды почти по пояс, чтобы не упускать Рину из поля зрения.
Увиденное потрясло меня.
Рина лежала посреди реки, прекрасная, обнаженная, и ее волосы оплетали тело, словно тонкие — о, толщиной с волос, не больше, — змеи. Они шевелились в такт воде. Лицо ее — прикрытое тонкой пленкой воды — было безмятежно, глаза закрыты. Она была похожа на богиню вод. Она и есть богиня вод, подумал я. И едва не повернул назад, потому что тревожить богиню показалось мне кощунством. А женщина посреди реки была не Риной, нет.
Я обернулся было уже и поплыл обратно, как вдруг сильный всплеск рядом привел меня в чувство. Это приплыл еще кто-то. Я рванул вперед, к Рине, и успел, погрузившись на корпус, поймать ее тело, уходящее в темное дно реки. Рядом со своей я увидел еще одну руку. Такую белую, что чуть было не спутал ее с брюхом рыбы. А потом мы выдернули тело Рины на поверхность и отбуксировали его к берегу. Оказалось, нас снесло вниз почти на полкилометра, и мы слышали голоса тех, кто пошел по течению искать нас. Только тогда я взглянул на человека, который спас Дьявола вместе со мной. Тоненькая блондинка с большой красивой грудью, плоскими мальчишескими ягодицами, редкими волосами и улыбкой голливудской актрисы Скарлет Йохансон. Я узнал в ней одну из студенток своего курса. Мы привели в чувство Рину, не успевшую наглотаться воды, уложили ее на песок и стали ждать помощи. Я все не мог заставить себя отвести взгляд от груди девушки. Попросту пялился. Она видела это, но улыбалась мне.
Так в нашу жизнь вплыла Юля.


20

Наш с Юлей роман начался до того, как мы встретились.
Я почувствовал приближение женщины, которая станет моей.
Я не могу даже сказать, что это была любовь с первого взгляда. Ведь еще до того, как взглянуть на нее, я уже ощутил в водах реки что-то похожее на сладкую судорогу тонущего. Мне, как и всякому пловцу, доводилось тонуть. И я знаю, как это сладко. Разноцветные видения проносятся в ваших глазах с пузырьками воздуха, и вы отплываете в воды Океана покоя и вечной любви, отплываете смирившимся и утешенным.
Может, это богиня вод насылает видения тем, кто идет к ней, чтобы человек не цеплялся за свою земную — во всех ее смыслах — жизнь?
Не знаю. Я помню лишь, что, когда тонул, странное оцепенение нападало на меня, и, любуясь калейдоскопами глаз, я уходил на дно. Всякий раз меня спасали. Спас я и Рину, хоть здорово потом и жалел об этом. Но тогда я еще слишком любил ее, чтобы дать вот просто так уйти, уплыть от меня по течению Днестра в мрачные, таинственные плавни лиманов, а оттуда — в кораллы Средиземного моря, вечно колышущиеся кораллы, словно волосы, волосы тонущих женщин, навсегда застрявших в трюмах погибших кораблей. И вдвойне издевкой судьбы выглядит то, что именно в тот момент, когда я спас Рину, которую еще любил, и начался крах нашего брака.
Первую трещину звали Юлия.
Я даже не взглянул толком в ее лицо в тот вечер. Мне было на что посмотреть в ту ночь, когда мы стояли над Риной, постанывающей в песке, в ожидании, когда нас найдет кто-то из компании, веселившейся в доме. В ту ночь волосы Рины пропахли тиной и страхом всех утопленников реки. Она лежала в беспамятстве, и я даже начал беспокоиться, не закончится ли дело асфиксией, или как она, эта штука, называется? Кислород не поступает в мозг долгое время, вы успеваете спасти человека, но сознание его уже мертво. Кажется, на циничном медицинском жаргоне таких называют овощами? Я, встревоженный, присел над женой и похлопал ее по щекам.
Девушка, имени которой я тогда еще не знал, присела на корточки рядом со мной. И я не смог заставить себя посмотреть куда-то, кроме ее щели, прикрытой полоской плавок. Интересно, бреется ли она, подумал я жадно. Уставший, я тем не менее хотел женщину. На секс с Риной в эту ночь рассчитывать не приходилось, знал я.
— Нужно растереть ее лицо, — сказала девушка.
— Спасибо, — сказал я, — не понимаю, какого черта она полезла в воду, если бы не вы...
— Вы отлично справились, — сказала она и принялась растирать щеки Рины, отчего жена застонала.
— Вы вдохновили меня, — сказал я.
— Вот как? — сказала она и, перейдя на руки Рины, посмотрела мне в глаза.
— Да, — сказал я и слегка кивнул, потому что больше мне нечего было сказать.
Она, улыбаясь, похлопала по щекам Рины. Жена застонала, и ее стошнило несколько раз подряд, сначала зеленым, потом слегка розоватой водой. Я видел, потому что луна светила ярко. Бедняжку выворачивало так, что ей пришлось глубоко дышать, чтобы успокоиться.
— Где это мы, черт побери, — сказала она.
— С вами все в порядке, ваш муж спас вас, пока вы тонули, — сказала девушка.
— А ты, черт возьми, кто такая? — спросила Рина.
— Меня зовут Юля, — сказала она.
Так мы узнали ее имя. Рина посмотрела на нее мутным взглядом и, опираясь на мою руку, села.
— А меня зовут Рина, — сказала она, — этого же мужественного героя в плавках Владимир. Мы супруги.
— Я знаю, — приветливо улыбнулась нам Юля.
— Юля помогла мне вытащить тебя из воды, — сказал я. — Ты уже уходила ко дну, и мы могли потерять тебя из виду, вода в реке темная, — сказал я.
— Необязательно расписывать мне трудности, с которыми ты столкнулся, исполняя свой человеческий долг в отношении ближнего своего, — сказала Рина, и я понял, что она оправилась.
— Он действительно выхватил вас в последний момент, — сказала девушка.
Рина глянула на нее подозрительно. Но по лицу Юли нельзя было сказать, что она хотела нанести удар. Она просто констатировала факт. Рина, подумав долю секунды, кивнула.
— Спасибо, милый, — сказала она тем своим голосом, от которого мои легкие, сердце и грудная клетка становились комком мягкого масла, и я мог поползти к ней на край света по-собачьи, — о, спасибо... Не знаю, что на меня нашло.
— Свет луны, — сказал я, и мы увидели, что на нас и в самом деле упал лунный свет, в котором мы выглядели странной композицией из серебристых фигур.
— И вам спасибо, — сказала Рина.
— Пожалуйста, — просто сказала Юля.
Она вообще оказалась немногословна и спокойна.
Это поразило меня. Мало кому удавалось оставаться спокойным в присутствии Рины. Эта женщина — катализатор всего того дерьма, которое таилось в вас, как сероводород в Черном море — под толщей воды и песка. Стоило вам оказаться поблизости от Рины, как дьявольские пласты вас начинали сходиться и сталкиваться, словно материки на жидкой магме. Наружу вырывались огонь и камни. Любая другая женщина сейчас бы или мастурбировала, или, сойдя с ума, вырывала себе матку, чтобы принести ее в зубах на вершину жертвенной пирамиды, или, рыдая, пыталась бы утопиться. О, Рина сводила женщин с ума по-особенному, не так, как мужчин. Но Юля была нечувствительна к волнам удушливой злости, которые источала Рина.
Роза, ад источающая. Вот кто моя жена, и вы чувствовали это, приблизившись к ней на расстояние вытянутой руки. Это пугало, волновало, тревожило, на худой конец, озадачивало. Но Юле было все равно. Она источала — словно в ответ — лишь доброжелательный, спокойный интерес. Словно ботаник, склонившийся над редким видом ядовитого цветка, она смотрела на Рину с интересом и без страха. Добавьте к этому, что она была молода, очень молода, и вы поймете, в какой тупик зашла Рина, пытаясь понять, что именно она видит в этой красивой и умной — вот еще одно дьявольской сочетание — блондинке.
Все это — я видел — так озадачило Рину, что она отложила решение проблемы по имени «Юлия» на потом.
— Обязательно приезжайте к нам на следующую вечеринку, — сказала моя жена Юле.
— Я приеду, — сказала та.
Рина встала, пошатываясь, и обняла меня за плечи. Юля смотрела на нас блестящими в свете луны глазами. Мы оба пялились на ее стройные ноги. Голоса были слышны все ближе.
— Давайте пойдем им навстречу, — сказала Рина.
Она встала между мной и Юлей, — чтобы мы поддерживали ее, ну, и чтобы разбить связку, — и мы, поддерживая Рину, пошли. Внезапно она остановилась.
— Но я-то голая, — сказала она, — а вы в купальниках.
Юля взглянула не нее с интересом.
— Вы хотите, чтобы я разделась? — спросила она.
— Я хочу, чтобы вы оба разделись, — сказала капризно Рина, приходившая в себя на глазах.
Так свежее мясо, которое вы ткнули пальцем, на глазах у вас наливается соком, и вмятина исчезает, словно в обратной замедленной съемке. Воистину, подумал я, даже смерть бессильна над моей сумасшедшей, проклятой, ненавистной, обожаемой сукой-женой.
Время показало, как я ошибался. Но тогда Рина приходила в себя так быстро, что я бы диву давался, не будь я ее супруг с пятилетним стажем. Юля, нисколько не удивившись, развязала шнурок верхней части купальника. И сняла его. У нее были красивые — тяжелые, чуть продолговатые, с большими розовыми сосками, которые в свете луны выглядели посеребренными, — груди. Тяжесть их стремилась вниз, они не были раздуты вширь, как дурно сделанные протезы, которыми надувают своих пациенток пластические хирурги. Но грудной клетки они касались лишь там, откуда росли. У нее была красивая, не обвисшая грудь третьего размера. Не могу сказать, что я определил его на глаз. Я просто не удержался — с ней у меня не получалось этого делать с самого начала — и спросил, каков он.
— Третьего, — сказала она.
Если Рину это и взбесило, она не показала виду. У нее тоже была красивая грудь, крепкая, как молодые яблоки, но небольшая. Я не раз говорил ей, что люблю ее и ее грудь, и она знала, что это так. Но какое значение имеет, верите ли вы в бога-императора или нет, если вас все равно внесли в проскрипции, чтобы отдать на растерзание львам? Рина плевала на то, люблю я ее или нет. Рина хотела моей крови и моих кишок, чтобы слепить из них Босховы фигуры своего наступающего безумия. Она жаждала вырвать мои ребра, чтобы, натянув меж ними мою кожу, сделать лук и стрелять из него золотыми стрелами Аполлона во все, что она увидит, сидя на облаках. Из моего члена она жаждала вырезать прекрасную золоченую флейту и сыграть на ней те грустные песни, что насвистывал Пан, свергнутый с пьедестала богов христианами. Моим мясом она мечтала набить свои походные сумки, после чего — отправиться на покорение неизведанных земель, где черви танцуют на ложах гробов.
Сидя на этих гробах, я возвращаюсь в ту ночь.
Мы красовались тремя серебристыми фигурами на черном песке в ту ночь, и мы светились, словно призраки мертвых.
После Юля сняла плавки, и я увидел, что она не подбривается. Но волосы у нее и там были редкими и — как у всех натуральных блондинок — практически незаметными. Глядя ей в промежность, я снял плавки. Она глядела на меня с улыбкой средиземноморского бога, аттического Аполлона. Уголки губ слегка подняты, голова чуть задрана назад. В ее взгляде я распознал торжество, радость, отсутствие какой-либо рефлексии, спокойствие и беспримесное любопытство к жизни.
Юля казалась моложе нас с Риной на три тысячи лет.

21

— Почему мы не разведемся, — сказал я уже ночью, когда часть гостей улеглась спать по комнатам, а другая отправилась обратно в город, распугивая живность в лесу воплями и визгом шин.
— Ответь мне, — сказала она, сидя на подоконнике, завернувшись в плед.
Я пытался понять — смежив нестерпимо болевшие глаза — осталась эта девушка у нас дома или уехала обратно в город. Выяснить сразу мне бы не удалось при Рине. Так что, когда мы привели жену домой, под приветственные возгласы и здравицы гуляк, я просто кивнул ей с легкой улыбкой и повел жену в дом. А девушку потерял из виду.
— Все пытаешься понять, где она? — сказала Рина.
— О чем ты? — спокойно удивился я.
В этот момент я и правда верил, что мне безразлична Юля. Рину можно было обмануть, только если ты начинал верить в ложь, начинал за секунду до того, как сказать ее. Если бы Рина решила стать моим агентом, я бы добился успеха на подмостках. Она отшлифовала во мне актера лучше любого театрального училища. Так что я и правда подумал: какая еще девушка? Рина глянула на меня с подозрением, но уже чуть менее враждебно.
— Почему мы не разводимся? — сказал я.
— Перекладываешь ответственность на меня? — сказала она.
— Пытаюсь понять, — сказал я.
— Ну, попробуй, — сказала она спокойно, и я впервые за несколько лет увидел, что моя жена не хочет меня уязвить и действительно предлагает мне попробовать ответить на вопрос, вставший перед нами обоими.
— Деньги, — сказал я.
— Немаловажно, — согласилась она. — Но и порознь мы с голода не умрем.
Это было правдой. Дом у реки мы бы себе уже не смогли позволить, но на две приличные квартиры в городе нам бы хватило. Детей мы не родили. Она не работала, но у нее была куча богатых друзей, и некоторые из них часто ссужали ей деньги без процентов на долгие сроки. Она никогда не возвращала. Предоставляла это мне. Но я знал, что, разойдись мы, она уже завтра же сломит еще кого-нибудь. Деньги не были для нее проблемой.
— Ты меня любишь, — сказал я.
Она пожала плечами. Мы оба знали, что наша любовь давно уже не имеет никакого значения. Подул ветер, и тополя зашумели листвой. Нет ничего красивее, чем звук тополя. По иронии судьбы, это дерево причиняло Рине массу неудобств, она ведь аллергик.
Тополя, которые мы могли спилить, спилили. Но за городком стояла роща вековых тополей, и до них добраться у нас не получилось. И слава богу, добавлял я про себя иногда. Мне нравилось, как звучат тополя.
— Красиво, правда? — сказала Рина. — Я о тополях. Видишь, я в состоянии оценить врага.
— Ты хочешь сказать, что я тебе враг? — сказал я.
— Ты для этого чересчур слаб, милый, — сказала она, — пороху тебе не хватает на то, чтобы быть по-настоящему жестким.
— Зато ты отдуваешься за двоих, — сказал я.
— Верно, — сказала она задумчиво и спросила: — Тяжело тебе приходится?
— Я все еще здесь, — сказал я.
Глаза у нее были словно у сытой кошки. Все еще опасные, но ленивые, с поволокой. На минуту мне даже показалось, что я вижу перед собой Рину пятилетней давности. В чем причина того, что все мои женщины становятся прямой себе противоположностью после нескольких лет брака, подумал я. И еще — интересно, произойдет ли это и с Юлей?
Так я впервые подумал о том, что мы могли бы жить вместе.
Рина, словно что-то почувствовав, шевельнулась. Наваждение ушло, я снова видел перед собой жену. Дерзкую, жесткую, сволочную, слишком вросшую в меня, чтобы я мог уйти от нее. Как ноготь, вросший в палец ноги. Вырезать такие приходится хирургам.
— Знаешь, какую ошибку допускают те, кто видят в статуях богов истуканов и идолов? — сказала Рина. — Ну, ранние христиане, например?
— Нет, — сказал я.
— Им кажется, что это резные идолы, — сказала она, — просто резные идолы. Но ведь духи могущественны, но не обладают формой. Статуя бога — это его тело. Тело, которое делали, чтобы дух снизошел в форму и принял ее. Без тела, в которое он мог бы войти, дух беспомощен, он скитается по миру, он ужасен в гневе, но не может ничего сделать, пока у него нет рук, нет ног, нет тела. Когда дух находит тело, он вступает в отношения с нашим миром, и он может здесь все.
— Напоминает теорию о вселении бесов, — сказал я.
— А бесы, милый, и есть боги, — сказала она.
И бесовски подмигнула.
Я пожал плечами и, зная, что до рассвета осталось каких-то полчаса и ложиться спать не имеет никакого смысла — предстояло выпроваживать старых, поить, развлекать и принимать новых гостей, — выпил прямо из горлышка. Подержал во рту напиток и понял, что это коньяк. Это значило, что скоро начнет болеть голова. Я глотнул еще. Боль в голове не дает мне напиться, поэтому, если нужно пить много и долго, я предпочитаю коньяк. Рина глянула на меня с досадой.
— Не пей, — приказала она.
— Почему? — сказал я.
— Выпив, ты становишься мерзким, тошнотворно пассивным, скучным мудаком, — сказала она.
— Проще говоря, не впадаю в истерики, как ты, — сказал я.
— Пусть даже так, будь ты проклят! — ударила она кулаком по окну.
— Рина, — сказал я. — Я не собираюсь спать с тобой сейчас.
— Не очень-то и хотелось, — сказала она.
Но мы знали, что хотелось. Рину задело, что я оказался не так слеп, как обычно, и она завелась.
— Всю эту историю про духов я рассказала тебе, чтобы объяснить, почему мы до сих пор вместе, — сказала она зло, и я почувствовал запах гнили и тины, исходящий из ее рта, запах сетей, пролежавших на дне омута годы.
— Считай, что я ее не понял, — сказал я.
— Ну, так я растолкую тебе ее до конца, — сказала она. — Считай, что я дух, милый.
— Хорошее тело он себе выбрал, — сказал я, улыбнувшись, и снова выпил, назло.
— Твоё. Я говорю о твоем теле, милый, — сказала она.
Только тогда я наконец понял.


22

Следующую неделю мы с Риной провели в аду.
При этом Рина не устраивала ничего необычного. Она просто прибавила оборотов к тому ежедневному верчению круга, на котором возникали — словно сырые глиняные горшки — демоны нашего городка и нашего союза, пропахшего гнилой менструальной кровью. Мне казалось в ту неделю, что моя жена — ловкая буддийская обезьянка, взобравшаяся на шест мироздания и крутящая на нем это самое гончарное колесо. На нем появлялись и лопались наши гнев и недоумение, ненависть и подозрительность, мириады миражей, которые мы с Риной пережили и, сохранив, пустили жить в нашу спальню. Некоторые из них прятались под кроватью, там, где сейчас собралась лужица крови. Кровать все сочилась ей — до тех пор даже, пока я не покинул дом, а ведь произошло это спустя неделю после описываемых мной событий. Только тогда я понял, что кровать и кровь, капающая из нее — сколько ни меняй простыни и матрацы, — не фокус и не законы физики. И не упущенные детали. Это проклятие. Точно такое же, каким стала для меня невыносимая Рина в ту неделю, когда мы ждали Юлю.
А мы ждали ее оба и знали это.
Мы были как два вампира, битых, израненных, каждый из которых мечтал о юной невесте в белом платье из фильма о Дракуле. Каждый жаждал спасти себя новизной, чистотой. Каждый жаждал урвать этот сладкий кусок себе и не поделиться. Мне представлялось, что веснушки на ее коже — а я знал, что они есть, потому что нашел тайком от Рины фото Юли в социальных сетях и уверен, что моя жена поступила так же, — станут той пемзой, что сотрет с моей кожи серый ужас прожитой с Риной жизни. Я был словно граф Дракула, который, стоя во фраке на краю своих печальных владений, ожидает появления юной прекрасной девушки, которая снимет чары. Дарует покой. Капнет прохладной родниковой водой прямо на лоб, и кожа моя зашипит, и я рассыплюсь в прах, и ядовитый дым от моих костей не достигнет обоняния моей возлюбленной, а душа полетит прямо к богу. О, «Дракула» Стокера. Паршивый дешевенький ужастик, он тем не менее отразил полную сущность страдающего одиночества вампира.
Это я вам как бывший муж кровопийцы говорю.


23

В следующий раз я увидел Юлю на вечеринке в нашем доме.
Красивое лицо с волосами, собранными в хвост и разделенными наверху пробором, виднелось где-то в куче темного и не очень мяса. Это моя женушка дала сигнал собравшимся к свальному греху. Дом был полон мяса. Это напоминало картины, так живо описанные современниками Тимура. Хромца, оставлявшего за собой пирамиды отрубленных голов, разбросанных рук и ног.
Юля стояла у стенки, к ней пристроилась парочка спортсменов из университетской сборной по регби. Мы не очень любили их, но Рина предпочитала разбавлять их накачанными торсами интеллектуальные сливки города, которые я — не без оснований — считал пеной.
— Меня от их шарфиков, кепочек и впалой груди тошнит. Уродливые художники, поэтишки, университетские преподаватели, — брезгливо говорила она. — Писателишки...
Я со смехом поднимал руки, показывая, что сдаюсь. Да и был согласен с Риной в этом. Вечеринка свинга с участием одних лишь интеллектуалов это, знаете, ожившая картина Босха. Почему-то все они брезгуют своими телами, ну, или считают настолько ценным то, что у них в голове, что на мышцы плевать хотели. Я таким никогда не был.
— Мое тело равно моему литературному дару, — говорил я на таких вечеринках, войдя в удар из-за поощрительной улыбки моей жены. — Более того, тело оказалось даже долговечнее.
…Юля повернула голову и улыбнулась мне приветливо и без тени смущения. Она была такой красивой и хрупкой, что все это напоминало бы изнасилование, не греми весь этот дом стонами, кряхтением, шлепками и прочей музыкой оргии. Насколько я знал, Рина предупредила Юлю, что это будет очень свободная вечеринка. Спортсмены работали технично и напористо, но, конечно, им не хватало чувства. Я звякнул бутылкой о край стакана и изобразил смущение и легкую жалость. Этого оказалось достаточно. Один из кавалеров глянул на меня с жадностью.
— Детка, — похлопал он Юлю по спине — может, отвлечемся и погрешим по-настоящему, хо-хо?
Парни отправились на диван пить. Судя по легкости, это был уже не первый круг. Так оно и оказалось — когда Юля вставала, перевернувшись на спину, я увидел ее срамные губы, и они выглядели припухшими. Мы стояли, улыбаясь друг другу, и я понял, что она достает мне макушкой до носа. Юля смотрела выжидательно. Я постарался уловить в грохоте оргазменного концерта нотку своей жены. Кажется, она кричала в комнате под крышей. Мы с Юлей глянули друг на друга еще раз, и я понял, что мы улыбаемся каждый раз, когда наши взгляды встречаются.
— Не помню даже, когда со мной последний раз такое было, — сказал я.
Она кивнула, и я понял, что она поняла меня, хоть я начал со второй половины фразы. Мы взялись за руки и поднялись на второй этаж, где я втолкнул ее в комнату за лестницей. Я заметил, что она шла почему-то на носках. Юля так и не оделась, а у меня на бедрах было полотенце.
— Извините, что отвлек, — сказал я, чтобы хоть что-то сказать.
— Признаться честно, это было ужасно, — сказала она, — я на минуту почувствовала себя мячом для регби.
Я рассмеялся. Она стояла у окна и молча глядела на меня. Ее абсолютно не смущали паузы. Меня же трясло от них, как самолет от воздушных ям.
— А мне показалось, что некоторое удовольствие вы испытали, — сказал я, — ну, пусть и не большее, чем мяч.
Юля слегка пожала плечами. Ей нечего было сказать, и она ничего не сказала. Невероятно. Я вдохнул было воздуха, чтобы еще что-нибудь сказать, но Юля вдруг положила мне на губы палец.
— Если вы не хотите, чтобы сюда вошла ваша жена, — сказала она шепотом, — вам нужно молчать.
— Почему вы решили, что я не хочу ее видеть здесь... — почему-то прошептал я, а она пальцами раздвинула узел на полотенце, и оно упало между нами.
— Это может вызвать ревность, — сказала она.
— На оргии? — сказал я насмешливо, хотя сердце мое и жилка на шее бились так, что у меня болело горло.
— Оргия — это способ победить ревность, — сказала она, лаская меня. — Никчемный способ.
Юля прильнула ко мне, и я подумал, какая она красивая. Она слегка поцарапала мне грудь ногтями — скорее пощекотала, — и я вспомнил, что такое нежность.
— Уверяю вас, — сказал я осипшим голосом.
— Моя жена давно уже меня не ревнует, — сказал я. — И дело даже не в том, что мы лишены предрассудков. Просто она давно меня не любит. А где нет любви, нет и ревности.
Она лианой поднималась по мне, как по мощному еще дереву.
Мы поцеловали друг друга в губы.
Долго. Так долго, как только целуются впервые влюбившиеся школьники. Потом Юля села на подоконник и притянула меня к себе. Прильнула к груди.
…...........................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................


24

Когда Рина добралась до нас, все кончилось.
Мы с Юлей дали друг другу клятву вечной любви и любили, как дети. Мы уже так любили друг друга, что стали ангелами. Наши головы светились — пусть моя и красным пламенем, — и птицы и звери разговаривали с нами человеческим голосами. Океан улыбался нам через сотни километров суши, небеса ласково гладили вспотевшие тела нежным восточным ветерком, рудокопы из преисподней присылали драгоценные каменья вместо сгустков боли проклятых грешников.
Только после того, как мы, счастливые, свалились на пол у окна, я заметил, что Юля не была полностью раздета.
На ее левой руке блестела золотая цепь — чуть толще обычной цепочки, но тоньше браслета. Погладив ее по ноге, я обнаружил такую же цепь на щиколотке. И хоть лето было уже в разгаре, я понял, что два золотых браслета опадали на ее кожу осенними листьями. Юля протянула мне руку с длинными пальцами, и я поцеловал безымянный, представив на нем золотое кольцо. Юля смотрела на меня с немым вопросом. Что я мог сказать.
Этот секс оказался самым простым в моей жизни и самым лучшим.
Она умела все, но добрую половину из этого она позволяла вам делать. А сама лишь любила вас и ваше тело. Я подумал, что справлюсь с этим.
— Выходи за меня замуж, — сказал я.
Она рассмеялась. Мы полежали еще немного вместе. Она не знала изысков, а когда ей доводилось подпасть под них, лишь сносила их со стоической улыбкой. Она не хотела разнообразия, не хотела феерии.
Все, что она хотела, — меня.
И я подумал, что впервые за много лет женщина хочет меня лишь потому, что хочет меня.
Она не хотела провернуть невероятный кульбит и потешить ярость своей похоти, как Рина. Не изгоняла из себя демонов, вооружившись моим фаллосом, словно метлой, которую окунают в бочки со святой водой, как делала Люба. Не искала моего расположения, как кое-кто из особо развращенных студенток курса. Не жаждала отблесков сомнительной писательской славы, как моя первая жена.
Юля просто хотела заниматься со мной любовью.
Откинулась назад, чуть закусив губу, и стала глядеть на меня. Делать это молча было непривычно. Рина отдавалась, как королева оргазмов и прима порнографического театра. Она приучила меня говорить ей на ухо словечки самого широкого спектра: от грязных ругательств до ласковых шепотков. Мы с Риной смахивали на кита и чайку. Я потрескивал, пощелкивал и посвистывал, а она резко и громко кричала. Как раз один такой крик я услышал в доме. Это значило, что Рина закончила. Для нас с Юлей это не имело никакого значения. Она взяла меня за голову и стала целовать в губы. Это было так... непривычно. Меня давно уже никто не целовал. Я отвечал Юле все более страстно, и наверху мы были девственниками, хотя нижние наши части работали неумолимо и жестко. Святость окружала нас, и я почувствовал, как что-то мокрое и благоухающее пролилось на мою голову, отчего под куполом церкви, в которую превратился наш дом, запели сотни тысяч певчих и возник на минуту образ священника с громовым голосом, благословившим нас. Благодать пролилась на меня, как воды Бога.
Я открыл глаза и увидел, что это ее слезы. Она плакала.
— Что-то не так? — сказал я.
— Все так, — сказала она. — Именно потому, что все так.
Я улыбнулся и приналег. Она отвечала. И как. Словно шеренга хорошо обученных солдат. Быстро, четко, слаженно. Я буквально почувствовал, как мы приподнялись над землей на полметра. Словно йоги во время многомесячных медитаций. Мы освободились от закона земного притяжения. Головы наши лежали на подушке, но тела летали. Два Феникса с драгоценными каменьями в головах, вот кто мы с ней, подумал я. И только тяжесть камней не дает нам взлететь и с головами.
— Только не в меня, — сказала она.
— Я могу долго, — сказал я.
— Посмотрим, — сказала она.
Мы посмотрели, и я оказался прав. Больше мы тишины не нарушали. Если бы в эту минуту в комнату зашла Рина, она бы все поняла, и разразилась буря. Но что-то — покров тайны, покров ангела, прикрывшего невидимым платьем влюбленных, — сделало нас невидимками. И о нас, что само по себе невероятно, забыли все. Включая Рину, которая прохаживалась по дому, подбадривая гостей хриплыми криками и поощрительным смехом. Когда она умолкала, возня и крики становились громче, из чего я делал вывод, что Рина присоединилась к очередной куче тел. А я в это время любил прекрасную юную блондинку. Как все это не похоже на деревни Апдайка.
Впрочем, он-то писал о свинге, а не об оргиях.
И что должно было случиться, чтобы два человека на оргии прятались ради того, чтобы заняться любовью?
Я бросился в последнюю атаку. Под конец почувствовал в теле такую легкость, что запросто удерживал на одних лишь руках и себя, и девушку, объявшую меня внизу. Вечность спустя я осторожно отцепил ее от себя, и мы упали на бок, счастливые. Я все не мог насмотреться на нее.
— Я люблю тебя, — сказал я.
— Я люблю тебя, — сказала она.


25

Мы с Юлей были так счастливы, что пустили к себе Рину.
Так римлянин, открывший для себя Христа, другими глазами смотрел на варвара, пирующего на развалинах виллы. Мы пустили Рину пировать посреди нас. Она, с бутылкой шампанского в одной руке и виски в другой, слегка пошатывалась, но мыслила трезво и ясно. Я понял, что мне придется пить, и Юля поняла это тоже, — только если я буду вести себя как обычно, Рина ничего не заподозрит. К тому же, как я упоминал, мы уже любили, и чувство хранило нас. Два мученика, с любовью глядящие друг на друга на арене цирка со львами. И, как львам и полагается, Рина откликнулась на невнятные призывы странного бога этих мучеников и, зевнув на нас дурным запахом своего нутра, стала обнюхивать углы.
— А вот и вы, — сказала она, еще раздумывая, начать ли атаку или предаться блуду.
Я встал и вынул у нее из руки бутылку, отпил из которой прямо из горлышка. Рина не обращала на это никакого внимания, она лишь смотрела на Юлю. Потом подошла к ней, взяла за руку и, улыбнувшись, поцеловала в ладонь.
Юля прерывисто вздохнула.
Мне следовало насторожиться. Моя жена умела очаровывать и влюблять. Но я лишь любовался нами тремя. Кожа Рины — шоколадная, подчеркивавшая ее зеленые глаза, — смотрелась на фоне Юлиного мрамора с прожилками невероятно красиво. Или наоборот? В этом сочетании преобладающего цвета не было, и могло быть и так, что это Рина оттеняла Юлю, а не наоборот.
— Кофе-гляссе, — сказала Рина, целуя ладонь Юли.
Мороженное и кофе, черное и белое. Какую гамму я добавлю в этот коктейль, подумал я и глянул на свое отражение в зеркале. Из нас троих я был самым темным. Я отпил еще. Рина взяла Юлю за голову и стала целовать. Отстранилась.
— Ах, негодник, — смеясь, сказала она.
Я с тревогой подумал, что Рина ей нравится. Юля обняла мою жену, и они поцеловались. Долго, как, наверное, целовались мы с Юлей за несколько минут до того. Рина на ощупь поставила бутылку шампанского на пол и поманила меня рукой. Я обнял их двоих сразу — благодаря штанге у меня широкие плечи — и приподнял. Поставил у широкой кровати и мягко толкнул каждую в грудь. Они попадали с веселым визгом навзничь и начали барахтаться и мельтешить ногами. Какого черта, подумал я. Надо развлекаться.
— Девушки, девушки, — сказал я.
— Замрите, — сказал я.
Они, выжидающе глядя на меня и сопя, перестали двигаться. Я отошел. Две женщины смотрели на меня, и я глядел в мир двух женщин. Я видел там бездны и высоты и знал, что опущусь в первые и поднимусь на вторые. Мне не хватало лишь веревочной лестницы, чтобы спускаться, и альпенштока, дабы подняться. Приподнявшись на локтях, мои женщины смотрели на меня выжидающе. Я не торопился. Я взял шампанское и отошел еще дальше. Чувствуя спиной холодное стекло, я рявкнул в открывшуюся дверь, что здесь все занято, и поглядел на кровать. Две девушки, смуглая и белая, лежали передо мной.
Я подошел, встал на колени и раскрыл сначала одну, потом другую.
Сделать это было нетрудно. Цветы еще не успели закрыть свои чаши на ночь. Так что какая-нибудь предприимчивая труженица пчела еще могла снять с них последний урожай пыльцы. И я собирался это сделать. Я любовался каждой из них. Они были такими разными и такими красивыми в своей разности. Впервые в жизни я пожалел, что я один. Для того и нужны оргии, верно? А еще чтобы избавиться от ревности, вспомнил я слова Юли и постарался забыть их. Я не ревновал сейчас ни одну из них. Я любил и Рину, и Юлю, хотя знал, что любовь к Рине — это ампутационная боль. Мы еще страстно хотели друг друга, и это казалось нам отзвуком давно уже отрезанной сумасшедшим хирургом любви. А с Юлей все было по-настоящему.
Но я решил подумать об этом завтра.
Рина была сочной и крупной снаружи. Была похожа на коричневую бабочку с синеватой кромкой крыльев. Закрытая, Рина напоминала большой гребень. Такой с радостью одел бы на шлем любой римский император. В то же время внутри Рина — я знал это, я знал каждую сотую миллиметра — была ловушкой. Марианская впадина, сужавшаяся к концу. Она владела собой виртуозно. Иногда сжималась так часто и судорожно, что я даже предположил, будто это происходит вне зависимости от воли или желания хозяйки.
Рина, смеясь, подтвердила мои предположения. Ну что же.
Не менее живой была Юля. Но ее вы не видели, пока цветок не раскрывался. Светло-розовая — в отличие от Рины — и вся влажная, как болотистая почва. Вы наступали на эту землю, и почва мягко уходила у вас из-под ног, и ее место занимала вода. Куда ни кинь взгляд, везде был тонкий слой воды. Соки как будто проступали через поры Юли, и вы оказывались в воде незаметно. Я попытался определить разницу между ними.
Рина била ключом, а Юля сочилась.
Так или иначе, очень мокрыми были обе. Рина уже потихоньку начинала мотать головой, Юля же ждала, глядя на нас обоих. Волосы. Я забыл рассказать о них. У Рины шла тонкая дорожка до живота. Смеясь, она называла ее «б...ской дорожкой» и уверяла, что по ее длине можно определить количество партнеров у женщины. Сколько волосков, столько и... Я как-то, пока она спала, не поленился и пересчитал. Получалось, что у Рины было примерно с полтысячи мужиков. Я не поверил этой дорожке, ее показатели были явно занижены.
Юля, как блондинка, не подбривалась. Из-за этого вам казалось, что девушка покрыта пушком. Но тонкие волосы, когда я чувствовал их, становились прочными, как струна, и я чувствовал сладкую боль, когда пытался прорвать их сплетения. Длинные тонкие редкие волосы... Солома Юлиных волос пылала при одном лишь прикосновении моего факела. Увы, она была узкой. Не такой, как у Рины, а узкой от природы, очень тесной. Добрая сотня толчков уходила у меня на то, чтобы лишь занять место, полагающееся мне по праву. Но и тогда я входил лишь на три четверти. Сзади не получалось — она охала от боли.
Как хорошо жить с большим членом!
Вот настоящее счастье, думал я, глядя на моих женщин, ждавших, какую из них я возьму первой. Я размышлял. Проявить себя джентльменом и взять Рину? Или оказать любезность хозяина дома и вновь приступить к Юле? Под обеими проступили мокрые пятна. Юля и Рина ждали меня.
Я медленно набрал в рот шампанского и глянул вниз.
Рина была словно крепкая, достойная дубовая бочка, пережившая путешествия из Индии в Португалию и обратно, бочка, пропитанная хересом, портвейном и слезами негритянских рабов; обожженная солнцем, омытая морем, покрытая слоем горькой морской соли. Надежная, вековая Рина. Такая должна хранить в себе обжигающие, крепкие напитки. Такие, как виски или слизь Рины, что, подсыхая, могла причинить вам ожог третьей степени. Так что я потрепал жену по ляжке и перевел взгляд.
Юля заслуживала, без сомнений, шампанского. Легкая, розовая, светлая. Ее следовало заполнить пузырьками, которые, поднимаясь и впитываясь в стенки, вернутся потом, обогащенные оттенками самых разных вкусов. Вкус пота Юли. Вкус Юли. Так бочки легких древесин делают букет вин богаче, разнообразнее... Запечатай я шампанское в Юле и открой его десятилетие спустя, каким дорогим будет этот напиток. Бесценным! Но я не желал ждать десять лет.
Алая и Черная розы, — пульсировало у меня в горле, — Алая и Черная розы, две мои сладкие женщины, два узких королевских дома, вся моя мокрая королевская рать...
Я наклонился и вылил шампанское в Юлю
Хлебнул виски и сплюнул его в Рину.
Довольный собой, оглядел притихших женщин. Два моих драгоценных сосуда лежали, покачиваясь, словно стеклянные тюльпаны, которые кто-то поставил на кровать ножкой вверх.
— Выпей меня, — дурным голосом сказала Рина.
Я понял, что она уже приплыла.
Но это была моя ночь. Я молча взгромоздился на кровать, После этого я наконец отпил из обеих и предоставил им возможность, расположившись друг против друга, заглянуть в бездны, в которых путешествовал только что. Ночь началась погасшим на соседском участке фонарем, и мы продолжали уже в полумраке. Когда Рина была с Юлей, я держал свою возлюбленную за руку. У нас была тайна. Этот секрет делал нас счастливыми, и мы охотно делились с Риной своей непонятной для нее радостью.
И впервые в жизни я видел свою жену задумчивой и печальной.


26

Глядя в черный колодец бочки, я увидел, как на глянцевой поверхности вина заплясали капли дождя.
Значило ли это, что неведомый мне ураган снес крышу дома и в мире началась свистопляска последнего дождя, Апокалипсиса и предвещания очередного потопа? С удивлением оглядевшись, я увидел лишь низкий потолок подвала. И только потом понял, что это капли пота стекают с меня в вино, такое черное, что его поверхность казалась непроницаемой, словно пленка нефти на кромке моря. Где-то вдалеке я услышал крики птиц, чьи перья забиты нефтью, и молчаливый стон погибающей рыбы. На какую-то долю секунды у меня снова возникло видение. Мне показалось, что в бочке никого нет. Кто-то неведомый мне вытащил тело девушки из бочки, и теперь в нем снова плещется лишь вино. Домашнее вино, от которого чернеет рот и голые женщины взбираются на крышу петь песни Луне и танцевать для волков, притаившихся в лесу у реки. Вино. Черное золото Молдавии. Я даже испытал облегчение при мысли о том, что в бочке пусто и образ девушки начнет растворяться в моей памяти, пока совсем не исчезнет, оставив лишь послевкусие плохого сна. Но исчезла ли она на самом деле? Последние события моей жизни доказали мне, что интуиция — вовсе не то, чем наградил меня господин Бог.
Я зажмурился, оскалился в ужасе и сунул руку в бочку по локоть.
Если бы, выдернув ее, я увидел в сжатом кулаке лосося с добрых полметра, этот вечер стал самым счастливым в моей жизни. Но, увы, я зажимал в руке лишь клок волос, которые, очевидно, под воздействием вина стали облезать с ее скальпа. Меня вырвало. Она там. Я должен сделать то, что должен, и, хотя умолял себя остановиться, вновь погрузил в вино обе руки и смог ухватить ее за плечи. Приподняв девушку, я увидел, что ее губы и белки глаз почернели. Разрез в горле тоже стал совсем черным. Я посмотрел ей в лицо очень внимательно. Надеялся ли я увидеть в ее безмятежных — и потому ужасных вдвойне — чертах события последних дней? Даже если и так, девушка ничего мне не сказала и опустилась в жидкость, которую я уже вряд ли мог назвать вином. Поверхность успокоилась, и я смог успокоиться. А потом подумал, что чувствует покойница, и холодный пот пробил меня. Должно быть, такое беспросветное отчаяние испытывают две категории живых существ: дельфины, попавшие под гигантскую масляную пленку на поверхности воды, и дети, утопленные в колодцах тайком. Я заставил себя отвернуться от бочки и глянуть на вход в подвал.
Люба по-прежнему лежала в углу, скрючившись.
Она напоминала фигурку ребенка, которого отвели в горы жрецы инков и, напоив сонным зельем, оставили в пещере умирать. Иногда таким детям ломали шейные позвонки специальным молоточком. Об этом, торжествуя, рассказала мне Рина, когда раскрыла с какого-то из своих многочисленных похмелий толстенный фолиант «Доколумбова Америка», в котором я пытался черпать вдохновение на следующую книгу. Она так и не написана. Третьесортный детективчик, который получился по мотивам жертвоприношений ацтеков и майя, не захотело принимать ни одно издательство. Впрочем, я тогда уже чувствовал, что как писатель схожу на нет и двигатель остывает.
— Чертовы индейцы, — сказала Рина, и я голову отдавал на отсечение, что слышу в ее голосе торжество тех самых жрецов, что пришли умолить бога в горах. — Ублюдочки. Вот так привести дитя в снега и просто оставить умирать... А иногда они еще и ломали им шейные позвонки молоточком, специальным таким.
— Смог бы принести в жертву ребенка? — сказала она.
— Нет, пожалуй, — сказал я, не будучи, впрочем, совсем уверенным.
— Вот потому ты, засранец, и не жрец великого бога литературы, а третьесортный автор детективчиков, которые никто и печатать не хочет, — сказала она, и я понял, как много выпила Рина.
— Один все-таки напечатали, — попытался я примирительно выскользнуть из намечающегося клинча.
— Тот, который ты написал, чтобы спать с телками, берущими у тебя автографы, — крикнула она.
Она уже не любила меня, но по-прежнему считала обязанной ревновать. Для нее месть за всех моих бывших любовниц была чем-то вроде обязательного упражнения семейных учений.
…сейчас, глядя на пляшущие на ветру листья тополей, которыми полвека назад засадили весь Кишинев, я думаю, смог ли бы когда-нибудь написать книгу о нашей с Риной любви. Нет, не о том аде, в который мы превратили нашу жизнь после нескольких лет брака, а о самом его начале. Ведь что-то же да было, раз мы сошлись, а, Рина?
…Она оборачивается и улыбается. И я вспоминаю, почему мы все-таки сошлись с этой странной, сумасшедшей женщиной, которая несла в себе любовь, как безумный богач — золото. Она могла расшвырять его из подола по дороге, а могла, издеваясь, заставить вас стоять годами на коленях ради одной монетки.
Увы, Люба была мертва, и хоть я надеялся на обратное, вылавливая из бочки покойницу, так и не пришла в себя за это время. Голова Любы была повернута неестественно, глаза подернулись мутной пленкой. Дух покинул это тело, я видел. Поэтому приоткрыл дверь пошире, чтобы, если вдруг душе Любы станет тесно, она могла покинуть помещение как можно скорее.
Готов поклясться, что Нечто, смахивающее на сильный порыв ветра, пронеслось мимо меня, нежно коснувшись щеки. Я благодарно улыбнулся Любе. Я знал, что тело — это уже куча мусора, и настоящая Люба поднялась наверх, погладив меня напоследок, но я просто не знал, к кому обратиться. Мне казалось, что я не могу позволить ее голове быть такой... свернутой. Должно быть, — подумал я, поворачивая ее на затылок, — так выглядели и дети, которым жрецы сворачивали позвонки. Мне не хотелось, чтобы, если кто-нибудь вдруг войдет, Люба выглядела так же. Она умерла случайно, и моя жесткость была здесь ни при чем.
Я полюбовался Любой еще, а потом встал за ее головой.
Приподнял тело сзади, обхватил под мышками и потащил к бочке. Впервые в жизни я благословил пьянство своей жены, превращавшее ее в демона. Бочка вмещала полтонны. Здесь и на пятерых места хватит, подумал я с мрачной усмешкой, и что-то мелькнувшее по потолку — мохнатый паук, перебирающий окровавленные кости крабьими клешнями, — подсказало мне, чтобы я был осторожнее и в мыслях. Если Дьявол есть, то он здесь и сейчас, понял я. И, чувствуя спиной его присутствие, приподнял Любу отчаянным усилием. Сначала в вино опустились ее руки, затем голова, и лишь после того, как я обхватил ее за бедра и стал поднимать еще выше, Люба нехотя сползла в бочку. Поторчав ногами, ушла вниз.
Все это делало ее такой живой, что я буквально ждал, что она вот-вот скажет:
— Прекрати, что еще за ерунду ты придумал?!
Я вытер пот — с меня текло ручьем, как во время хорошего секса, — и привалился спиной к бочке. Отодвинул за бочку стремянку. Потянул руку к кувшину. Слава богу, он оказался достаточно тяжел, значит, в нем было вино из початой — и, значит, другой бочки. Я поднял кувшин и отпил, пролив себе немного на подбородок. Когда я опустил руку, то в проеме двери стояла темная фигура. Из-за света, окаймившего ее, я не видел ничего, кроме тени. Я так устал, что даже не смог закричать.
— А вот и господин Дьявол, — сказал я.
— Ну-ну, — сказал он и рассмеялся.
Я с облечением узнал голос легавого, который отвечал за порядок в нашем городке.
Он спустился на пару ступенек, и колдовство момента рассеялось. Я различил лошадиные черты лица, неприятный взгляд человека, который получил много власти, и выпуклую грудную клетку. Он напоминал гиббона, который в спортивном зале довел фигуру до человеческого совершенства. Если бы не отметины на лице — он говорил об осколках, но ходили менее романтичные слухи о простой ветрянке, — он соответствовал бы идеалу красоты многих женщин. Легавый — кажется, в их табели о рангах он занимал место капитана — приезжал к нам в особенно бурные вечеринки и с извиняющимся лицом просил нас сбавить обороты. Рину это так веселило, что она и правда их сбавляла, но каждый раз она сумела настоять на том, чтобы легавый остался у нас. Она глядела на него с интересом, а ему в нашем доме нравилась — как он называл ее со смешком — бродящая атмосфера богемы.
Сейчас я уже знал, что Рина спала с ним.
Легавый служил в Кишиневе, а в нашем городке — который даже юридическим статусом не обладал, просто куча дачных домишек, принадлежащих богатеям и потому внушительных, — появлялся изредка. Для местных нуворишей, которые приезжали в городок от силы раз в месяц, он был чем-то вроде вышибалы. Решал проблемы. Мне он их только добавил.
— Богема развлекается? — сказал он, присев рядом и слегка шевельнув носом.
Вместо ответа я приподнялся и дыхнул ему прямо в лицо. Он смущенно улыбнулся. Почему-то этот крутой парень слегка стеснялся того, что спал с моей женой. Ему казалось, что это тайна, которую в приличном обществе обсуждать не стоит. Хотя он запросто мог прийти на любой из наших вечеров не для всех. И поиметь ее у меня на глазах. Наверняка она это предлагала. Но он ни разу на таких вечерах не был, предпочитая им попойки. Щадил меня, что ли?
— Чем обязан? — спросил я.
— Не появлялась ли Ирина? — спросил он.
— Она в городе, по делам, — сказал я.
— Скоро вернется? — спросил он.
— Если вы ее не убили и не зарыли в лесу, — сказал я, — то вернется, должно быть.
Минуту он глядел на меня с недоумением. Потом подвал с минуту сотрясало ржание. Гоготал он, как ел. Жадно, шумно и очень… жизненно. Возможно, этой жизненной силы не хватало моему подвалу, переполненному мертвецами, так что я немножечко пришел в себя.
— Выпьете? — сказал я.
— Белое не пью, — сказал он, и я почувствовал себя неловким хозяином, каковым, без сомнений, был.
Легавый глянул на меня с укоризной. Без сомнений, я выглядел невоспитанной скотиной. То ли дело Рина. Она запоминала предпочтения гостя — в выпивке, еде или сексе — с первого же визита. Я впервые задумался, не была ли она тем магнитом, который тянул в наш дом самых разных людей.
— Развлекаетесь? — спросил он, подмигнув и подразумевая, очевидно, машину, которую видел во дворе.
— Тс-с-с, — сказал я, — девушка спит.
— Завидую вам, — сказал легавый, взяв стакан и отворачивая краник бочки за моей спиной. — Молодая, красивая, свободная семья... Очень свободная, но от этого любовь лишь крепче, не так ли? Жизнь без забот и хлопот, Монмартр, Елисейские поля, что там еще...
— Латинский квартал, — поправил я.
— Без разницы, — пожал он плечами и выдул стакан залпом.
Если адская смесь вина, крови блондинки и слез и пота Любы и прогремела по его внутренностям пляской смерти, то легавый и виду не показал. Лишь довольно рыгнул и, вопросительно подняв брови и дождавшись моего благосклонного кивка, нацедил себе еще стаканчик
— Вкусное? — сказал я.
— Божественно, — сказал он. — Нацедить вам?
— Нет, я белого, — сказал я.
— Беленькое пьешь, беленькое выходит, красненькое пьешь, беленькое выходит, значит, красненькое полезнее, — выдал он избитую шутку, от которой меня в Молдавии уже тошнило, и вновь заржал. — Значит, Рины нет?
— Появится, я отдам ее за тебя замуж, — сказал я.
Он вежливо и настороженно посмеялся.
— И все же? — сказал он.
— А в чем дело? — сказал я.
— В паре километров от городка следы у дороги, словно там случилась авария, — сказал он.
— Молодежь, — сказал я безучастно.
— Похоже на то, — сказал он. — Вы же знаете этих малолеток, — сказал он, — собьют кого-то, и нет чтобы остановиться, остановить кровь, уезжают, а человек на обочине умирает от потери крови.
— Кто-то умер?! — сказал я.
— Нет, там только следы, — сказал он с легким огорчением. — Ну, я на всякий случай и проверяю.
— Рина в городе, — сказал я и почему-то соврал: — Звонила с утра.
— Ну, тогда я спокоен, — сказал он.
— Как приятно, когда у твоей жены личный телохранитель, — сказал я.
Он глянул на меня с огорчением — я позволял себе говорить вслух о том, о чем воспитанные люди молчат, и его ужасно расстраивало мое неджентльменское поведение — и покачал слегка головой. Выпил. В городе легавый мог позволить себе расслабиться. Наши обитатели слишком ценили его, чтобы жаловаться в Кишинев. Он им был мамочкой и папочкой, а когда их малолетним сыновьям и правда случалось кого-то сбить на дороге, делал все, чтобы прикрыть задницы мальчишек от неприятностей. За деньги, конечно. Он подержал вино во рту.
Я надеялся, что ему не попадется волос.
— А вы, значит, гуляете, — сказал он.
— Жена гуляет в городе, а я тут, — сказал я. — По обоюдному согласию.
— Моя бы меня за такое убила, — сказал он, и я с удивлением узнал, что он женат.
Это был явно шаг навстречу. Он словно говорил мне: чувак, я тоже человек. Я слегка кивнул.
— Расслабьтесь, лейтенант, — сказал я.
— Капитан, — сказал он, но расслабился.
— Когда Рина появится, передам ей, чтобы она позвонила и успокоила своего Парсифаля, — сказал я.
— Эй-эй, — сказал он.
— Ничего оскорбительного, синоним преданного друга, — сказал я.
Он успокоился. Бедняге в голову не приходило, что, когда у жены больше десятка любовников, ни к одному из них конкретно не ревнуешь. Но ему, как и всем слегка ограниченным людям — а таких особенно много среди полицейских и военных, — казалось, что если женщина с классом дала, то это серьезно. Я не надеялся объяснить ему, что все обстоит прямо противоположно. Я предоставлял это право Рине. Никто лучшее нее не умел растоптать любовника и тем самым отомстить за несчастного поруганного мужа. Это был лишь вопрос времени — когда Рине осточертеют редкие случки с этим бравым парнем и она вытрет об него ноги.
Легавый смотрел на меня и как будто в чем-то сомневался.
Много позже я понял, что значило то легкое сомнение в его прищуренных глазах. Но в тот момент мне было не до легавого и его внутреннего мира.
— Ну, я пошел, — сказал он. — Ночевать буду в городе, хочу выехать пораньше, — сказал он.
— Ага, — сказал я.
— Погода портится, — сказал он.
— Да ну, — сказал я.
— Ухожу-ухожу, — смеясь, сказал он. — Не сидите долго, угорите из-за вина, оно же бродит. Традиционная молдавская смерть. Зачем вам в подвале покойники...
— Я один, — сказал я.
— В смысле? — сказал он.
— Я один, почему «покойники»? — сказал я.
— А? — сказал он недоуменно. — Да черт его знает... Ну, теперь точно все.
Он встал.
— Кстати, у вас на крыльце пакет, почту бросили, — сказал он.
— Спасибо, возьму, когда выберусь из подземелья, — сказал я и выразительно щелкнул себя по горлу.
— Поспешите, а то ветер унесет, — сказал он.
— Все так серьезно? — сказал я.
— Похоже, наш городок ожидает такая буря, которой мы не испытывали лет сто, — сказал он всерьез.
— Не преувеличивайте, Рина появляется здесь чаще, — сказал я.
— Не проводите? — спросил он, смеясь.
— Пока дама спит, я лучше выпью еще, — сказал я.
— Счастливчик, — сказал он серьезно.
Оценивающе кивнул и поднялся по лестнице. Вновь стал тенью, наваждением Дьявола. Я опять почувствовал прикосновение к щеке. Но это был не дух Любы. Прикосновение жгло. Как будто кто-то набрал в рот щелочи, и присосался губами к моему лицу, и выдавливал сейчас ядовитую жидкость на мою кожу. Я вздрогнул. Подождал несколько минут и, пошатываясь, на дрожащих ногах выбрался из подвала. По лестнице мне пришлось ползти, опираясь на руки. Я побрел в душ и постоял минут двадцать под холодной водой. Лишь после этого я смог накинуть рубаху, натянуть брюки и, сунув ноги в модные шлепанцы — купленные, конечно, Риной, — выйти на крыльцо. Легавый не обманул, у моих ног лежал пакет. Я развернул его и достал письмо. Мне не хотелось заходить в дом, и я решил читать прямо на улице. Почувствовав чье-то присутствие, глянул на соседский дом. Толстая девчонка-соседка стояла у окна на третьем этаже и смотрела на меня в упор. Я пожал плечами и развернул бумагу.
Начал читать.


27

…знаешь, господин писатель, мне все равно, сколько раз ты втыкал в сладкую мякотку этой пропащей суки, пропахшей порохом, гарью и изменами, — твоей стервы-жены, сводящей тебя с ума на потеху всему городку и всем вашим гостям, — но я знаю, что если бы ты хоть раз попробовал меня... ты не отлипал бы от меня, господин писатель, ты бы черпал из меня, как лакомка — десерт из дыни, знаешь, как их готовят? — берут дыньку, скоблят ее, смешивают мякотку со сливками, медом, орехами и снова фаршируют дыньку. Ах, господин писатель, когда я увидела тебя, моя дынька выскочила наружу, чтобы начиниться сластями. А потом снова втиснуться в меня, но уже другой, другой, совсем другой... о, ты бы черпал меня своей пятерней, как кот сметанку... я и теку сметанкой, господин писатель, при одном взгляде на твои длинные ресницы, твое загорелое лицо, твою темную кожу, ах, как бы она смотрелась на моей белой — торт день и ночь, и ты — суховатый, подгорелый корж, лежащий на мне, дебелой, пышной белой прослойке из заварного крема, сметаны, сливок, белого и воздушного естества, которое сочится влагой лежалого пирога при одном лишь виде тебя... приди и понюхай... моя мякоть пахнет дынькой, она и на вкус, и на цвет такая же. Я хотела попробовать себя, чтобы ты не разочаровался, когда это случится, и заказала комплект серебряных ложек. Их привезли вовремя, я взяла одну, самую длинную, это для жульенов, было написано в сопроводительной записке от фирмы-производителя, — и зачерпнула, а потом постучала осторожно по блюдечку... М-м-м, что за блюдо мы тебе сварили! Моя дыня спелая и мягкая. Она тоже оранжевая, да, и полна скользких белых семечек, эта моя госпожа дыня, что так ждет тебя, господин писатель. Эти семечки — это твои белые червячки, которые устроят соревнования на заплыв. Ты так нравишься мне, что я бы с наслаждением залетела от тебя. Эти семечки, эти твои головастики. М-м-м-м. Что, господин писатель, не один ты умеешь в нашем городке выбирать слова. И бросаться ими, как ребеночек песком? Видел ли ты, как тонут дети? Это несправедливо. Как несправедливо то, что ты спишь с сумасшедшей сукой, которая ненавидит тебя и дает всему чертову городку и городу по соседству, а тебя ублажить не хочет. Приди и возьми меня: я стану встречать тебя после трудного дня на коленях в прихожей и первым делом вылизывать твои ботинки, а потом руки, а потом... Я не поморщусь. Ты зажег во мне свет. Из заброшенного склада, пустующего на окраине старого порта, склада, пропахшего отчаянием крыс, похотью корабелов-мужеложцев и истлевшими канатами, мое нутро превратилось в хорошо освещенный ангар. В стенах его в стерильной чистоте заработали сейчас рабочие компании «Форд», которые и не подозревают о грядущем увольнении и выносе производства в Китай. Один взгляд на тебя стал инвестицией для моих депрессивных районов, сладкий. Я взорвалась строительным бумом при мысли о твоем столбе. Так приди ко мне и дай его мне.
О, я видала порты и корабли, пустыни и скалы, я видала моря и города, сладкий, ведь мои родители богаты. Я с удовольствием поделюсь с тобой своими деньгами. Не наличными, нет. Мы будем путешествовать, и ты станешь брать меня в самых неожиданных местах, как в фильмах: телефонная будка на окраине Каракаса, машина с открытым верхом в калифорнийской пустыне, грязный туалет порнографического кинотеатра в Париже, лодочка, текущая по Дунаю мимо Вены. Поехали. Поехали со мной, господин писатель. Я покажу тебе настоящую жизнь и дам потрогать ее изнанку. И изнанку своего нутра, так похожего на ощупь на тыковку, я тоже тебе дам. Ох, я пишу страшные вещи, глупые вещи, но это ты делаешь меня такой, и не нужно говорить, что ты толком и не видел меня. Уж что-что, а насмотрелся ты всласть. Иначе я зря вываливала свои сиськи на край бассейна, едва завидев тебя. Ноги я прятала, но верхом ослепляла. Ты пялился на мою грудь. Я знаю, и не смей утверждать обратного, — я сразу заметила твой взгляд на груди, о, он прожигал даже через мой пятый размер, и я сказала себе, вот это мужчина, вот это похоть. Тебе явно не нравилась моя задница, — я прочла это в твоем взгляде, я вообще читала в нем больше, чем в твоих книгах, — но я видела, как ты глазами сказал: ладно, все равно стоило бы вдуть этой толстушке. Вот за это я тебя и ценю. Никогда не выкидываем белый флаг, да? Ты бы поимел и дерево, наряди его кто в юбку, кричала твоя сука жена, которую слышно в тихие ночи даже на луне. Ты бы сделал это, да? Так вот, знай, сладкий, что это привлекает женщин, если, конечно, между ног и во рту у них мякоть, а не стальные клещи, как у... впрочем, ты уже понял, как я отношусь к этой идиотке, которой незаслуженно повезло.
Ты пришел и щелкнул выключателем, и все внутри меня заполнилось ровным светом. Я увидела наконец, кто я и что. Вот что творят с вами книги, если, конечно, вы достаточно экзальтированы для этого. Первый раз я ласкала себя, когда прочитал одну твою книгу про Стамбул, господин писатель. Недурно, недурно написано. А больше всего мне понравились сексуальные сцены: откровенные, пряные, взыскующие. Жаль, что мы не встретились тогда: я еще не была настолько толста, чтобы пугать мужчин, но у меня уже выросла грудь, а рот мой вырос независимо от меня. Ах, господин писатель. С какой сладостью во рту я бы позволила тебе совратить меня. Но ничего не поздно исправить, я подарю тебе все лучшее, что у меня осталось. Ты словно околдовал меня. Но я ответила тем же. Тебя тянет ко мне, я вижу. Ты время от времени поглядываешь в мою сторону и явно мечтаешь покачаться на моих буйках. Я приворожила тебя в ответ. Помнишь, ты попросил у меня ракетку, когда у вас были гости и кому-то не хватило? Я вошла в дом, вышла из него. И дала тебе ракетку. Хотя она и была у меня в руках. Твоя жена посетовала на то, что у вас сумасшедшая соседка. Гости хихикали. А я просто облизала рукоятку. И она сразу стала мокрой. Помнишь? Ты еще сказал тогда, что из-за жары у тебя ладони вспотели.
Нет.
Это я вспотела.
И, милый писатель, кому, как ты думаешь, ты обязан победой в том матче? Соки моей слюны укрепили твой удар, да. Странно, но мне кажется, что я влюблена в тебя как кошка. Я не очень хорошо знаю, как это, потому что у меня никогда не было животных. Но я слышала выражение — тереться, как кошка, и быть влюбленной как кошка — и мне кажется, что они достаточно верно характеризуют нынешнее мое состояние. Иногда я благодарила Бога за свою полноту. Может быть, поэтому твоя жена не замечала того, что я буквально трусь обо все углы вашего дома, чтобы привлечь твое внимание. И рано или поздно ты пойдешь на запах, милый самец. Пусть он и отдает вощеной бумагой и чернилами, но на то ведь ты и писатель, верно?
Знаешь, я никогда и никого так не любила, как тебя. Ну, не считая одной девчонки в Лондоне. Хмурый дождик, зеленый газон, бобби в меховой шапке и «баклажаны» на улицах, ха-ха. Не верь. Милый, я покажу тебе настоящий Лондон, только для этого нужно будет, чтобы ты бросил свою суку жену, отказался от шлюх, которые окружили тебя плотной стеной, и вырвался наконец на свободу. Ко мне. Я жду тебя ласковым, теплым морем. Ты когда-нибудь купался голым? Знаешь, это чувство свободы, когда нагишом скользишь в волнах... круче него только то чувство, которое испытываешь, когда заплываешь чуть в море и испражняешься прямо в воду, словно большая рыба, а потом — без забот, без хлопот — отплываешь и скользишь себе дальше. Что, грязно? Брось, господин писатель, ты у нас извращенец еще тот, видала я всякого в ваших окнах. Не обижайся. Любовь дурманит меня, от волнения я путаюсь. Я словно обкуренная, мне на вечеринках нравилось сразу накуриться, чтобы не стесняться. Да, о колледже. Я четыре года училась в Лондоне, в частной школе, знаешь, как оно бывает. Колледж, свободный английский, езда на лошадях, секс в кроватях и блевотина под кроватями. И навоз, который вы убираете своими руками, чтобы быть настоящими леди и джентльменами.
…знаешь, отправить ребенка в частный колледж — это как сделать аборт на семнадцатом году беременности.
Но я на них не в обиде, они откупились, и это лучшее, чем могут расплатиться нерадивые родители. В конце концов, похороны тоже стоят денег! Наверное, они спрятали меня в этот колледж за то, что я толстая, за то, что я некрасивая, за то, что я странная. К тому же у меня было что-то вроде рака. Иногда меня возили в Швейцарию, и я ходила по коридору в тапках и халате, и меня облучали. Видишь, как здорово кататься по миру, господин писатель? В Швейцарии, правда, было больно, но не бойся, это не заразно. Ты свободно сможешь впустить в меня своих головастиков, и пусть они вырастут в мокром болоте в целый хор лягушек и исполнят нам летнюю серенаду во время бессонной ночи. Впрочем, я больше похожа на шейкер. Я смешаю чудесный коктейль. Занесешь мне туда кусочек льда на кончике своего рога? Хи-хи. Знаешь, мне нравится, как ты разговариваешь. Ты словно прицеливаешься, а потом бьешь. Ты даже подбородок чуть опускаешь перед тем, как сказать. Твои слова несутся так быстро. И от них мелькают огненные вспышки в глазах. Я падаю в обморок, когда слышу твое глухое «здравствуйте». Ты считаешь свой голос невыразительным? Он самый сексуальный в мире, он с хрипотцой, и если ты считаешь, что она у тебя из-за спиртного, то я позволю тебе спиваться. Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте, господин писатель. Ну, или «хэлло», если по-английски. А вообще, я говорю на нем свободно, так что тебе будет посредством кого общаться со всеми этими журналистами, которые станут брать у тебя интервью. Я не стану ревновать. Лишь бы не в рот, ха-ха. О, насчет этого доверься только мне, сладкий. Позволь мне провести показательное выступление, дай хоть часик на демонстрационную версию, и ты женишься на моем рте. Я сама поведу его под венец к тебе, ждущему у алтаря в черном костюме, такому застенчивому...
…мне нравится, как ты смотришь, слегка склонив голову набок. Я люблю твои полные губы — несправедливо, что природа дала их тебе, господин писатель, а не какой-нибудь несчастной толстухе вроде меня, — и гигантские ресницы. Судя по крикам, — которые постоянно доносятся до моих окон и падают на лужайку, постучавшись в стекло, — гигантские у тебя не только ресницы? Я часто думаю о тебе по утрам. Говорят, мужик с похмелья хороший рубака. Уверена, ты хороший мужик. Я знаю, что ты чувствуешь мои мысли о тебе по утрам. Я лежу на кровати и думаю — приди и возьми меня не хочешь туда, так вломи сюда, брезгуешь через черный вход, иди в парадный, делай что хочешь. Где угодно, как угодно, что угодно. Тебя ждут фейерверки розового мороженого и стоны девственниц, жала шершней в спине, в ягодицах и тающий лед на языке. Я дам сделать с собой все, чего ты пожелаешь. Ты сможешь чередовать все, как захочешь. Я лучше всех в городе, ведь толстым приходится стараться.
Та девчонка в Лондоне. Она была старше. Она смеялась надо мной, щипала меня. И даже хлестала меня мокрым полотенцем — больно, господин писатель, — и не хотела со мной дружить. Еще бы. Я толстая. Закрытые школы британского типа, милый. Не только у Джойса там топят новичка в туалете с головой. Ну, зато там учат читать Джойса. Да и черт с ними, милый, я расскажу тебе о них позже, когда ты захочешь послушать грязненького. У всех нас свой печальный опыт детства. Я любила ее, как тебя. При виде вас обоих у меня все потеет. Но у меня не было шансов с ней: я носила специальное утягивающее белье, чтобы живот не отвисал. Милый! Я упорна, как ты. Я знаю, как ты упорен, — в какой-то рецензии на твою книгу я прочла, как ты трудолюбив. Я такая же. Я купила ожерелье из 10 больших шариков и научилась перебирать их во рту. Все аплодировали и подкидывали вверх папки. Я была звездой. Это значило, что из мальчиков ко мне не подойдет только ленивый, — никто так хорошо, быстро и качественно не делает шлюхой, как стая подростков, но мне было плевать. Это значило отдаленное будущее, а я хотела близкого. Здесь. Сейчас. Ее.
Когда я показала этот фокус и сумела облизать себе губы, удерживая парочку во рту, она стала глядеть на меня чуть задумчивее. Я поняла — пора. Дежурный дернул за шнур, и медь зазвучала над спальнями. Голуби мерцали за нашими окнами привидениями зарезанных Джеком проституток, и где-то на башне пробило полночь, когда я выползла из кровати и с решимостью пирата пошла на штурм своей Картахены. Она спросила, зачем я здесь, когда я открыла дверь в ее комнату, но я ничего не ответила, все было и так понятно. И ей тоже, поэтому она не выгнала меня и даже не встала с кровати, а просто смотрела, как я закрываю дверь, становлюсь на колени и ползу к ее кровати. Ах, мой сладкий писатель.
Только женщина, которая умеет унижаться, сделает тебя счастливым.
В ту ночь я сделала ее счастливой, когда я исхитрилась добиться ее — после непродолжительной борьбы, которую она позволила себе скорее из любопытства, потому что в любой момент могла закричать или избить меня, — мой язык нашел в ней десяток гигантских яиц птицы Рух, и я сумела перебрать их одно за другим. Она забыла все на свете. Забудешь и ты.
Я могла бренчать ей так, что в соседних комнатах слышали ангельскую музыку и просили одолжить пластиночку. Иногда это был Бах, а иногда «Вечер трудного дня» Битлов, и я томно закатывала глаза, усаживаясь в ногах. А ведь это была самая красивая девочка в нашем классе.
…за каких-то пару месяцев я сумела превратить себя в ее глазах в красавицу.
Хотя я вру себе и тебе, а мне не хотелось бы начинать наши отношения со лжи, как говорят в красивых молодежных комедиях. Буду серьезна. Она по-прежнему презирала меня и считала некрасивой, но уже жить не могла без моего рта. Стала сексозависимой, хотя секса-то у нее и не было. Едва я заканчивала, как ей хотелось, чтобы я подудела в ее раковину еще. Я старалась, знаешь. Иногда у меня немел рот и я чувствовала, как мои губы становятся мраморными. Я каменела, как девочка в сказке, с той лишь разницей, что у девочки каменел низ. Но моего низа не существовало, был лишь прекрасный верх. Увы, господин писатель. Я стала жертвой собственного усердия. Я так разохотила свою любовь, что ей нестерпимо захотелось мужика. И она сделала это, конечно. И она сделала это с плейбоем параллельного курса, конечно. Я узнала об этом позже всех. Просто приступила к обязательной программе тут, поняла я и в ту ночь лила в пропасть не только слюни, но и горчайшие слезы, каждое — с голубиное яйцо.
О, господин писатель, знаешь ли ты, какая это мука — ощущать незримое присутствие кого-то в своей любимой женщине? Если ты любил свою жену, то ты знаешь. Она дала всему городку. Она дала всему миру. И она — нет, уже не твоя жена, а моя возлюбленная, — она дала своему парню. И знаешь, они хотели, чтобы я обслуживала их, когда они это делают. Парень был не дурак. Само собой, я обслужила, о, как я обслужила, милый. Они попросили меня обнажить грудь — она-то у меня большая, красивая — и только смазывать места сцепления, в общем. Ну а потом они, вдоволь посмеявшись надо мной, тайком поехали в кино и разбились, ах, какая жалость, господин писатель. Как в индийских фильмах, да? Ох уж эти тинейджеры! Несутся стремя голову, превышая скорость, на чужих авто, да еще и пьяненькие, и обжимаются, немудрено, что они вечно попадают в истории, вечно попадают в аварии. Только мои тинейджеры, господин писатель, попали в свою историю благодаря мне. Это я ее написала для них. Мой темный голос сказал мне — встань, пойди к автомобилю и порви вон тот тонюсенький шланг под капотом. И я так и сделала! Как, кстати, и в машине той шлюхи, которая закатила тебе скандал на выходе из дома. Ох уж эти твои проститутки, господин писатель! Жена-то твоя тоже шлюха хоть куда, но и любовницы — не лучше. Мне не понравилось, как она себя с тобой вела, и я видела, что она напугана, она боялась тебя, и у тебя было лицо убийцы, и я сказала себе: ну так пусть сдохнет сегодня. Но машина просто не завелась, и это тоже был здорово, потому что я увидела, как Ужас спускается с небес и садится ей на лицо грязной вороной. А больше я ничего не увидела, потому что под его крыльями ничего и не видно...
…милый, тебе нужно быть жестче с женщинами. Если ты думаешь, что для этого достаточно их убить, то ошибаешься.
Если хочешь быть по-настоящему жестким с женщиной, уничтожь ее дух, ее волю, разотри в порошок ее энергию и мысли. Раствори ее в серной кислоте и только после этого приступай к самому главному. Мне понравилось, что ты прикончил ту шлюху, которая истерила возле твоего дома. Убивай их всех, кроме меня. Не позволяй им вертеть собой. Жены это тоже касается. Никогда не понимала, что ты нашел в этой твари? А еще меня мучил вопрос: почему человек, который трахнул все живое в округе в радиусе ста километров, не обращает внимания на свою соседку? Ты слеп, как и все мужчины, решила я. А потом поняла, что слепа я. А ты пялишься — буквально отрываешь по куску и хрупаешь взглядом — на мои гигантские сиськи. Знаешь, мне нравится в тебе все, и мне нравятся твои книги. Я оказала тебя услугу, согласен? Иначе твоя истеричная любовница давно бы уже унеслась в Кишинев и растрезвонила всем о сюрпризе в твоем подвале. Но она этого не сделала, ведь ее машина сломалась благодаря мне. За тобой должок, сладкий. Напишешь о нас с тобой? Что-нибудь эротическое? И не вздумай избежать расплаты, меня ужасно бесят люди, которые не ценят оказанных им услуг. Помнишь, что я писала о своей Великой Любви? Не стану отвлекать твое внимание, скажу лишь, что после того происшествия она долго-долго лечилась и лежала, бедненькая, неподвижной в больнице. Я приходила навестить ее и нашептывала ей, что случилось на самом деле, в дырку для уха посреди бинтов. Я знала, что она никому ничего не расскажет, слишком уж стыдные штуки мы вытворяли, ая-яй. И всегда можно было списать это на ее бред. Парень погиб сразу, а она поправилась — что стоило ей полугода в больнице и в аду — и уехала куда-то домой, в Кишинев. Там сразу вышла замуж за мужика, пожалевшего ее. Вы, мужчины, из жалости яйца себе отрежете.
…позже он нашел меня, чтобы убить, но я показала ему все, что умею, и он передумал. С тех пор и он захаживает в мой дом, господин писатель.
Зайди же в него и ты. Мне нравится, как ты выглядишь и как ты ходишь. Вдохни в себя аромат этой осени и почувствуй в нем нотку моего пота. А теперь вдохни в себя аромат этого письма и постарайся понять — хи-хи, — чем я промазала его, перед тем как запечатать. Впусти запах себе в ноздри и запри ему выход. А потом ступай по запаху. Пусть он будет твоей нитью. Иди за ним, наматывай его на веретено и упрись головой в тупик Лабиринта — мою промежность. Узри там Минотавра и отсеки ему голову своей секирой. Наполни мой лабиринт собой, пусть в нем тонут, барахтаясь, летучие мыши. Всполохи безумия в моей груди — вот что значат эти вспышки на небе, а вовсе не молнии поздних августовских гроз. Ты свел меня с ума, так иди же и расплатись со мной за услугу, которую мне оказал. И за услугу, которую я тебе оказала...
…ты, кстати, с сюрпризом. Мне казалось, писатели слабы на передок в плане дела, оказалось, ты силен. Мне снилось, что ты плакал кровью. Поторопись. Это были мои дни. Это предвещает их появление между моих бедер, и, значит, ты смело можешь брать меня. Я отравлю всех твоих детей, и они не родятся, если ты не придешь. Не бойся, что я залечу, — у меня вместо слизи кислота, и галлюциногенные киты пускают ею фонтанчики, едва я завижу мужика что надо. Ты мужик что надо. Я возьму тебя в себя и стану ходить так, переваливаясь, словно утка. Я спою тебе колыбельную. Не спеши вспарывать мне горло. Лучше вспори мне брюхо рогом. Встань и иди. Иди ко мне. Прямо сейчас. Я завяжу твою миногу узлом, и сделаю это своим ртом. Ах, господин писатель. Не брезгуй бедной толстой девушкой. Я отблагодарю, красавчик. Возможно, кое-чем еще ты мне будешь обязан. Мой сладкий рот завис в трех метрах от твоего дома. Просто подними голову, подними низ. И ступай ко мне. Я уже накрасила губы и готова трубить в рог. Королевская охота начинается. Охота короля и его мертвецов. Нам они не страшны, кто трахается, тот связан пуповиной со словом «БЫТЬ». Давай, извращенец! Закрой подвал попрочнее и беги распечатывать мой мясистый конверт.
Прямо сейчас.
Иди.
Целую в губы.
Рs забыла подпись. Твоя будущая женщина.
Рps одна из твоих будущих женщин.
Рpps одна из твоих ЖИВЫХ женщин.


28

Я посмотрел на бумагу с отвращением.
Письмо оказалось пропитано ядом, злобой и похотью. Его писали на коже ехидны и писали ядом гадюк, обмакивая в него жала скорпионов. Будь я рядом с огнем, я бы предал бумагу пламени, но... Даже два «но».
Это письмо писала женщина, и она хотела меня.
А я сейчас больше всего хотел женщину.
Так что я пошел.


29

…Когда я дочитал странное, сумасшедшее письмо Яны и посмотрел вверх, то увидел три соляных столба. Два были темными и нависли над нашими участками, словно грозные архангелы, посланные сюда Господом положить конец безобразиям в городке у реки. Не сразу я понял, что это ветер поднял клубы пыли и два смерча появились у нашего порога на несколько минут. А когда сообразил, ноги мои уже онемели от страха, и я едва прощупал пульс на горле, в ужасе потрогав себя под подбородком. Третий столб оказался, как ему и положено, белым — соляным, — и увидел я его в окне дома соседки. Яна глядела на меня застывшим столпом, и я не увидел в выражении ее лица ничего от человека. Скорее, она смахивала на деревянную резную бабу, какими кочевники в изобилии усеивали степи того места, которое позже назовут Молдавией. Мне даже пришла в голову мысль взять бутылку масла и вина, перед тем как пойти к ней, и вылить их у подножия. Да, я собирался идти к ней.
У бога, дьявола, природы — назовите как угодно, — были другие планы.
Ветер с ненавистью бросил мне в лицо горсть песка, и я почувствовал страшную боль в левом глазу. Свернулся даже, как после хорошего удара сбоку, и прикрыл лицо руками. Я не располагал временем на то, чтобы прийти в себя, и стал пробираться в направлении дома
Чертов легавый не обманул, на городок обрушилась настоящая непогода.
Предвестие осени, первый пробный удар холодов. На мой взгляд, август казался еще достаточно крепким продержаться раундов пять, но это явно — первый нокдаун. А после него, как известно, все проходит стремительнее. Покачиваясь из стороны в сторону, как боксер, — и даже прикрыв в стойке лицо на случай, если в меня полетит что-то потяжелее, — я потихонечку продвигался к дому соседки. Дверь калитки качалась открытой. Изредка, когда мне удавалось разлепить глаза, я видел неподвижную белую фигуру в окне. Из-за похмелья, давления и общего ощущения опасности, надвинувшегося на городок с вихрем, я страстно хотел женщину. И я знал, что усилия мои не напрасны. Вместо того, чтобы оставаться в доме и пить наверху, сходя с ума из-за того, что подо мной покачиваются два трупа, я шел к теплой, мясистой женщине. На ощупь.
— Я доберусь до тебя, чтоб тебя, — подумал я, — выжму из тебя всю, твою мать, душу.
Обещал я молча.
Торнадо — в наших краях явление редкое, и в любое другое время я бы остановился полюбоваться — подхватило с ее лужайки теннисные мячики и стало расшвыривать их с пушечной скоростью, словно взбесившийся автомат для подачи. Нужно ли говорить, что добрую часть подавали в мою сторону? Я еле успевал отбиваться и серьезно ободрал костяшки левой руки, поймав зеленое пятнышко на простой прямой.
— Получай, — свистнул черный дьявольский ветер и швырнул в меня лежаком.
Я успел поднять одну ногу, и лежак подрубил меня, словно глупую цаплю. К счастью, упал я на лужайку и сразу вскочил с мягкого газона. Ноги в нем слегка тонули, как в мате. Сходство с поединком усилилось, и я издал рык, пытаясь усмотреть следующие выпады из-за своих сведенных у лица рук. Небо совсем потемнело. Дом выглядел черным.
Я ориентировался по белому пятну в окне.
Уверен, ее тело в этот момент мерцало, словно волшебный цветок на ирландских болотах. Не окажись у нее халата, она бы светила мне, и я бы шел к ней, и шел, и шел. Но белой одежды было достаточно. Так что она прятала свое естество за рамой окна и ждала.
А я шел.
Уже когда я был у крыльца, смерч стегнул меня по спине бичом песка с мелкими каменьями, и я почувствовал, как на лице выступили слезы. Самый страшный удар пришелся на лицо, и я упал в дверь, которую, к счастью, распахнул сильный ветер. И смог закрыть ее ногой, хоть мне и пришлось приложить усилия.
Такой бури наш городок не видел лет пять.
Наверное, с тех пор, как Рина решила уйти от меня и обнаружила, что я не то чтобы очень возражаю.
После того, как я задвинул засов, несколько минут мне пришлось просидеть, как после хорошего нокдауна, на полу, потряхивая головой. Как собака, в уши которой попала вода, подумал я и увидел, что из ушей и правда каплет. Вода с песком. Я встал и вытер лицо рукавом халата. Выпил воды из крана на кухне и увидел, что и отсюда она течет с песком. Это значило, что река поднимается. В подвале появится вода, и не исключено, что примерно до середины помещения. Об этом следовало подумать, но я собирался подумать об этом чуть позже. Так что я умыл лицо и стал подниматься наверх по лестнице осторожно, словно выздоравливающий больной после тяжелой операции. Ноги мои и правда еле гнулись. На третьем этаже — путь, стоивший мне больших усилий, — я увидел ее и скинул халат. В окне уже мелькали молнии. Я подошел к ней и прижался к ее монументальной фигуре.
Она так и не повернулась ко мне. Я решил нарушить молчание. Надо было подумать о красивой первой фразе. Ты бы хотела сзади? Ну и погодка? Рад, что мы наконец вместе? Детка, тебе есть восемнадцать? Я едва раскрыл рот, как она сказала, не поворачивая ко мне головы:
— Я всегда знала, что в хорошем писателе всегда есть что-то от убийцы.
— Что ты имеешь в виду, — сказал я, развязывая пояс на ее халате.
— Это зря, у меня живот, — сказала она.
— Ничего, мне придется к этому привыкнуть, — сказал я.
— Если мы собираемся делать это часто, — сказал я.
— Как угодно, — сказала она, чуть пожав плечами, и повернулась...
Это напоминало сирену.
Потрясающий, обворожительный, медово-сексуальный верх и низ — отвратительный, пропахший рыбьим жиром и тускло поблескивающий чешуей. Великолепная, прекрасная грудь, в которую хотелось вцепиться зубами и повиснуть, повизгивая, словно отвратительный, пахнущий молоком поросенок на вымени матки. Роскошные шары правильной формы, естественные, мясные, с коричневыми кругами и сосками нерожавшей девушки. Красивое лицо, полные и четко очерченные губы, посадка головы римского императора — из первой десятки, конечно, еще до того, как их стала сажать на трон солдатня... Длинные ресницы, под которыми стелются мягкой молодой хвоей светло-зеленые глаза. И конечно, грудь. Я, словно мямля, хватался взглядом то за одну, то за другую, так и не решив, с какой начать путешествие. Да, сверху она была прекрасна. Но внизу...
Живот, свисающий без поддерживающего белья, лежал на бедрах кадкой опрокинутого теста.
Это выглядело, как будто бы статую Венеры разбили и, двадцать веков спустя, не нашли нижней половинки и установили на сохранившийся низ жирной, отвратительной бабы из какого-то поганого каменного века.
Но мне было плевать. Я никогда не хотел тело. Я хотел душу. Я хотел увидеть ее глаза в тот момент, когда я буду в ней. Так что я позволил себе слегка улыбнуться. Но она была проницательна и уловила те несколько сотых секунды, что я колебался и сдерживался, чтобы не вздрогнуть от отвращения.
— Я же предупреждала, что мне лучше не раздеваться полностью, — сказала она.
Мы поцеловались. У меня едва получалось обнять ее, рядом со мной стояла крупная девушка. И очень красивая — до тех пор, пока я не переводил взгляд вниз. В конце концов я решил плюнуть на это гиблое дело и просто не глядетьниз, словно там жила Медуза Горгона. Должно быть, так поступали моряки, забавляясь с пойманной в сети русалкой. Несмотря на то, что обо всем этом говорило мое лицо — Рина всегда говорила что я не умею врать, — Яна целовалась все так же страстно. Я мягко подтолкнул ее к двери комнаты.
…Ветер стал ожесточенно бросаться в окно каплями. Я испугался, что стекло разлетится вдребезги и мелкие осколки вопьются в ее широкую спину. Она, кстати, была вовсе не мягкой и толстой, как казалось со стороны. Напротив. Я даже ощутил жесткость в ее спине. Вообще, Яна до пояса была просто крупной девушкой, пожалуй, без капли жира. Толстый и отвратительный — словно бы не ее — низ начинался с пояса. Бедра, ноги, живот. Жир собрался в самом низу Яны. Сама Земля притягивала его к себе.
Словно жаждала сорвать его с девушки.
Я почувствовал, что обязан сделать это. Потянул девушку на пол, и она улеглась. Не сразу, а по частям, сначала на кисть, потом на локоть, затем на бок.
...Оперевшись руками о подоконник, я глядел в ее макушку и крашенные в красное волосы постепенно разгорелись в моих глазах в огненный вихрь. Точно такой же — но из песка, воды и речных грязи и ила — бушевал сейчас между нашими домами. Плясали черти всего городка, и Яна плясала языком на мне, плясали шезлонги и металлические подставки для барбекю, шатры и пластиковые стулья, одноразовая посуда и жестяные указатели, плясали плохо закрытые окна и незапертые окна, гибко склонялись почти до земли тополя, — а самые старые похрустывали, как пожилые танцоры, — и плясала вода в помутневшей реке. Я чувствовал, как ходит у меня под ногами пол. Дом плясал вместе с нами. Единственным спокойным местом в городке был мой подвал.
Емкость с жидкостью, помещенная в крутящийся шар, сохраняет свою неподвижность.
Так космонавт зависает посреди центрифуги, хоть она бешено вращается.
И мой дом мог крутиться, и плясать, и неистовствовать, и подвал вместе с ним, но вино, хранившееся в бочках в нем, оставалось спокойным.
Я представлял себе такой корабль.
О, он был обречен. В моих бочках царил сейчас — несмотря на ад бури, охватившей городок, — полный штиль. И окажись там корабль, команда его умерла бы от жажды и голода, и остов судна, ушедшего на дно, покрыли со временем ракушки и моллюски, а в трюмах поселились рыбы и кальмары. На всю длину корабля, приветливо машущего осьминогам остатками парусов, протянулись бы на палубе длинные мерцающие водоросли. Колышущиеся, расслабленные, как струны гитары, на которой играл помощник капитана. Молодой испанский идальго, чьи кости колышет подводный прибой вот уже пятую сотню лет. Его невеста состарилась в монахинях, но так и не потрогала себя между ляжек, справедливо считая это формой измены. И пока ее кости тлеют где-нибудь в монастыре, на жарких послеобеденных скалах Пиреней, его кости плещутся в соленой водичке, и водоросли перебирают их, как четки.
Эти водоросли — волосы мертвых женщин.
Я взял Яну за волосы и с наслаждением почувствовал, какие они жесткие и грубые. Ее шевелюра ничем не напоминала тонкие, редкие волосы покойниц, истончившиеся от едкого вина. Она была неприятной и несовершенной на ощупь и оттого живой. Ее волосы были уродливыми, но они были. Волосы же утопленниц, хоть я и мог их потрогать, существовали уже лишь в моем воображении. Тело покойника — это уже морок. Как можно потрогать то, чего нет? А человека, который умер, уже нет.
Значит, вдруг понял я, Любы уже нет навсегда.
Яна так старалась, что цветные рыбки затонувшего в бочках вина корабля вновь заплясали у меня перед глазами.
Она справилась, и еще как.
Мы скользнули по гигантскому водопаду в бездонное темное жерло, пропахшее леденцами моего детства, и, повернув голову, я увидел волосы девочек, собранные в косички и украшенные гигантскими бантами; мы пронеслись по длинному туннелю, чьи стены мягко мерцали, как шахты дворцов семи подземных королей, и я почувствовал легкий запах горелого жира от светильников; мы пронеслись над тропическим лесом, и я увидел, как взлетают напуганные нашими гигантскими тенями пестрые попугаи; мы выскочили на поверхность стоячего озера, гниющего посреди джунглей, и ленивые змеи задумчиво разглядывали мой пенис, а потом одна из них — самая большая — подползла и наделась на него, как на чулок; я почувствовал, как она пытается сломать хребет моего члена ритмичными пожатиями своей утробы; я почувствовал на себе едкие соки, я дал обвить себя еще крепче и гуще; мы, отфыркиваясь, выскочили в русле стремительной реки с чистой, прозрачной водой, и горы, с которых она стекала, звенели в моей голове голосами школьниц; а после всего этого она, глядя мне в глаза, коснулась губами моего живота и понеслась сквозь время. Мы миновали эпоху Троецарствия, и Рим остался где-то позади, мелькнули династические войны хеттов с Рамзесом, и пронеслись дымки поселений кроманьонцев, и вот уже на берегу суровой реки хмурые, неразговорчивые люди собирали моллюсков и, высосав их дотла, — как Яна меня, — сбрасывали шелуху в кучи, которым предстояло стать гигантскими.
Яна держала меня во рту и несла меня над землей, словно нелепый гигантский аист — пойманную им рыбешку. Она размахивала полными руками и планировала в потоках воздуха, я же бессильно трепыхался у нее во рту, озирая горизонт то под одним, то под другим углом. Он очень резко менялся, этот угол, и картины в моих глазах менялись стремительно. Горизонт, широкое русло реки, кончик моего носа, громадное плато, маленькая точка, оказавшаяся насекомым, просто серая стена, оказавшаяся гигантской горой с шапкой белейшего снега...
Мы неслись над миром, и, если бы она выпустила меня изо рта, я бы упал и разбился.
Так что и я старался проникнуть в нее как можно глубже, чтобы зацепиться за какой-нибудь изгиб ее рта и обезопасить себя. Мы неслись, и я видел, как первобытные люди съеживаются, опускаются на руки, теряют одежды и прирастают шерстью; я видел, как саблезубые тигры вырывают орущих младенцев из рук — нет, уже лап — матерей и разрывают им животы; я видел... Я понял, что со мной происходит сейчас. Величайший минет на Земле. Машина времени, ожившая в мускулах слюнявого рта толстой неловкой девушки. Я приподнялся на локтях и широко раскрыл глаза. Эпохи убегали все стремительнее, и мы приближались к точке отсчета. К моменту «икс», к пороговой черте, к абсолютному нулю, такому же круглому, как красный, напомаженный рот Яны, сошедшийся кольцом вокруг меня.
Яна всасывала в себя всю Вселенную.
Она всасывала в себя времена и пространства. Яна проглотила наш городок и выпила реку. Она, легко покусывая, взяла в рот планету и галактику. Слизала четыре с половиной миллиарда лет всего времени Вселенной. Проглотила всю неисчислимую материю Вселенной. Яна проглотила все сущее. И когда она дошла наконец до исходной точки, Вселенная вновь стала меньше зернышка.
И опять произошел Большой Взрыв.
Так мир появился заново.


30

Я лежал, наслаждаясь только что сотворенной мной Вселенной.
Слушал дождь, обонял запах земли, чувствовал дуновение ветра и пот, высыхающий на моем теле. Так, должно быть, чувствовал себя Он на седьмой день творения. Но я был в более выигрышной ситуации. У меня в ногах лежала женщина.
— А вы знаете толк в устном творчестве, господин писатель, — сказала она.
— Цены тебе нет, — сказал я.
Я понял, что буря заканчивается, — можно было расслышать единичные удары капель в окно. Небо выжимало себя до конца постиранным полотенцем рачительной хозяйки. Я погладил Янину голову. Она все еще лежала внизу.
— Давай побудем так, — сказал я.
Она согласно промычала и слегка кивнула. В комнате стало светлее, и я подумал, что сейчас городок представляет собой, должно быть, ужасающее зрелище помойки, по которой прошелся Чингисхан. Бумага и вырванные с корнем столбики оград белеют костями убитых горожан, а ямы в земле свежи, словно недавно выкопанные могильные ямы. Такими пестрит все центральное кладбище Кишинева, их копают впрок. И им не приходится долго ждать хозяина. Или хозяйку.
Я вспомнил наконец о покойницах и слегка застонал.
Я сказал:
— Твой рот, должно быть, ковали сто ангелов.
— Ах, господин писатель, — ответила она, — ваши слова сводят бедную девушку с ума.
Мы рассмеялись.
— Ты хотя бы совершеннолетняя? — спросил я, с трудом переворачивая ее на бок.
— Делай это так долго, как умеешь, и мы отметим мое тридцатилетие вместе, — сказала она.
— Ну и как давно ты… — сказал я.
— Ты что, из комиссии по расследованию антиамериканской деятельности? — парировала она.
— А ты не так проста, какой кажешься, — сказал я.
— Осторожнее, — слегка взвизгнула она.
— Убийца, — сказала она страстно.
— Что за намеки? — спросил я, остановившись.
Выжидающе посмотрел на нее. Она выдержала взгляд. Что же. Вероятно, она и в самом деле имела в виду чересчур энергичные движения рукой, и ничего больше. Только тогда я понял, что она сумасшедшая.
И именно в этот момент мы услышали, как у моего дома остановилась машина.
Мы замерли и взглянули друг на друга выжидающе. На виске Яны я заметил несколько капель пота. Они намочили прядь волос, и благодаря ей девушка выглядела невероятно женственно. Мы бесшумно дышали, широко раскрыв рты, каждый — всем телом. Я попытался выйти, но она неожиданно крепко ухватила меня за запястье. Пальцы у нее были удивительно тонкими для толстухи. Я в который раз подумал, что все мои женщины обладают аристократическими кистями рук. Может, это одна пара рук, переходящая от одной женщины к другой?
Я дернулся было взглянуть, не Рина ли это приехала, и если да, то похожа ли она на памятник Венеры из Милоса, но пожатие Яны не ослабевало, и я даже почувствовал легкую боль. Что же. Дверца машины хлопнула, и, пока кто-то шагал на каблуках, — моя уверенность в том, что вернулась Рина, лишь возросла, — мы продолжили интимное знакомство. Яна закатила глаза, ей нравилось. Шаги стихли, и я услышал, как Рина зовет:
— Милый?
По крайней мере, она хотя бы была жива. В свете событий последних двух дней это само по себе здорово. Яна беззвучно рассмеялась и еле слышно прошептала:
— Раз-два-три-четыре-пять, я иду тебя искать.
— Пять-шесть-семь, я за... — сказала она, но я продвинулся вперед и вынудил ее замолчать.
Она забыла о насмешках.
— Милый? — спросила откуда-то снизу Рина.
Я явственно вспомнил день, когда познакомился со своей нынешней женой. Она пришла на вечеринку со своим ухажером, но оставила того без малейших сожалений на лужайке у бассейна. А сама пошла со мной в одну из спален — это был богатый дом консула-ливанца, кажется, — свет мы не зажигали, и нас не было видно со двора. А вот мы видели и слышали все очень хорошо. Изредка мимо нас проходил этот парень и недоуменно говорил:
— Милая?
Мы давились от хохота, словно два средневековых беса, раскрутивших голландскую девственницу на групповушку, отравление колодца и поджог коровника.
Рину облегало платье чуть ниже колена и длинная нитка жемчуга, которую она обернула вокруг шеи несколько раз, но и тогда жемчужины лежали в ее декольте. Обула на вечеринку Рина туфли на высоком каблуке, и это — несмотря на разницу в росте сантиметров в пятнадцать — позволяло мне быть с ней, стоящей. Она обожала стоя. Мне нравилось. Пару лет спустя я понял, что это у нее с юности, — как и привычка без раздумий давать незнакомцам, — и начал ревновать. Но слишком поздно. Стены ловушки уже захлопнулись. И мне оставалось лишь молиться, чтобы она выплюнула меня, как кит Иону. Но пророку помог Бог, мне же рассчитывать приходилось лишь на себя самого. Я подумал обо всех тех мужчинах, что задирали юбку моей жены в подъездах, парках и чужих домах на вечеринках, и пришел в ярость. Сдохни, сдохни, сука, подумал я. Как же я ненавидел ее!
Но винить мне, кроме себя, было некого.
Если ты женишься на женщине, которая изменяет мужу с тобой, будь готов стать рогоносцем. Мистер Банальность. Во кто я, когда формулирую это. Тем не менее я слишком долго забывал о банальностях, на которых стоит наш старый добрый мир. В частности, я забыл об одной из них, самой важной, — на шлюхах не женятся. Беспримесное наслаждение легкостью, с которой тебе дает шлюха, быстро сменяется горечью сотен совокуплений, которые произошли у нее до тебя. Роман со шлюхой — это все равно что взболтать коктейль. Очень скоро сумбур осядет, и где-то в глубине вашего брака, подо льдом и красивыми цветными напитками, уляжется сама Опасность. Тяжелый слой огнеопасного спирта, погибель и разрушение.
И никакая вишенка — пусть даже она отдает на вкус чудесным сексом и классными вечеринками — этого не исправит.
Впервые в жизни я почувствовал горечь из-за того, что у меня нет детей, и поклялся отомстить за это Рине.
…Мне уже было плевать, услышит ли нас Рина. На соседский участок она не вышла, лишь позвала меня еще несколько раз да зашла в дом. Я попытался вспомнить, закрыл ли подвал. Странно, но я не чувствовал сжатия.
— Ты что, не первый раз это делаешь? — сказал я.
— Что именно, господин писатель? — сказала она.
— Перестань меня так называть, — сказал я. — Я давно уже не практикую.
— Дэвид Духовны в сериале про Калифорнию говорит то же самое, — сказала она.
— Ты смотришь сериалы, — сказал я. — Сериалы вместо фильмов, комиксы вместо книг и легкие наркотики... Куда катится нынешняя молодежь.
— Что еще остается девушке долгими зимними вечерами? — сказала она.
— Сейчас лето, — напомнил я.
— Летом еще хуже, — сказала она.
Несколько движений… и я вновь скольжу вниз по веревке. Опасный, хищный альпинист, вот кто я, и мои пальцы крючьями вбиты в гигантские горы грудей. Я сел на них. Это было... непривычно и волнующе. Рина непременно наградила бы меня за это эпитетом «голубой». Рина всякого мужика считала голубым. Все дело в зависти, я считаю. Она просто не выносила мысли о том, что это ее берут, а не она. Как для хорошего нациста всякий — достаточно еврей, так для Рины любой мужчина — подходящий кандидат в гомосексуалисты. При этом без мужчин она себя не мыслила. Как и нацист — без евреев.
Ненависть к мужчинам и страсть к постели.
Вот два коня, разрывавшие на части мою жену.
Так в старину казнили цареубийц.
Я слегка шлепнул Яну по щеке. Девушка скользнула вниз и принесла жертву похлеще сорока рабов с лошадьми и золотыми украшениями. Подрубленные священным топором жреца, они падали один за другим, как подломленные ветви. Провожая их взглядом, я пустился по водам белой великой реки.
От ее мерцающей поверхности отразились солнечные блики.


31

Над городком появилось Солнце.
Как всегда после неожиданной и короткой бури, погода вновь стала чудной. Природа, словно истеричка, уже и сама не понимала, что это на нее нашло. И нашло ли? Только беспорядок во дворах свидетельствовал о буре неопровержимо. Как и след на стене от брошенной бутылки — о приступе пьяного бешенства истерички. Я поймал себя на странной мысли.
О чем бы я ни думал, я думал о своей жене.
Значило ли это, что я люблю ее? Нет. Я ненавижу ее, знал я наверняка. И был влюблен в Юлю, которая, как на грех, куда-то запропастилась. Но Рина действительно всплывала у меня в мозгу, как проклятый поплавок, по любому поводу. Она вжилась в меня, как омела в дуб. Это только для друидов, ведьм и экзальтированных идиотов омела — загадочное, колдовское растение. Спросите любого биолога. Омела — это растение-паразит.
И моя жена-паразитка, вросшая мне под кожу, обожала омелу.
Впервые я подумал, а не убить ли мне ее? Терять, судя по тому, что находилось у нас в подвале, нечего. А трупы.... Что же, тела — это всего лишь мусор. И его убирают. Я подумал, что через два дня, когда городок заполнят отдыхающие, их тоже ждут нелегкие два-три часа уборки. Из всего поселка сейчас обитаемы были от силы семь-восемь домов.
В одном из них лежала сейчас девушка с моим потом на коже.
В другом — моя жена смывала с себя чей-то пот.
Уверен, в оставшихся шести-семи происходили не менее интересные события. Может быть, в одном из них придумали лазерную бомбу, а в другом совратили девственную лилипутку. Кто знает? Но это чужие истории. Они меня не касаются.
Как и все бывшие писатели, я страшно ревнив к чужим жизням.
Оставив Яну лежать на полу — мне бы отдохнуть, господин писатель, со вздохом сказала она, — я спустился на первый этаж дома. В наших окнах было пусто. Значит, Рина была в ванной. Закутавшись в халат, я выскочил из дома и быстро пробежал к своему крыльцу. Стараясь не хлопать дверью, вошел в прихожую и быстро налил себе полстакана джина. У него резкий запах, и он отобьет привкус Яны, знал я.
Как и все дьявольские создания, Рина обладала дьявольским нюхом.
Но джин отбивает нюх у собак и дьяволиц. Так что, когда я выпил половину порции, маслянистая пленка джина уже скрыла мой грех, как покров Богородицы — осажденный Константинополь. И я, чувствуя себя предводителем крестного хода, торжественно поднялся на второй этаж и тихо открыл дверь ванной. Рина стояла под душем, ее почти черные из-за загара ягодицы блестели под слоем воды, спина скрывалась за мыльной пеной. Судя по ее сытой улыбке, она действительно была с кем-то. Что же, подумал я.
— Добро пожаловать домой, дорогая, — сказал я.
Она резко обернулась. Я увидел в ее глазах плохо скрытое удивление.
Рина явно не ожидала увидеть меня снова.


32

Обычно я избегал взгляда жены.
Сейчас что-то заставило меня посмотреть ей в глаза.
От глаз Рины словно бы пахнуло мутно-зеленым. Мне явно представилось, что под блестящей оболочкой ее прекрасных глаз — она оттеняла их изумрудными серьгами — таится гнилая слизь давно уже павшей рыбы. Что-то от утопленницы я увидел в ней. Неудивительно, ведь она и правда утонула. Я вспомнил слова одного своего коллеги, сраженного наповал на вручении какой-то литературной премии фуршетом и литровыми мисками шампанского, которое там выдавали за бокалы. Он говорил: если кто умер, не воскрешай. И пусть он подразумевал вовсе не живых людей, а персонажей, я не видел никакой разницы. В конце концов, кто мы, если не чьи-то персонажи.
Рина улыбнулась мне и задернула штору.
Мимолетный запах смерти и разложения тины, водорослей и заплутавших в них рыбешек вновь сменился ровным химическим запахом шампуня. В уголок, не прикрытый шторкой, я видел, как пена собирается над сливом ванны. Белоснежная, как всегда. Рина могла выйти в город на месяц, могла лечь с тысячей мужиков, каждый из которых спустил бы в нее свое грязное семя — так похожее на мыльную водичку, могла валяться в лужах блевотины у туалетов ночных клубов, маринуясь там, словно треска... но она всегда возвращалась белоснежной. Ни кусочка грязи на оставалось на ее теле. Видимо, все абсорбировала душа. И хоть я уже не любил свою жену, я почувствовал легкую боль. Я чуть сдвинул корпус влево и увидел ее. Стройная, загорелая, без белых полосок — конечно, она если и загорала, то обнаженной, — с небольшой, но красивой, крепкой грудью. Стройные ноги без намека на жир или целлюлит. Плоский живот. Аккуратная, собранная задница, из тех, что навевают мысли о времени, проведенном на вечеринке со школьницами, — что немаловажно, вы были там, будучи школьником сами, — и, конечно, прекрасная щель.
Рина — это свита для собственного нутра, подумал я.
Она служит ему, она окружает его обожанием и почтительным вниманием, она выполняет любой каприз нутра, и ее нутро может послать кого-нибудь в ссылку, а то и на эшафот. Я представил, как голова казненного скатывается с колен Рины и стремглав влетает в ее нутро, пахнущее стружками. Кажется, ими заполняли корзины под гильотинами? Но ее нутро умело и ласкать. Окажись она милостивой к вам, как вы начинали чувствовать себя на седьмом небе. Для того, чтобы почувствовать себя женщиной, мне не было необходимости переодеваться или отправляться к хирургу, который отрезал бы мне мошонку. Достаточно было одного благосклонного кивка Рины, как я чувствовал блаженство, восторг и экзальтацию, более приличествующие фаворитке какого-нибудь сластолюбивого Людовика из семейки прожорливых Бурбонов.
— Уверена, ты не скучал без меня, — сказала она.
Я был спокоен и готов к нападению. Машина Любы давно уже стояла в гараже дома Яны, оказавшей мне эту маленькую услугу за кое-какую услугу, оказанную ей мной. Я вспомнил, как она вертелась под ремнем, и мне захотелось. Отодвинул шторку и погладил Рину по спине. Это, конечно, было ошибкой. Любая другая женщина восприняла бы это как знак сдачи, белый флаг, выкинутый изголодавшимся самцом. Незаурядная женщина, моя жена, чувствовала, что чем больше секса у меня есть, тем больше я хочу получать. Она прекрасно меня понимала. Так что, стоило мне лишь коснуться ее, она разозлилась, и мы снова оказались в тупике. Я убрал руку.
— Где ты была? — сказал я.
— … — не сочла нужным ответить она.
— Рина? — сказал я.
— Какая тебе разница? — сказала она.
— Я знаю, что в мое отсутствие ты пригласил как минимум полк девок, — сказала она. — Четверть своего университета, треть городка и еще подбирал голосовавших на дороге хиппушек.
— Потрясающе, — со смехом сказал я.
— Я не шучу, — взвизгнула она и метнула в меня полный флакон шампуня.
Я заметил удар лишь после того, как он случился. Чувствительная боль обрушилась на мою правую бровь. Я закрыл глаз веком, словно дельфин — дыхательное отверстие пленкой. Не знаю уж, что я рассчитывал увидеть, открыв глаз, но когда это случилось, Рина стояла ко мне спиной и намыливала голову. Я с нервным смешком подумал про себя, что не смог бы даже сейчас схватить ее за волосы, такие они скользкие. После этого я ощутил, как мои глаза наливаются слезами. Она действительно меня не любила больше. Вот поэтому-то — а не из-за боли — я и плакал.
— Подать тебе полотенце? — скрипучим голосом сказал я.
Она ничего не ответила и продолжила мыться.
— Рина, я бы хотел развестись с тобой, — сказал я, досчитав до пятидесяти.
— Отлично, — сказала она, конечно, вовсе не находя эту идею отличной, — давай, сделай это. Докажи себе наконец, что ты мужик. Давай, отомсти мне за всех тех девок, которые покрутили перед тобой хвостом, а потом смылись от тебя, — сказала она.
— Ну, давай же, — сказала она шепотом.
Я рассмеялся. Она давно уже ненавидела меня. Рину тошнило от моего вида. Но вечный инстинкт хищника не позволял ей вынуть когти из моего сердца и зубы — из шеи. Внезапно я понял, что или мы примем решение сегодня, или это не кончится никогда. И во втором случае я пропал. Кошка никогда не наиграется всласть с несчастным мышонком.
— Почему бы тебе не признать, что тебя от меня воротит, — сказал я.
— Меня от тебя воротит, — сказала она.
— Ты полное ничтожество, — сказала она, — компенсирующее свои неудачи в жизни бабами
— Для кого-то и бабы это успех, — сказал я, пожав плечами.
— Тебе плевать на секс, плевать на тело, плевать на все, — сказала она.
— Это слишком абстрактный упрек, — сказал я.
— Разве мало я тебя драл? — сказал я.
— Ты бы драл и дерево, наряди его кто-нибудь в юбку, — сказала она.
— Ты ненавидишь меня, но даже мысль о разводе приводит тебя в бешенство, — сказал я. — Почему?
— Не думай, что ты так легко от меня отделаешься, дурачок, — сказала она с ненавистью.
— Я не собираюсь от тебя отделываться, — сказал я.
— Ты моя жена, и я обещал быть с тобой в горе и в радости, — сказал я.
— Разве не такую клятву мы дали? — сказал я.
Облачко грустного молчания повисло в ванной.
На какую-то долю секунды глаза Рины утратили их неестественное зеленое мерцание, чтобы вновь стать тем, что я полюбил. Большими светло-зелеными глазами, напоминавшими вам о море в пору его юности. Глубокими, но глубина эта не предвещала предсмертных криков корабелов, а лишь утешала своей прозрачностью, она говорила — утони во мне, и ты получишь новую жизнь. Они не пугали, глаза умиротворенной Рины. Мы оба взгрустнули. Как так случилось, что мы превратили жизнь друг друга в ад, говорили мы друг другу телами — двумя фигурами, замершими в неловких позах. Она чуть склонила голову и стыдливо прикрыла ладонью низ живота, другую же положила себе на плечо. Я стоял, прислонившись спиной к стене ванной, руки за спиной, взгляд в пол... Она вздохнула, и тишина развеялась.
— Знаешь, милый, мы дали много клятв, ни одну из которых не сдержал главным образом ты, — сказала она неприятным голосом.
Я понял, что бесы вернулись в мою жену. Это уже была не она, и беседовать с ней о чем-либо было невозможно. Я повернулся, но почувствовал неожиданно сильное пожатие вокруг запястья. Это Рина ступила из ванной и ухватила меня за руку.
— Ты спал с соседкой? — сказала она.
Мои подозрения и удушливая ненависть поползли по кафелю ванной неуклюжими крабами, срываясь с потолка и разбиваясь у ног Рины тысячью кровавых капель. Я буквально ощущал их теплую кровь на ее босых ногах. Рине никогда не нравились пальцы ее ног, она считала их недостаточно аристократичными. Сейчас, должно быть, ее радовало, что она стоит в ванной, наполовину полной пены.
— Ну, а с кем ты спишь в нашем городке? — сказал я.
— О чем это ты? — сказала она, не глядя мне в лицо.
— О том, что ты спишь с кем-то в городке, — сказал я.
— Ты псих, — сказала она. — Ненормальный со своими ревнивыми подозрениями. Неудивительно, что и я стала такой же, — сказала она.
Мы слегка помолчали. Такие передышки случались в ходе наших бесед, и тогда мы просто сцеплялись недобрыми взглядами, как боксеры в клинче, когда у них нет уже сил драться, но драться они обязаны. Мы с Риной почему-то обязаны продолжить, знал я. О, господи, почему мы не живем спокойно, обменивая наши измены по бартеру, подумал я. Сегодня я переспал с кем-то, завтра ты кому-то дала... Впрочем, не многовато ли у нее этих «кому-то», подумал я и сам разозлился.
— Ты спишь с кем-то в городке, — сказал я. — Наша машина, на которой ты приехал, выглядит как обычно. Остановись ты в пути, автомобиль был бы, по меньшей мере, в грязи. Значит, ты провела это время в укрытии. В гараже дома из нашего городка.
Она мылилась молча, упрямо не поднимая глаз. Только тогда до меня дошло.
— Ты могла вообще никуда не уезжать! — сказал я. — Ну и кто это?
Она молчала, приводя меня в бешенство.
— Как видишь, твой муж не идиот, — сказал я с горечью.
— Настоящий детектив, — сказала она и взглянула мне в глаза со значением. — Распутал бы даже убийство.
Моментально мои решимость и отвага оказались смыты с меня, словно ее гель для душа. Я сглотнул слюну. Только сейчас до меня дошло, что моя жена мне не союзница. Неприятная новость. Все равно что узнать о переходе полка с фланга на чужую сторону. Как поведете себя Рина, если я расскажу ей? Поможет ли мне или... И стоит ли ей о чем-то рассказывать? Я почувствовал ужасную усталость. А потом решил вновь вывести Рину из себя. В такие мгновения она бросала все к чертям — которые, без сомнения, входили в ее свиту, — и бросалась в автомобиль, а уж потом неслась в Кишинев. В очередной свой двух-трехдневный загул.
Вышвырни ее из дома, пора избавляться от тел, сказал неприятный голос во мне. Я чувствовал себя плохо. Это было чем-то сродни отказу от святого долга гостеприимства. Но я должен был выгнать ее из дома, так или иначе.
— Знаешь, — сказал я, чувствуя неприятное онемение в ногах, — нам нужно наладить отношения, даже если мы и собираемся разводиться.
— Недурно, милый, — сказала она. — Только кто сказал, что я собираюсь разводиться?
— Это дело решенное, — сказал я. — Я ухожу от тебя.
— Не раньше, чем я решу списать тебя, — сказала она.
— Так спиши, — сказал я.
Она глянула на меня с улыбкой. Рина торжествовала. Она в который раз одержала полную победу. Иногда я думал — не скучно ли быть Наполеоном без Ватерлоо? Но Рину это, похоже, абсолютно не смущало.
— Не раньше, чем я решу это сделать, милый, — сказала она и слегка поцарапала мне грудь ногтями.
Секс и страх. Два крюка, которые эта сука вбила мне в руки, приковав к скале моего безволия, и моей нерешительности, и моего нежелания что-либо менять, и моей привычки, и моего... Она засела во мне глубже, чем раковые клетки. Нас не разъединила бы лучевая терапия. И я так любил ее. Любил, несмотря ни на что. О, если бы ей стать прежней, сказать мне: «Милый, что это мы», и вернуть нас в самое начало нашего романа... Я вспомнил, как нес ее на руках по парапету озера в центральном парке и нам сигналили проезжающие мимо машины. Ее платье слегка задралось, и я наслаждался всем: миром, солнцем, окатившим нас ведром нежного осеннего света, веселыми улыбками прохожих... Я вновь почувствовал слезы на глазах.
— Что такое, миленький? — сказала Рина ласково.
— Я, наверное, люблю тебя, очень, — сказал я.
— Ах, вот как, — сказала она еще ласковее.
Закрыв глаза, я подумал, что сейчас расскажу все Рине.
— Но видишь ли, дело в том, что я тебя не люблю, — сказала она. — И знаешь, почему? Ты полон дерьма, милый. У тебя была чудесная возможность стать мужчиной моей жизни. А ты бездарно потерял ее.
Я возблагодарил свои вялость и трусость, не позволившие мне пойти на признание минутой раньше. Рина продолжала танец на моих костях.
— Так что извини, я не готова сейчас поплакать с тобой, обнявшись, как члены клуба анонимных алкоголиков, и продолжить жрать грязь, которой ты меня кормишь, — сказала она. — Слишком много унижений, слишком много обид. Я уже по горло сыта тобой и не намерена продолжать все это. Но, конечно, это вовсе не значит развод. Если будет развод, я заберу у тебя все.
— Бери, конечно, — сказал я.
Она улыбнулась.
— Тогда я заберу Юлю, — сказала она.
— Что ты имеешь в виду? — сказал я.
— Мы любим друг друга, — сказала она, — у нас, если ты еще не понял, роман.
Я рассмеялся. Рассмеялась и она. Мы оба выглядели ужасно самодовольными.
— Рина, я встречаюсь с Юлей тайком от тебя вот уже почти год, — сказал я. — У нас роман, и мы решили жить вместе.
— Когда ты видел ее последний раз? — сказала она.
— Полторы недели назад, — сказал я, вспомнив точно.
— Чудесно, — вновь улыбнулась она, — а мы с ней виделись неделю назад. Тогда-то мы и решили пожить вместе.
— Экстравагантное решение, — сказал я, чувствуя, как рот заполняется чем-то вязким.
Она пожала плечами, и я понял, что Рина говорит правду. Не Юля ли сейчас в бочке, в панике подумал я. Как плохо, что мне не хватило хладнокровия вымыть лицо девушки, когда я нашел тело. Сейчас, после нескольких дней, что тело проболталось в вине, лицо ее почернело, как трофейная голова туземца. Разобрать, кто это, сможет лишь зубной врач из полиции. А это последний, к чьей помощи я бы хотел прибегнуть.
— Почему же... — сказал я.
— Она говорит, ты славный, но на самом деле любит меня, — сказала Рина. — И знаешь, я, пожалуй, изменю себе. Попробую с женщиной.
Надо найти Юлю, подумал я. Не может быть, подумал я. Все так и есть, понял я. Признаки такой знакомой паники, нахлынувшей на меня, не оставляли ни малейшего сомнения: меня вновь бросили, и это вновь стало для меня сюрпризом.
— Подумываешь написать об этом еще один роман? — сказала она, издеваясь.
— Ну что же... — сказал я.
— Бедненький, — сказала, глянув на меня мельком, Рина.
— Где она? — сказал я.
— Ты и правда ни черта не понимаешь в женщинах, — сказала она.
— Где Юля? — сказал я. — Я собираюсь ей позвонить.
— Мне так жаль тебя, — сказала она. — Она вряд ли захочет бередить твои раны сейчас, — сказала она.
— Ты все врешь, сука, — сказал я, зная, что она не врет.
— Пожалуй, я сделаю тебе царский подарок, — сказала она.
— Она без ума от меня! — сказал я.
— Я тебя отпускаю, милый, — сказала она. — И кстати. Я правда провела эти дни в городке. Приходилось прятаться.
— Ну, ты хоть насытилась? — сказал я с ненавистью.
— М-м-м, — сказала она.
— Звучит чудесно, — сказал я. — Если бы ты еще умела это Делать. А не лишь болтать о том, как у тебя получается, — сказал я.
Она посмотрела на меня с ненавистью. Ванная была ареной, нам оставалось лишь выяснить, кто станет быком, а кто сыграет за команду тореро. Впрочем, особой разницы это не имело. Шансы погибнуть были у каждого.
— Подай мне полотенце! — сказала она.
— Я видал тебя голой, — сказал я.
— Больше никогда! — сказала она.
— Сделай одолжение! — сказал я.
— Прекрати кусать губы! — визгливо сказала она.
Это решило все дело. Эти ее замечания насчет моих чашек, оставленных там, где не надо, привычки кусать губы или еще что... они выводили меня из равновесия, словно мелкие пробные толчки борцов вольного стиля. Этот — незначительный, казалось бы, — толчок стал решающим.
Я понял, что ненавижу ее больше всех на свете, но никогда не смогу от нее уйти. И эта противоестественная связь будет длиться вечно. Вернее, почти вечно. Выход мне подсказали при бракосочетании.
Пока смерть не разлучит вас.
Я прорвался и извергся Ассуанской плотиной.
Стремительным броском нападающего в регби — были времена, я играл за команду мужчин, — я сшиб ее с ног и не удержался сам. Упал сверху, и, сжав рукой ее лицо, невидное мне в ванной, полной пены, сказал все.


33

…Внезапно я понял, что пытаюсь привести аргументы, которые убедили бы кого угодно. У кого есть совесть, душа, разум. Все то, чего лишена Рина. Так что я прекратил говорить, разжал ее лицо, и выдернул жену за руку из порозовевшей пены. Даже если на Рину и произвела впечатление моя речь, она бы не сказала мне об этом. Пузырьки пены на лице не шелохнулись.
Она не дышала.
Я поднялся и, чувствуя легкое головокружение, вышел из дома. Меня тошнило. Окажись в поле моего зрения человек в полицейской форме, я бы побрел, спотыкаясь, прямо к нему. Я ощущал себя полностью раздавленным. Встал посреди дороги. И огляделся. Но городок выглядел пустым, совершенно пустым. Я, едва не упав, ввалился в почему-то открытую калитку соседнего дома и пошел к единственной живой душе, которая сейчас играла за меня. Яна ждала меня в холле. Я упал в кресло и понял, что не могу свести пальцы рук вместе. Руки ходили. Яна подошла и встала передо мной на колени. Сжала мои руки с силой и заставила меня обхватить свою грудь.
Постепенно моя челюсть перестала ходить, и я смог произнести хоть что-то.
— Моя жена упала в ванной и захлебнулась, — сказал я.


34

Ночь я провел в соседнем доме.
У меня впервые появилась возможность увидеть со стороны свой. Плоская крыша — под легким углом, — освещенная светом луны, бесстрастные черные окна, кряжистая посадка уверенного в себе человека. На таком доме хорошо бы смотрелся крепкий чердак. Наверное, там бы я прятал тела покойниц, если бы этот чердак у нас был. Но Рина не любила маленьких, замкнутых помещений. Она и подвал-то с трудом выносила, и лишь исключительно из-за возможности поражать гостей такой роскошью, как свое вино. Будь она жива, мы бы уже готовились. До начала нового вина оставалось меньше месяца. Я отчетливо представил ее смеющейся, топчущейся в бочке с давленными ягодами под одобрительный смех гостей, и слегка застонал. Такую Рину терять я вовсе не хотел.
Говорю же — когда она хотела, она влюбляла в себя весь мир.
...Она сидела там. И она в ужасе глядела на стены подвала. Когда я вошел, она резко обернулась ко мне, и я увидел на ее лице облегчение.
— Сколько можно говорить, — зашипела Рина. — Я ненавижу, когда меня по случайности запирают в помещении без окон. Ты идиот!
Я в оцепенении смотрел на ее коленки в ссадинах, мокрые еще волосы, в которых кое-где пузырились остатки шампуня, и розовую пену на подбородке и шее. Она выглядела ведьмой, которую вызвали на шабаш во время принятия ванны. Конечно, она не осмелилась ослушаться и явилась. Она осторожно вдыхала воздух носом, и я знал , почему. Если вас утопили или задушили, у вас происходит носовое кровотечение. Эта мелкая деталь моего репортерского быта двадцатилетней давности всплыла у меня в мозгу, словно тот самый окровавленный пузырек в той самой ведьмовской ванной.
Найди выход, прошептал он и лопнул.
Рина, пошатываясь, пошла ко мне, протянув руки.
Я закричал и проснулся.
…рядом лежала Яна, которая глядела на меня пристально. Я увидел в ее глазах поры — как в губке. Она впитывала ими мои ночные кошмары. Только их у меня меньше не становилось. Я погладил ее руку.
— Почему ты не спишь? — сказал я.
— Сторожу твои сны, господин писатель, — сказала она.
— Я правда больше не пишу книг, — сказал я.
— Я не спала с мужиком почти год, — сказала она.
— Следует ли из этого, что я не женщина? — сказала она.
— О, Господи, — сказал я.
— Ночью он спит, — сказала она.
Я сел и потрогал мокрыми руками щеки. Она восприняла это как приглашение и потянулась вниз. Я остановил ее рукой. Что-то — возможно, ночной кошмар, пузырящийся и пенящийся, как Ринин гель для душа, — говорило мне, что пора вставать хотя бы на одно колено. До сих пор я был как боксер, пропустивший хороший удар в начале боя. Никому это еще не видно, но сам-то он знает, что уже проиграл, и катится по наклонной, пока не ткнется ухом в маты. Так вот, мне на маты не хотелось. И я знал, что чудеса случаются. Мне следовало взять ситуацию под контроль. Я намеревался подержать соперника на расстоянии вытянутой руки и прийти в себя. По крайней мере, раунд. А уж дальше посмотрим.
— Эта гибель... совершенная случайность, — сказал я.
— Мне плевать, что это, — сказала она.
Я глянул на нее внимательно. Она выглядела совершенно спокойной, как в момент, когда я — почти в беспамятстве — ввалился в ее дом с известием о гибели моей жены. Яна заботливо напоила меня чаем и дала пару таблеток снотворного, после чего я и провалялся в ее спальне до самой ночи. Выглядел я, должно быть, ужасно. Еще бы. Это ведь первое убийство. Конечно, были еще девушка-блондинка и Люба, но первую я не помню, хоть убейте — ха-ха, — а вторая погибла, скорее, по трагической случайности. Так что Рина стала моей первой настоящей жертвой. Та самая Рина, которая всегда считала — и не стеснялась об этом часто и вслух говорить, — что пороху мне хватает только на бумагу. Я даже почувствовал прилив некоторой гордости. А потом — печали и тоски. Такой, что я даже собрался встать и попросить сигарет, которых не курил вот уже девять лет.
— Зря ты так убиваешься, — сказала Яна спокойно.
— С чего ты решила, что я убиваюсь, — сказал я.
— Она была редкой сукой, — произнесла она эпитафию моей жене, самую короткую из всех возможных.
— Я знаю, — признал я.
— Уж она бы тебе шею свернула, не раздумывая, — сказала она.
— Ты преувеличиваешь, — сказал я. — К тому же я не сворачивал ей шеи. Все получилось само, — сказал я.
— В полиции вряд ли этому поверят, — сказала она. — Да ты и сам знаешь.
Я и сам знал. Слишком много времени прошло с момента смерти. Если ваша жена погибает, поскользнувшись в ванной и утонув, вы звоните в «скорую», а не идете спать в соседский дом. Но вызвать полицию сразу я не мог: я не в состоянии был адекватно оценить ситуацию и подстроить обстоятельства под несчастный случай. Да и в подвале у меня было два трупа.
Я поразился тому, как спокойно думаю об этом.
— Что же, — сказал я, — не секрет, что Рина давно уже собиралась меня бросить.— Вполне может быть так, что она собрала вещи и сбежала куда-нибудь в Латинскую Америку.
По потолку метнулась тень. Дух Рины, украшенный перьями попугаев, исполнял над нами танец мщения. Яна пожала своими гладкими плечами.
— Ты, наверное, кажешься себе очень крутым, господин писатель, — сказала она. — А на самом деле ты слепой, как котенок.
— Говори яснее, — сказал я.
— Нет толку светить фонариком в мертвый глаз, — сказала она.
— Ты выражаешься образно, — сказал я.
— Я же подружка господина писателя, — сказала она.
Я впервые подумал о том, что она и вправду будет моей подружкой некоторое время. Пока я не найду способ разрешить все свои проблемы. В противном случае она легко сдаст меня полиции.
— Я не пойду в полицию, — сказала она. — Это ведь я испортила машину, и та женщина не смогла уехать. Так что я чувствую себя… мммм, соучастницей.
— Спасибо за помощь в организации праздника, — сказал я с сарказмом.
— Она вела себя как истеричка, а я ненавижу, когда люди кричат и суетятся, словно мыши какие-то, — сказала она небрежно.
— Впредь постараюсь вести себя с достоинством, — сказал я.
— Кстати о достоинстве, — сказала она и запустила руку под одеяло.
Она вела себя молодцом. Я узнал кое-что о том, как могут ласкать когти. Так сладко, что едва не повалил ее на кровать, но вспомнил о том ужасающем низе, что ждал меня под одеялом, и сдержался.
— Почему ты не позвонила в полицию, пока я спал? — сказал я.
— Мне всегда нравились кшатрии, — сказала она.
— Поясни, — сказал я.
— Люди делятся на шудр, кшатриев и... — начала было объяснять она.
— Я в курсе, — сказал я, потому что краткость ночи не оставляла нам ни малейшего шанса на долгие разговоры. — Дальше.
— Никогда не хотела простых парней, мне всегда хотелось кшатрия, — сказала она.
— А кто такой писатель, как не кшатрий? — сказала она. — Кшатрию же все можно.
Первый раз в жизни я возблагодарил Бога за то, что выбрал писательское ремесло. К тому же мне попросту льстило это слышать. Рина глубоко презирала мою профессию, другие же мои женщины плевали на то, чем я занимаюсь. Юля объясняла это тем, что ей важен я сам. Но ведь то, что я делаю, и есть часть меня самого, подумал я и невольно зауважал Яну. К тому же я, быть может, так долго не встречал этого чистого, беспримесного обожания...
Ну, или поддался на грубую лесть.
— Ты видела меня в выходные? — спросил я.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она с легкой улыбкой, и я понял, что она в курсе всего.
— Я приехал на машине... был пьян, да и погода эта... — сказал я.
— Да, в плохую погоду тебе плохо, и у тебя болит правая часть головы, и тебе постоянно хочется спать, — сказала она.
— Откуда ты, черт побери, знаешь? — сказал я.
— Когда погода меняется, ты лежишь на диване с полотенцем на голове, чуть прикрыв правый глаз, — сказала она. — Всегда.
С ней будет нелегко, подумал я. Если, конечно, с ней вообще что-либо будет.
— Я вынимал что-то из багажника? — сказал я.
— Ничего такого, что можно было бы вменить тебе в вину, — уклончиво сказала она.
— Что ты знаешь? — спросил я ее напрямую.
— О, я знаю все, — сказала она со смешком.
Я подумал, что она и вправду заняла отличный наблюдательный пункт. Городок под пристальным взглядом толстой девчонки пил, трахался, куролесил, совершал жестокие и загадочные убийства, рыдал, насиловал жен и проклинал святых, взрывал устои, танцевал самбу на крыше одиноких домов... а она глядела на все это с невозмутимостью паучихи. И когда уставшие мошки отлетали от пламени, устав пировать, их ждала крепкая, надежная сеть, невидная в темноте.
— Ну и откуда же ты все знаешь? — сказал я.
— Стоит побыть со всеми мужиками в городке, и каждый из них изольет в тебя еще и душу, — сказала она.
— Ах ты... — сказал я, невольно заводясь. — Уж не ждешь ли ты, чтобы излил тебе душу и я?
— Обойдемся мясцом, господин писатель, — сказала она и полезла под одеяло.
Мне стало так жарко, что я сбросил одеяло со стоп и с наслаждением почувствовал на них холодный воздух, обещавший осень нашему городку. Хруст листьев, павших в этой стотысячелетней войне, раздавался в лесу. Должно быть, там, в надежде поживиться едой перед холодами, бегали лисы. Одна из них махнула огненным хвостом перед моими глазами, и два оранжевых шара взорвались у меня в мозгу. Брызги от них заляпали всю комнату и стали сползать по стенам и стеклу. Глядя на него, я увидел, что окно из черного прямоугольника превратилось в серый.
Светало.


35

Настала пора вернуться домой.
В полдень следующего дня я, побрившись и вдоволь налюбовавшись на себя в зеркало, — слегка осунулся, но выспался и потому свеж, — крепко поцеловал Яну, чей рот таил для меня тысячи чудес, и отправился обратно. Дверь в дом, в отличие от моего сна, оказалась открыта. Я удивился, но толкнул ее. В подвале слышалась какая-то возня. Я почувствовал сильный запах вина. И не успел даже удивиться, как увидел поднимающегося из подвала легавого.
Он выглядел слегка смущенным.
— А вот и вы, — сказал он.
— Одиссей вернулся словно бы в дом белоснежный, — сказал он. — Ха-ха.
— В чем дело? — сказал я.
— Не возвращалась ли Рина? — спросил он озабоченно.
— Что это вы здесь делаете? — сказал я.
— Вы имеете в виду ключи? — сказал он. — Мне дала их Рина. Дружеская забота о доме в те моменты, когда неверный супруг занят, хе-хе, похождениями.
Он явно давал мне понять, что они с Риной не просто любовники, а любовники, собравшиеся сойтись. Я с изумлением покачал головой. Похоже, перед смертью моя жена раздавала обещания, словно чеки. И как и с чеками, с обещаниями наблюдалась все та же история — они не были подписаны. Легавый поднялся наконец по лестнице и протянул мне руку. Она была в вине, так что я пожал запястье. Получилось чуть неловко, потому что он был выше меня на добрую голову. Я представил, как Рина лежит под ним и слегка покусывает ему грудь, пока он движется неспешно — ну словно заполняет формуляр очередной, — и ощутил легкое пожатие грусти на своем плече. Рина, Рина, подумал я. И ведь никто не трахал тебя так, как я. Что и ты не раз признавала...
— Не объявлялась Рина? — спросил он еще раз, и я увидел, что легавый и правда слегка озабочен исчезновением моей жены.
— О, обычная история, лейтенант, — нанес первый пробный удар я.
— Капитан, — поправил он.
— Капитан, пока мы с вами тут беспокоимся о ней по-дружески, — сказал я, — Рина в городе помогает отдохнуть какому-нибудь полюбившемуся ей на день художнику.
— Зачем же вы так о своей супруге, — сказал он беспокойно.
— Да, я ее переоцениваю, — сказал я.
— Она может и парню попроще помочь, рабочему там, ну, или полицейскому, — нанес я еще один удар.
Легавый беспокойно поморгал, и я едва не поверил, что он сделал так в попытке отогнать слезы.
— Что вы ищете в моем подвале? — сказал я.
— Рина и правда оставила мне ключ и попросила присмотреть за домом, — сказал он.
— Я бы никогда не осмелился войти, но дом выглядел так, будто вы уехали в Кишинев, — сказал он. — А войти надо было. Буря. Река разлилась. Вода поднимается в подвалах. Вот, откачиваем.
Только тогда я заметил шланг, лежащий у моих ног. Я осторожно переступил через него и заглянул в подвал. Несколько рабочих возились с насосом, и вода и правда поднялась над уровнем пола сантиметров на пятнадцать. Я их не знал, значит, их привез из города легавый. Все выглядело абсолютной правдой.
Но я знал, что это ложь.
Неясная угроза за спиной предупредила меня о легавом.
— Закрепите емкости для вина покрепче, — сказал он.— Одна опрокинулась и плавала тут, словно бочка царя Гвидона.
— Царевича, — машинально поправил я.
Видение бочки, которую бросает в бездну под волной море, — бочки, где трясутся обезумевшие мать и сын, — на мгновение бросило меня в такую дрожь, что она едва не прорвалась наружу. Но я сильно укусил себя за щеку и велел успокоиться. Легавый не обманул меня. Вода просачивалась в подвал, когда случался разлив реки, но именно что просачивалась. Сейчас же она резко поднялась.
Это значило, что пол копали.
— Ну что же, отдать вам мои ключи? — сказал я, поворачиваясь.
— Все шутите, — сказал он.
— Напрасно вы, лейтенант, рассчитываете на Рину, — сказал я.
— А что, что с ней не так? — спросил он, напряженно моргая.
— Такой крепкий орешек, как вы, ей лишь на закуску, — сказал я.
Он вежливо улыбнулся. Как и все большие мужчины, легавый самонадеянно рассчитывал на то, что мир станет играть с ним в поддавки. Не говоря уж о какой-то женщине. Этим он смахивал на идиота, который забрался в заброшенное хранилище сокровищ в Индии. Ему, наверное, и в голову не приходило, что в изящной статуэтке из золота может спать королевская кобра. Нет смысла переубеждать таких людей в чем-либо.
Надо предоставить им возможность слепо идти навстречу своей гибели.
Так что я молча поднялся по лестнице и сделал себе в холле кофе. Выпил две чашки, когда легавый вышел с рабочими из подвала. Он не выглядел смущенным, но легкая растерянность взгляда выдавала его.
— Ваш подвал сух, — сказал он мне, рассчитывая на благодарность.
— В любое время, — сказал я.
— Я вижу, вам не понравилось, что ключи есть и у меня, — сказал он. — Так вот они.
Два ключа на тонком кольце легли на стол перед моим носом. Я поднял взгляд наверх и увидел уже спины. Аромат из моей чашки смешался с сильным запахом вина из подвала, так что я крикнул вслед:
— Оставьте дверь открытой!
Он, не оборачиваясь, так и сделал.
Когда шум машины, на которой он увозил рабочих в город, стих, я прошелся не спеша по дому и открыл везде окна. Если бы Рина видела меня, она бы поняла, что я не намерен сюда возвращаться. Я ходил в обуви. И тем самым нарушал нашу семейную традицию: вы могли устроить в этом доме черт знает что, но обувь, обувь — вы снимали ее на пороге. Рина строго блюла эту святость мечети. Даже легавый с рабочими, вспомнил я, переобулись на пороге. И вот я попрал эту святость, не разулся и, наплевав на узы связывавшей нас с Риной традиции, оставлял на полу в доме мокрые — после подвала — следы. Я чувствовал себя кочевником, который не спешился и заехал в собор покоренного Константинополя. К примеру, в церковь святой Ирины, вспомнил я свое стамбульское прошлое.
И вот я надругался над храмом Святой Рины и топтал его нечистыми ногами.
После осквернения оставалось лишь закрыть его и, как и стамбульский храм, оставить на полторы тысячи лет — пустовать.
Я так и сделал.
После чего вернулся в дом Яны.
Разулся сразу же за порогом и поднялся наверх. Яна стояла у окна, безразлично глядя на городок.
— Убрались? — сказала она.
— Ты оказалась права, — сказал я. — Теперь я тебе верю.
— Говорю же, стоит дать мужику, как он становится откровенным, как болтливая баба, — сказала она.
— Что-то мне охота поболтать, — сказал я.
Она повернулась, подошла ко мне и поцеловала. Целовалась она лучше всех в мире. Я почувствовал пряный укол вины за то, что подумал так. Вины перед своей женой да и другими женщинами. Но пора привыкать не думать о мертвых. Так что я набрал в рот слюны побольше и смыл горечь праха. Яна обвила меня языком. Рот заменял ей все, но оставался ртом. Она целовала меня божественно и вылизала мне рот, после чего слегка отстранилась. Глянула на меня внимательно.
— Сейчас поспи, — сказала она.
— Ночью нам придется вернуть тела обратно, — сказала она.
— Ты уверена? — сказал я.
— Легавый не дурак, — сказала она и повторила спасшее меня ночное предостережение: — Он говорил, что у него смутные подозрения насчет того, что ты грохнул свою жену. Он провидец. Ведь он сказал это за день до того, как ты убил жену.
— Она поскользнулась, — сказал я.
— Мой дом — единственный обитаемый по соседству, и если ты и мог где-то спрятать тела, то лишь здесь, — сказала она. — Так он и подумает. И вернется, но уже сюда.
— Может, он вернется днем же? — сказал я.
— Нет, приличия ради он отвезет рабочих в город, а там у него дела, — сказала она. — Не раньше следующего дня.
— Что мешает ему плюнуть на приличия? — сказал я.
— Что-то мешало, раз он не обыскал твой дом прямо, — сказала она. — Отдохни, а ночью мы перенесем их обратно. Он поищет у меня и потерпит неудачу.
— Ты думаешь, он проявит упрямство? — сказал я.
— Я знаю, что он его проявит, — сказала она. — Он будет искать трупы, потому что знает, что они есть. Один из них — его рук дело. Доверься мне, и мы разберемся с этим делом.
Я подумал, что у меня ушло всего несколько часов на то, чтобы попасть в зависимость от одной женщины к другой. Яна отвернулась от меня и предоставила мне возможность отдохнуть.
Я лег на постель одетым и, глядя на ее спину — она все стояла у окна, —  уснул.
И хотя я чувствовал себя бесконечно одиноким айсбергом посреди океана, я не был один. Женщины, словно чайки, кружили над моей вершиной, сверкающей в ночи. Рядом со мной отколовшейся глыбой льда дрейфовала Яна. Под нами — в подвале ее дома — лежали три женщины, которых мы перетащили из моего дома ночью, завернув в черные полиэтиленовые мешки для мусора. И, как и положено скрытой части айсберга, они и несли на себе всю тяжесть нашего существования. Омываемые водой, пропитанной горькой солью, они постепенно таяли и исчезали, как душа, вылетающая из остывшего тела. Они жертвовали собой, чтобы вершина неслась над океаном горделиво и устрашающе. Все вместе мы были гигантским смертельным — завораживающим своей ледяной пустотой — убийцей-айсбергом.
И где-то — навстречу нам — шел на всех парах чей-то «Титаник».


36

К городку подкрались выходные.
Это значило, что городок заполнится людьми. Дома захлопают дверьми, на примятой траве станут прыгать за детьми собаки, и над гомоном веселых отдыхающих будет раздаваться рев маленьких моторных самолетов с транспарантами «Будь здоров, любимый наш...» Городок отдыхал с толком, и, хочешь не хочешь, в субботу к тебе наведывались гости, и ты чувствовал себя свиньей, если не отвечал таким же приглашением на следующий день. Потягивать отупляющие коктейли на пластиковых лежаках или парусиновых качелях, которыми украсили свои дворы все жители нашего городка, — что может быть лучше на стыке лета и осени? В другое время я бы встречал выходные с венком цветов, караваем и солонкой, я бы плясал и плакал от радости. Но в этот раз все было по-другому.
Я ждал субботы, как алкоголик — окончательного пробуждения.
Неприятное, гадливое чувство неизбежного давило на меня потолком чужой комнаты. Ты уже пришел в себя в серой от рассвета спальне и все гадаешь, что натворил вчера. Тебе хочется пить, но ты боишься встать, ведь это будет значить — день начался и шестеренки завертелись. Но, сколько бы ты ни пытался, уснуть у тебя не получается. И ты молишь Бога, чтобы день никогда не наступал. Но он уже врывается в твою спальню треском проводов первого троллейбуса, шумной ссорой припозднившихся гуляк в соседнем ресторане, пением птиц в парке напротив. И ты лежишь, сжав зубы, и мечтаешь о том, чтобы этот не начавшийся день кончился, ты хочешь его смерти больше, чем девушка — гибели незаконно зачатого плода. Ты не хочешь вступать в этот день, но он уже надвигается на тебя, как свет — на младенца, вышедшего из входа. И волей-неволей ты вываливаешься в этот мир, и он ошеломляет тебя бурей света, шума, запаха и предчувствия неизбежной смерти.
Я знал, что суббота настанет, но не хотел этого. Сколько я ни гнал от себя это чувство, оно возвращалось шипами репейника и щекотало мне кожу, из-за чего я почесывался во сне, как блохастый пес.
Из-за этого я и проснулся.
В комнате уже потемнело. Силуэт Яны на фоне окна выглядел большим и грозным. Но недостаточно большим для того, чтобы отпугнуть меня. Я сел, потер висок — каждый раз, когда спишь днем, голову закладывает, будто уши в самолете, — и попробовал встать. Голова слегка кружилась, но чувствовал я себя неплохо. Неплохо было бы выпить кофе.
— Кофе на стуле в углу, — сказала Яна, не оборачиваясь.
Я пожал плечами. Мое отражение было видно в окне, она видела, что я встал. Никакой магии, Рина. Выпив кофе, я подошел к Яне и поставил чашку на подоконник.
— Еще полчаса, и можно перетащить их обратно, — сказала она.
— Один вопрос, — сказал я.
— Зачем ты это делаешь? — сказал я.
— Ты мне нравишься, — сказала она.
— Тут дел на двадцать пять лет заключения, — сказал я, — и то лишь потому, что смертную казнь отменили.
— Так вот поэтому и помогаю, — сказала она.
Она была странной. Но у меня не было времени подумать над этим. Я должен решить свои проблемы, и события, как обычно, несли меня быстрее, чем я мог сообразить, что да как. Рина недаром считала меня тугодумом. О, милый, ты просто не разбираешься в людях, говорила она. Ни хрена не разбираешься в людях. Вот и сейчас... Эта толстенькая девчонка, неужели ты не видишь, что...
Я ударил себя по лбу и велел Рине:
— Заткнись.
Яна взглянула на меня с веселым недоумением.
— Мертвые жужжат, как комары? — спросила она.
Сначала мне захотелось сострить что-то насчет сосущих насекомых, потом прихлопнуть ее саму. Но я сдержался.
— Что ты сделаешь с телами потом? — сказала она.
— Мне придется придумать это в течение получаса, — сказал я.
— Рекомендую спустить их в реку, — сказала она.
— Река рано или поздно возвращает свои сокровища, — сказал я.
Мы прислушались. Днестр чуть шумел. Я присмотрелся и увидел, что река чуть расширилась, как глаза от ужаса. Должно быть, вода повидала много страшного, подумал я, после чего вспомнил — она видела смерть моих женщин, это три мои мертвые ведьмы вызвали разлив реки. Умилостивить реку можно, только если принести ей в жертву тела, шепнул тонкий голосок в ухо. Отдай мясо воде, накорми ее. Но я знал, что это губительный голос, тот, что ведет вас за собой в болото. Тела в реке рано или поздно всплывут, и тогда же всплывут обстоятельства исчезновения всех их.
Если я выпутаюсь из этой истории, мне крупно повезет, понял вдруг я.
Шансы мои ничтожно малы, а дела плохи.
Как ни странно, осознанное не взволновало меня. Напротив, даже успокоило. Если все потеряно, то можно играть, не боясь потерять ставку. Я прижал Яну к себе и потерся головой о ее щеку. Девушка была примерно моего роста, но из-за полноты она казалась чуть больше меня.
— Что бы я ни решил с ними сделать, я должен отнести их к себе в подвал сначала, — сказал я.
— Он вернется, да, — сказала она. — Но вряд ли в форме, с ордером и машиной с мигалками.
Я спросил ее:
— Давно ты...
— Давно ли я сплю с ним? — сказала она.
— О боже, — сказал я.
— Ты такой же, как он, — сказала она, рассмеявшись. — Взрослый мужик, который пользует девку всеми мыслимыми и немыслимыми способами, но приходит в ужас, увидев, как она не вымыла руки.
— Надеюсь, ты их вымыла, — сказал я.
— Значит, ты избавишься от них завтра? — сказала она.
— В понедельник, — сказал я.
— В выходные здесь будет людно и шумно даже ночами, — сказал я.
— Хорошо, — сказала она.
— Это я убил ее? — сказал я.
— Кого? — сказала она.
— Девушку, блондинку, — сказал я, — не говори, что ты не видела...
— Я не видела, — сказала она с непроницаемым видом.
— Ты говорила, что... — сказал я.
— Милый, займись своими делами, — сказала она. — Ты же мужчина, разбирайся с делом, а потом займись мной.
— Ах ты... — сказал я.
— Избавься от них, и давай уедем, — сказала она.
— Я спущусь в подвал, — сказал я, — а ты посмотри во двор, пусто ли.
— Ладно, — сказала она.
С карикатурным видом дозорной с Дикого Запада уставилась в окно. Даже руку козырьком приставила. Я рассмеялся и впервые подумал, что, может, нам и правда будет хорошо вместе. Похлопал ее по заду и спустился в холл, а оттуда в подвал. Три трупа, упакованные в черные мешки, лежали в углу.
— Привет, девчонки, — сказал я.
Странно, но у меня не возникло ощущения присутствия. Духи покойниц уже покинули тела и отправились по течению реки вниз, понял я. Мерцающими огоньками плотов они скользили сейчас по темному течению Днестра, невидному и лишь слышному всхлипами водоворотов. В эту ночь в мире стало на трех русалок больше, понял я. Отдай нам их тела, прошептала река, и я услышал этот шепот в каплях, сочащихся сквозь стены подвала. Но я не мог рисковать собой. Я чувствовал — не знаю, почему, — что они умерли за меня. Отдали свою жизнь, чтобы жил я. И лучшее, что я мог сделать для этих покойниц, — позаботиться как можно лучше о себе. Так что я вытащил пакеты в хол, и сгрудил их возле двери. Приоткрыл ее. Мой дом чернел и, вопреки открытым окнам, выглядел неприветливо. Я решил, что продам его. Ухватил мешок — судя по тяжести, там была Люба — и потащил по траве. Наткнулся на столбик, чертыхнулся и, повернувшись, вспомнил, что никаких столбиков у Яны на газоне нет.
— Вечер добрый, — сказал легавый.
— Уже ночь, — сказал я.
— Поздний вечер, — сказала Яна из раскрытого окна.
— Ах ты, лапочка, — сказал я, выпрямившись, и рассмеялся.
— Ляг поспи, — сказал я, и мой смех едва было не перешел в плач.
— Н-да, — сказал я и все-таки взял себя в руки.
Легавый рассмеялся вместе со мной. В руках он держал почему-то ружье.
— Служебный пистолет создает массу неудобств, — сказал он, поймав мой вопросительный взгляд.
— Я надеюсь, тут все дамы? — сказал он, осторожно потрогав мешок носком ботинка.
— Одна, — сказала Яна.
Послышался шорох. Мы замерли и постарались оглядеться, не теряя друг друга из виду. Особенно старался легавый. Но в городке не зажглось ни одного огонька.
— Это Рина? — сказал легавый.
— Сам не знаю, — сказал я.
— Развяжи, — сказал он.— Это отличная винтовка, как видите, со снайперским прицелом. Олень, кабан... Для тебя-то прицел не нужен. Но я ведь услышал шум и пошел на него, прихватив первое, что под руку попало...
— … — молчал я.
— Прошу тебя, — сказал он.
Я присел, чувствуя липкий страх. Внезапно всех нас осветил ровный белый свет. Я дернулся, решив было, что это включился фонарь ночного освещения. Электрораспределительная компания иногда торопилась сделать это, хотя обычно освещение в городке начинало работать в ночь с субботы на воскресенье. Следующая моя мысль была: легавый посветил фонариком. Только когда я поднял голову, до меня дошло. Это уплыло облако, и над нами повисла полная луна. Она светила лучше всякого фонаря. Из-за белого света Яна в окне казалась меловой. Сука, подумал я.
— Здорово, что у меня крепкие нервы, — сказал легавый. — Больше так дергаться не надо. Просто развяжи его.
Я распутал узел — пришлось даже показать им затылок, пустив в ход зубы, — и осторожно стянул вниз мешок. Там была, как я и предполагал, Люба.
— Где Рина? — сказал он.
— Там же, где и Юля, — сказал я.
— Какая Юля? — сказал он.
— Ты что, и правда хочешь сказать, что это не Юля? — сказал я.
— Заговариваешься, — сказал он.
— Они обе в холле, — сказал я.
— Эй ты, — сказал он небрежно в небо, — тащи их сюда.
Умей Луна слышать, она бы повиновалась его словам. Но вместо этого пакеты вытащила на газон Яна. Я, честно говоря, удивился.
— Мне казалось, девушка обладает неуступчивым характером, — сказал я.
— Всяк сверчок перед смертью острит на своем шестке, — сказал он.
— Зря ты сказал мне, что это случится, — сказал я. — Теперь я загнан в угол, мне не остается ничего, кроме как...
После чего почувствовал, что ночь не только нежна, но и мягка. На вкус она отдавала свежей зеленью и землей. Я попробовал оттолкнуть ее от себя и понял, что лежу на земле. Встал на одно колено. Легавый стоял, глядя на меня спокойно. Он был явно в лучшей форме, чем я.
— Это всего лишь удар прикладом, — сказал он. — Я бы прекрасно обошелся и без ружья. Теперь ты понимаешь, почему я сказал тебе, что это случится?
— Примерно, — сказал я ватным голосом.
— Развязывай остальные, — велел он.
Я сделал, как он велел. Глянув на блондинку, от которой ничего светлого уже не осталось, он присел над Риной. Я так и не решился ударить его в затылок сцепленными руками. Что-то — наверное, Луна, — подсказывало мне, что этот удар я нанесу самому себе.
— Бедная, бедная девочка, — сказал он, словно глазам своим не веря.
— Можно и я посмотрю? — сказал я.
— Нет, — сказал он. — Ты недостоин.
— Я сожалею, — сказал я.
— Напрасно, — сказала Яна.
— Заткнись, — сказал легавый.
— А то что? — сказала Яна презрительно. — Убьешь кошелку с трассы и бросишь мне в багажник, чтобы закрыть потом за убийство?
— Заткнись, — спокойно сказал легавый.
— Я любил ее, — сказал он мне.
— Я тоже любил ее, — сказал я.
— Вы оба идиоты, — сказал Яна, — она никого не любила.
— Заткнись, — сказали мы оба.
— Заткнись и ты тоже, — сказал он мне, ткнув в мою сторону стволом.
— Но ты, конечно, больший идиот, чем он, — сказала Яна мне.
— Твоя жена... она договорилась с ним, — кивнула она в строну застывшего над телом Рины легавого, — что он убьет тебя.
— Это вряд ли, — сказал я, — иначе бы он давно это сделал.
— Я бы сделал, — сказал легавый, не отрывая взгляда от головы Рины, — но Рина куда-то пропала.
— Я зашел в подвал, увидел тебя и уже готов был свернуть тебе шею, а потом подвесить за балку прямо возле девки, которую ты изнасиловал и располосовал горло, — сказал он.
— Псих насилует девушку, вскрывает ее, как консерву, а потом приходит в себя и вешается, — сказал он. — Ну, девушку с трассы...
— Так это не Юля, — сказал я, и мне стало на какой-то миг легче, намного легче, словно земля шепнула мне что-то утешительное.
— Какая Юля?! — сказал легавый. — Ты уже с ума сошел со всеми этими своими бабами. Только одно остановило меня. Рина к тому времени не отвечала на звонки. Я подумал, обычный загул. Думал, ты в курсе, где она, и не говоришь из ревности.
— Я давно уже перестал ревновать ее, — сказал я.
— Ты убил ее из ревности, — возразил он спокойно.
Я согласился. Я действительно убил ее из ревности, хоть уже перестал любить. Так бывает, хотел сказать я. Ревность живет дольше любви. Она растет на теле умершего чувства, как ногти и волосы покойника. Я почувствовал, что ухожу с ними в землю корнями диковинного гриба, и покачнулся. Легавый глянул на меня с интересом. Неужели это говно способно что-то чувствовать, — говорил его взгляд. Я понял, что имела в виду Яна, говоря о мужиках, требующих у юной проститутки вымыть руки.
Самый большой морализатор — самый жестокий убийца в душе.
На меня в упор глядели глаза прирожденного убийцы. От этого мне стало так плохо, что меня чуть не стошнило. Хуже всего было то, что я не знал, как стоять. Поднять руки? Заложить их за спину? По стойке смирно? Выставить одну ногу чуть вперед? Присесть на газон? Сразу лечь ничком?
— Она договорилась с нашим бравым легавым, что он тебя укокошит, — вернула меня на газон Яна. — Это обставили бы как самоубийство, — сказала она.
— Зачем вы мне все это рассказываете? — сказал я устало.
— Если бы у тебя был шанс выжить, ты бы мог написать об этом какую-нибудь книжку, — сказал легавый, рассмеявшись.
— Да уж, — рассмеялась за ним Яна.
— Мы коротаем время, — сказал, став серьезным, легавый. — Тебе что-то не нравится в нашей вечеринке?
— Все чудесно, — сказал я. — Зачем она это сделала?
— Она любила меня, — сказал легавый.
— Она любила себя, — сказала Яна.
— Ты, заткнись, — сказал легавый и добавил, уже для меня: — В ней был класс, была порода... Если бы она стала моей женой, я бы мог попасть наконец туда, где пьют коктейли министры. Хочешь сделать карьеру, заведи правильную жену, — сказал он.
Я прекрасно понимал, что он имеет в виду. Рина могла влюбить в себя любого. И до тех пор, пока ей не наскучило бы и она не разнесла бы жизнь легавого вдребезги, она и правда могла бы сделать его любимцем небожителей его ведомства. Как дважды два. Коктейль-вечеринка, прием, праздник, день павших сотрудников полиции, платья, обувь, взгляды, внимательный взгляд чарующих зеленых глаз. На секунду я ощутил приступ острой тоски по Рине.
— Ей бы досталось все, что у вас было, — сказал он, — и мы бы зажили счастливо и умерли в один день.
— Ты опоздал на сутки, — сказал я.
— Я помню об этом, — сказал он со значением, — о том, что ты убил Рину...
— Все это она могла бы получить, подав на развод, — сказал я.
— Да, но у нее была странная теория, — сказал он смущенно, — она говорила, что вы так подходите друг другу... В общем, она считала, что вы не сможете развестись, хотя и ненавидите друг друга и раните. Она утверждала, что вас может разлучить только смерть... И она сказала, что хочет, чтобы я убил тебя, потому что, как она выразилась, — «я не хочу стать первой».
Все это он сказал испуганно. До него дошла правота слов Рины.
Я почувствовал прикосновение к щеке. Рина была здесь, и не только мертвая. Как ни странно, она не сердилась на меня за то, что я сделал. Я бы сама поступила так же, дружок, — сказал она мне молча, — тебе просто повезло сделать это раньше. Мы и правда были отличной парой. Согласен?
— Ты же женат, — сказал я.
— Да, — сказал он. — Был женат.
— Признаться честно, — сказал он, — я очень благодарен тебе за то, что ты избавил меня от нее.
— Люба?! — сказал я.
— Вы не знакомы, — сказал он со смехом. — Ты нашел ее в кровати. Удачно все складывается?
Я отогнал от себя воспоминания о том дне, когда ехал на машине пьяный. Все равно я бы не вспомнил. Любой образ, любое воспоминание — просто ложная ловушка. Легавый в такт моим мыслям кивнул.
— Я знал, что ты не в себе из-за того, что завязал, — сказал он. — Мало кто хочет пристально взглянуть в лицо человеку, которого сбил.
— Да ты просто гений, — сказал я.
Он молча отсалютовал свободной от ружья рукой.
— Ладно, — сказал я, — чего мы ждем?
— Какой торопыга, — сказал легавый.
— Я бы на твоем месте велела ему сесть и положить руки за голову, — сказала Яна легавому.
— Он слабее котенка, — сказал он и был прав.
— Ты, сука, подставила меня? — сказал я.
— Не вижу причин быть неверной мужчине, который растлил меня, — сказал она.
— Дрянь, — сказал я.
— Не хами девочке, — сказал легавый. — Она у нас как Фемида, безразличная и всегда присоединится к тому, кто одержит верх.
— Ой ли, — сказал я.
— Предупредила же она тебя о том, что я нагряну в подвал, — сказал он.
— Что бы ты делал, найди ты там тело Рины при свидетелях? — сказал я.
— Упрятал бы тебя в тюрьму, — сказал он.
— А разве ты этого хочешь? — сказал я.
— Нет, — сказал он, помолчав.
Я понял, чего он хочет, и понял, что ружье в его руках — лопата, которой он выроет мне могилу.
— Знаешь, — сказал я, — Рина перехитрила тебя.
— Ты имеешь в виду, что она сама попросила тебя задушить себя? — хохотнул он.
— Я имею в виду, что она бы в жизни за тебя замуж не пошла, — сказал я. — У нее был роман с девушкой.
— Юля, о который ты талдычишь? — сказал он.
— Так точно, мой сержант, — сказал я.
Это была такая очевидная попытка нарваться, что он даже внимания не обратил.
— Ну и что? — сказал он, хотя глаза у него беспокойно забегали. — Мало ли у нее партнеров? Я бы пережил...
— Все так говорят, а ты переживи, — сказал я.
— Она бы согласилась, — сказал он, — все девушки рано или поздно устают от этой вашей... богемы.
— Ей было под сорок, — напомнил я. — Ты как ребенок, ни черта не понял. Ты не знал Рину, совсем не знал, идиот. Тебе оставалось с ней еще пару раз переспать, а потом она отбросила бы тебя... Она не собиралась с тобой жить, ты просто развязал бы ей руки, и она сошлась бы наконец с Юлей.
— Что за, черт побери, Юля? — сказал он с усмешкой.
— Девушка, в которую мы оба влюблены, — сказал я.
И понял, что сказал о нас с Риной в настоящем времени. Я то ли еще не привык к тому, что она мертва, то ли уже отвыкал от того, что жив сам.
— Мифическая девушка, — сказал легавый с улыбкой.
— На твоем месте я бы в нее верил, — сказал я. — Разве сказала бы тебе Рина о ее существовании, люби она ее? Самое важное она скрыла от тебя. И это доказывает то, что она собиралась лишь воспользоваться тобой, — сказал я, улыбаясь.
— К тому же она ревновала меня к Юле, — давил я. — Так что она все просчитала. А ты был вроде кочерги, которой уголь сгребают.
— Штампованная фраза, — сказал он.
— Штампованная ситуация, — обвел я рукой площадку перед домом.
— Да? — сказал он с сомнением.
— Ну конечно, преступники рассказывают бедняге, как, собственно, все проде... — сказал было я.
— Да я о Рине, — сказал он и, заржав, добавил: — Ну что же, в таком случае спасибо что избавил меня от душевной травмы и убил Рину.
Яна вторила ему тоненьким, тявкающим смехом лисицы.
— Тогда, может, разойдемся миром? — решил я свалять дурака. — Рина мертва, контракт разорван.
— Нет, миляга, есть ведь еще пара трупов, — сказал легавый, — которые придется в любом случае навесить на тебя. Что касается ситуации... Согласись, она отличается от стандартной тем, что здесь преступники все. Но это лишь на одну ночь. А утром преступником останешься только ты.
— Психопат, укокошивший любовницу, жену и жену любовника жены, — сказал он. — Раскаявшийся и погибший.
— Почему ты не перечислил всех? — сказал я.
— Надо бы добавить еще и соседку, — сказал я.
— Эй, — сказал он, и его голос напрягся.
— Не обращай внимания, — донесся до меня с Луны голос Яны, — обычная история, думает вбить клин в преступную парочку, ха-ха.
— Он тебя убьет, конечно, — сказал я. — Так приятно начать жизнь с чистого листа.
Видение гигантского чистого листа предстало передо мной. Он выглядел так... соблазнительно. Пожалуй, в этот момент я не променял бы его и на женщину. Почему-то лист кружился возле меня, а я стоял на каком-то возвышении, и ветер дул мне в лицо. Я зажмурил глаза и понял, что это ветер Луны. Он так приятно холодил лицо порошком мельчайшего серебра.
— Заткнись, — сказал легавый.
— Когда оставляешь за собой прошлую жизнь, не станешь же брать оттуда сумасшедшую толстуху, которую ты отделал, когда она только школу закончила, — сказал я. — Ты молодец...
— Я не такая грязная свинья, как ты, — сказал он с ненавистью, — это была любовь. Она была так чиста, так невинна, она...
— Она была так закомплексована, так легко было ее совратить, — продолжил я ему в тон. — сейчас... она выросла в гигантскую жирную уродину... и, как бы сладко ни брала... стоит ли брать ее с того света?
— Да еще и как опасного свидетеля? — сказал я. — В новую, настоящую жизнь? Ты представляешь себе это чудовище на светском приеме? Разве что на новогоднем балу полицейского участка. Одного из трехсот пятидесяти. В костюме бегемота.
Она налетела на меня и едва не сбила с ног. Пока она царапала мое лицо, а я старался прикрыть голову, особо ее не отталкивая, он глядел на нас снизу. Потом встал и потянулся. Яна прекратила. Она тяжело дышала.
Легавый подскочил к нам.
Со стороны мы напоминали игроков в футбол, которые сошлись посоветоваться перед тем, как исполнить штрафной. Только вместо мяча в наших ногах валялись три черных мешка с трупами. В свете Луны открытые головы девушек выглядели совсем черными. Луна же, словно гигантский рефери, дала свой великий безумный свисток и ждала, когда мы начнем действовать. Я сдался первым.
— Чего мы ждем? — сказал я, и мы все поняли, как устали.
Легавый глянул на меня с сочувствием и сказал:
— Потерпи чуток, парень.
Отступил на шаг, вскинул ружье и, не целясь, вышиб Яне мозги.
Покачавшись, девушка боком упала на газон и куда-то пошла. Спустя пару минут движение ног прекратилось, и я смог притронуться к ней и, как он велел, затолкать ее в мешок к Рине. Луна присвистнула. Я тупо — и несколько раз — пересчитал тела. Я стремительно старею, понял я. Вокруг меня одни покойники. По крайней мере, — некстати подумал я, — жива Юля. Это отвлекло меня от счета, так что мне пришлось сконцентрироваться. Четыре. 4:0. Что же. Нам следовало установить мяч в центр поля.
Игра начиналась заново.

37

Легавый уселся на мешок с Яной.
— И кстати, моя жена... — сказал он. — Может, если бы не этот ее шрам на пол-лица, я бы смог ужиться с ней.
— Так это был старый шрам, — сказал я, вспомнив багровую полосу через весь лоб.
— Я слегка подновил его ножом, — сказал он. — Так приятно ковырять старые раны. Ты не поверишь. Хочешь посмотреть?
— Нет, — сказал я. — И что с ее шрамом?
— Из-за него бедняжка впала со временем в депрессию, сидела дома, пила да скулила, — сказал он. — Поначалу я убедил ее в том, что ей это даже идет, но со временем знаешь, как оно бывает... быт побеждает любую любовь
— Если это быт, — сказал я, вспомнив нашу с Риной жизнь.
— И старые раны чешутся, и так хочется их расчесать, — повторил он, не обратив внимания на мою реплику. — А ты уже знаешь, кто мне был нужен, и это вовсе не депрессивная истеричка, которая прикрывает свою чертову башку шляпками с вуалью! Ведь я брал девку с шармом. Шармом и шрамом, ха-ха.
— Откуда у нее был шрам? — сказал я.
— Она попала в автокатастрофу, — сказал он, — в юности. Поехала с парнем в кино, и что-то там у них не сработало в машине.
— О, господи, — сказал я и впервые глянул на голову Яны.
Легавый и правда держал ее за яйца. Только это были яйца птицы Рух, которые несчастная толстуха вынимала из другой женщины своим ловким языком. Я мысленно прочел над ней молитву. Да, покойниц было больше, чем одна, но души остальных уже растворились где-то в смеси песка, речной и морской воды, там, где река втекает в Океаны любви, а эта — эта покойница была еще свежа и, должно быть, сама не понимала, что уже мертва.
— Благословенна будь и приди в чертоги Солнца и Луны в сияющей красоте, — сказал я, — сними с себя свое тело и обнажи душу, прохлаждайся на полях, покрытых росой, и не держи на меня зла. Аминь.
Яна шевельнулась, и я не сразу понял, что это легавый уселся на мешке поудобнее.
— О, Господи, — сказал я еще раз.
— Да уж, — кивнул легавый.
В этот момент он смахивал на сурового первопроходца, покорителя прерий, пристрелившего бизона не ради забавы, а чтобы обеспечить мясом караван переселенцев. Он сидел на своем мертвом бизоне — Яне с простреленной головой, — и глаза его горели светом, но не ровным, умиротворенным светом Луны, а желтыми, волчьими огоньками. Будь я собакой, у него поднялась бы шерсть на загривке и он оскалил бы клыки. Оборотень, подумал я и ослабел еще больше. Соберись, сказал я себе. Пока лишь сказал, но слова обладают для меня волшебной силой. Уж этому-то Рина меня научила. Восстань, молча крикнул я своей крови и почувствовал, как зудит кожа. Это покалывание предвещало прилив сил. Я потер уши. Почувствовал холодную воду на руках. Пальцы почему-то слипались. Вода претворилась в кровь, прежде чем я понял, что это немножко мозгов Яны попало мне на руки. От этого меня стошнило. Прямо наизнанку вывернуло, и тогда-то я понял истинный смысл этого выражения. Моя изнанка и правда открылась миру, а так как она была слишком нежна и мягка, то даже малейшее прикосновение к ночному холодному воздуху заставляло мои легкие съеживаться, а желудок — пульсировать, словно член поутру. Я бы молился, сумей я сказать хоть слово. Но у меня не было такой возможности. Я безуспешно пытался вдохнуть, но всякий раз, когда пытался это сделать, следовал очередной приступ. Легавый только посмеивался. Наконец я сумел побороть себя и, глубоко — до слез — дыша, прекратил содрогаться, уткнувшись лицом в траву. И даже смог сесть.
— Отдохни немножко, и к делу, — сказал он.
— Какое именно ты для меня выбрал, — сказала я.
— Будь так любезен, выкопай могилу, — сказал он. — Братскую. Вернее, сестринскую.
Мне не понравился его смех. В нем было что-то от клацания гильз, выпавших из ствола на цементный пол. Такое случается после выстрела, когда стреляющие преломляют ружья. Преломить хлеб и ружье. Я глубоко дышал, внимательно глядя на его руки, застывшие на ружье.
— Большую могилку, на четыре тела, — сказал он.
— Какой смысл? — сказал я.
— Да никакого, — легко согласился он. — Но я застал тебя в тот момент, когда ты почти закончил и собрался закопать девушек. Пиф-паф.
— Почему бы не сейчас, — сказал я, чувствуя страшный зуд в голове, который случается, если отливает кровь.
— Нужна могила, пиф-паф, — сказал он.— Так будет выглядеть... более естественно.
— Само собой, человеку, который все идеально спланировал, — сказал он, — и сделал все в соответствии с планом, весьма обидно, когда кто-то вмешивается в Самую Последнюю Минуту. И тогда он теряет над собой контроль. Пиф-паф.
— Ты до черта повторяешься, — сказал я.
— Копай, — кивнул он.
Я увидел лопату в нескольких шагах от меня. Он подбодрил меня кивком и взмахом ружья. Я встал, вытер с подбородка слюну и блевотину и взял в руки лопату. Начал копать.
Поначалу дело шло туго. Дерн давался с трудом. Интересно, подумал я, если бы я закопал их в бочках, превратились бы мои девчонки в коньяк?
— Ничего, если я буду разговаривать? — спросил он меня по-матерински ласково.
Я представил на секунду, что говорил палач Анне Болейн, и молча кивнул. Теперь мне стало понятно, почему в последний момент все они разговаривают. Когда человек убивает, он лопается, словно нарыв. И он должен опустошить себя. Жаль только, — в меня.
— Хотел спросить, — сказал он. — У тебя такая... была такая чудесная жена. Почему ты ей изменял? Ну, я имею в виду не вообще, раз туда, два сюда... Я имею в виду, почему ты изменял ей так отчаянно?
— Встречный вопрос, — сказал я. — Почему ты изменял жене?
— Смотря с кем, — сказал он и снова заржал.
Я представил себе на секунду лицо Рины, которая слушала бы этот смех, и позволил себе улыбнуться. Он неверно понял меня и засмеялся еще заливистей.
— Ну, почему ты спал с Яной? — сказал я.
— К удобной шлюхе быстро привыкаешь, — сказал он. — Разве у тебя не было женщины, которая в любое время дня и ночи готова?
— Это как новый хороший автомобиль или современный телефон новой модели. Вроде и не нужно, а очень быстро привыкаешь.
— Рина? — сказал я.
— В ней были шик, порода и класс, — сказал он. — Она нужна была мне как жена. И зря ты напомнил мне о ней, — сказал он. — Ведь я чертовски зол на тебя из-за нее, приятель.
Я повернул к нему голову и не увидел лица. Он, как настоящий первопроходец, сидел спиной к свету, спиной к Луне. Я подумал, что не увижу лица человека, который меня убьет.
— Почему же ты изменял жене? — сказал он после короткой паузы.
— Я неоднозначен, — сказал я.
— Ах ты, гаденыш, — сказал он и снова рассмеялся.
Это становилось утомительным. Причем во всех смыслах. Так что я остановился передохнуть. Он с сожалением сказал:
— Извини, что подгоняю, приятель, но у нас с тобой всего-то пара часов. Поэтому не мог бы ты трудиться без пауз? Как говорили древние греки, хорошо попотеешь, будешь здоров.
— Знаешь, — сказал он, оборвав ржание резко, — мне часто казалось, что ты нас всех за дураков держишь.
— Кого это вас? — сказал я.
— Нас, — сказал он, — друзей Рины.
О господи. Как и любой недалекий человек в форме, он не мог без той или иной формы Братства. Сейчас это было братство друзей Рины.
— Пожалуйста, не называй ее Риной, — сказал я. — Ведь это была моя жена.
— Ну хорошо, — сказал он, — нас, друзей Ирины. Настоящих друзей Ирины.
— Чем же я заставил тебя так думать? — спросил я, тяжело дыша.
— Ты, как и все, кто решил, что он гений, гений херов, слишком много о себе возомнил, — сказал он с неприязнью. — Все вы только и мечтаете о том, чтобы стать знаменитыми и начать гадить на голову другим людям.
— Как ты убил свою жену? — спросил я.
— Не имеет ни малейшего значения, — сказал он. — Ведь убил ее ты.
— Я вовсе не считаю себя особенным, — сказал я. — Тем более, гением.
— Все вы так говорите, — сказал он враждебно, — но каждый в глубине души думает: «да-да, я, я, я». Как солдат на войне... «Не меня, не меня, не меня, пусть лучше соседа».
Что-то бабье услышал я в его голосе. Что-то от причитания женщины, которую трахают. Прислушавшись к его дыханию, я понял, что это Рина говорит его головой. Я едва не рассмеялся. Такой мужественный легавый был просто говорящей куклой, которую насадили на руку и стали дергать лески у рта. Насадили рукой на задницу, подумал я и все-таки фыркнул.
— Все вы долбите одно и то же, — продолжал он с чужого голоса.
— Я, конечно, не гений, но вы ведь на самом деле думаете по-другому? — передразнил он, и эта разноголосица начала путать меня.
Я ощутил себя в храме, где одновременно поют до десяти — или сколько их там — человек. Подоспел и орган, наложившийся на мое тяжелое дыхание копателя, и в городке стало слишком шумно.
— Я не гений и знаю это, — сказал я. — То, что я пишу книги, вовсе не делает меня другим, чем все люди.
— Если ты правда так думаешь, то хорошо умеешь скрывать мысли, — сказал он.
— Те, без чьих книг человечество может обойтись, пусть это даже очень хорошие книги, просто писатели, — сказал я.
— Люди, которые не умеют делать ничего другого, — сказал я.
— Ты уже не пишешь? — сказал он. — Рина говорила, что...
— Ирина, — сказал я. — Да, я давно уже...
— А если человечество может обойтись не то чтобы без книг человека, а вообще без него самого? — сказал он. — Как мы назовем такого человека?
— Я не знаю, — сказал я. — Все, что не относится к литературе и женщинам, для меня лес густой.
— Женщины для тебя тоже лес густой, — сказал он. — Особенно небритые.
Снова заржал. Я еще раз подивился его самонадеянности. Рина не пробыла бы с ним и дня. Это для него женщины — лес густой. Даже бритые. Но как и все, кто слишком силен, он был чересчур самоуверен.
— Я, по крайней мере, это хотя бы признаю, — сказал я.
— Ты имеешь в виду, что я не разбираюсь в людях, но этого не замечаю? — сказал он.
— Примерно это, — сказал я.
— Почему же тогда ты копаешь себе сейчас могилу, а не я? — сказал он.
Он выложил весомую карту. Крыть было нечем. Я промолчал и приналег на лопату. Я уже стоял по колено в земле.
— Еще примерно столько же, и довольно, — сказал он. — Все должны видеть, что подготовка была слишком серьезной. Но копать настоящую могилу мы не станем.
— Мы?! — наигранно возмутился я.
Он лишь посмеялся. Мы одновременно глянули на небо. Оно уже совершенно почернело.
— Жаль, что все так получилось, — сказал легавый.
— Брось, — сказал я, — ты все равно собирался меня убить.
— По просьбе Рины, — напомнил он.
— В любом случае я давно уже должен быть мертв, — сказал я и попросил: — Три минуты отдыха.
— Ладно, — сказал он, глянув внимательно.
Я сел, держась за грудь. Пора возвращаться в зал, подумал я. Потом понял, какая смешная мысль меня навестила.
— Тебе доводилось стрелять в людей? — сказал я.
— Я не хочу об этом говорить, — сказал он и добавил: — Если ты беспокоишься насчет того, как это пройдет, то я тебя успокою. Очень быстро. Ты не почувствуешь боли, а только легкое удивление, — сказал он.
— А потом все почернеет, и ты улетишь на Луну, — сказал он,
— Как Мюнхгаузен, — сказал я, и мы посмеялись.
— Отдышался? — заботливо сказал он.
— Еще нет, — сказал я и поспешил объяснить: — Болит сердце, очень болит.
Он встал и обошел меня кругом. Я старался смотреть на свет Луны, как и на солнечный, — не щурясь. У меня и правда щемило сердце. Рина, Люба, эта несчастная девушка со шрамом, Яна... Мы все словно сироты, и мать, покинувшая нас, гуляла где-то вдалеке, у берега черной от ночи реки, спуская по ее течению венки из одуванчиков в поисках нового жениха. Без мысли о существовании моих женщин я чувствовал себя словно язычник в эпоху крушения храмов. Интересно, вдруг подумал я, как бы мы все выглядели в одной оргии? От этой мысли у меня засвербило в паху, и я не смог не потянуться. Словно кот.
— Вот извращенец, — восхищенно сказал легавый.
— Это из-за сердца, — сказал я.
— Да будет тебе заливать, — сказал он.
— Ей-богу, — сказал я.
— Да ну? — сказал с сомнением он.
— Да любой стажер знает, что от удушения встает, — сказал я.
— Что-то такое слышал, — сказал он неуверенно.
— А когда сердце прихватывает, происходит примерно та же чертова штука, — сказал я свой экспромт как можно искреннее.
Он, покачивая ружьем, взглянул на меня внимательно.
— Еще слишком мелкая, — сказал он.
— Ох, да какая разница, — сказал я.
— Будут сомнения, — сказал он. — Мне, дружок, нужно не только тебя пристрелить, но еще и остаться по итогам этой истории в ванной, полной шоколада.
— Ты и останешься, — сказал я, скривившись.
Как всегда, когда хорошо играешь, произошло чудо перевоплощения. У меня и правда заболело сердце. Всякий писатель, — а я в этот момент возлюбил свое ремесло и начал относиться к нему с уважением, — если он хороший писатель, конечно, вживается в образ. Если ты не заплачешь, не заплачет никто.
Мы актеры, но на словах.
Отсюда — рукой подать до актерства на деле.
— Дьявол! — взвизгнул легавый, и я вновь услышал голос Рины.
— Не к ночи, прошу тебя, — сказал я.
И, задыхаясь, сел. Он глянул на часы. Потом на меня. Стал торопливо сталкивать мешки в яму. Я вспомнил внезапно, как выкликал Дьявола и обещал ему все, что угодно, за женщину. Каких-то пару дней назад... Он прислал мне Любу. Я с ужасом попросил отсрочки исполнения контракта. Не может же это быть финалом? А потом подумал — почему, собственно, нет. И постарался понять, где же Он? Ведь господин Дьявол, по слухам, всегда присутствует при подписании контрактов и при оплате счетов. Я присмотрелся к пейзажу внимательнее. Так и есть. Дьявол улыбался мне кривым горным хребтом Луны. Я совсем пал духом. Но не все еще потеряно, сказал мой кредитор. Легавый, он тоже задолжал. Никто не мешает проявить хитрость и спихнуть свой долг на другого.
— Извини, но я выстрелю не в голову, — сказал он.
— Ты обещал, что без боли, — напомнил я.
— Скажи я правду, тебе было бы больно и страшно все эти полчаса, — сказал он. — Блажен неведающий, так, что ли?
— Примерно, — сказал я.
— Это не должно производить впечатления хладнокровного убийства, — сказал он извиняющимся тоном. Но больно все равно не должно быть... Вроде.
— Последняя просьба тогда, — сказал я.
— Нет, — сказал он.
— Я бы хотел стоять, когда... — сказал я.
— О, Господи, — сказал он.
— Знаешь, нет ничего отвратительнее, чем подыхать лежа, — сказал я. — Хочется, ну, что ли, как мужчина... Встретить смерть стоя и все такое.
У меня и правда не было надежды и шансов, и тело мое онемело. И я, как мешок, поднялся, когда он подтянул меня за воротник — на мгновение я вернулся в детство, — и, как мешок же, осел.
— Так не пойдет, приятель, — сказал он. — Бери себя в руки, или я пристрелю тебя лежачего.
— Еще шанс, — сказал я. — Ради всего святого.
— Поплыл, — сказал он брезгливо.
Еще раз ухватил меня левой рукой за воротник — в правой он держал ружье — и снова поставил на ноги. Момента, когда он отпускал меня и вновь наводил на меня ружье, хватило, чтобы привалиться к нему. Со стороны мы наверняка выглядели как двое пьяниц из общества анонимных алкоголиков, когда они оказывают друг другу психологическую поддержку, обнимаясь.
— Боже, — сказал легавый с отвращением и отошел.
Он рассчитывал, что я упаду ничком, и так оно и случилось.
Но, падая, я воткнул в него всем своим весом длинный тонкий нож, который все это время лежал у меня в кармане, грозясь порвать его. Тот самый нож, которым я рассчитывал убить Яну, когда мы перенесем трупы в подвал. Идиотская мысль, но она не покидала меня весь этот день. Почему-то я решил — нехватка сна и алкоголь сделали свое дело, и горгульи Собора свили гнезда у меня на плечах, — что именно Яна убила ту блондинку и хочет убить и меня. Я ошибся.
Но это был тот случай, когда ошибки спасают вам жизнь.
Нож вошел по самую рукоятку, и не почувствуй легавый боль в паху, — он бы пристрелил меня сразу. Но я попал аккурат над лобком. Легавый кинул взгляд вниз, удивленный, и я, освобождаясь от чар Луны, уже мог пошевелиться, и вцепился двумя руками в ствол ружья. Он совершил еще одну ошибку — после первой все идет наперекосяк, правда? — и попробовал стряхнуть меня с ружья, но я уподобился бультерьеру и уклонялся от жерла ствола и даже смерть не заставила бы меня разжать руки. Вдоволь помотав ствол, как палку с прилипшей к ней собакой, легавый совершил еще одну — последнюю — ошибку. Он выпустил ружье, — я упал с ним на газон, — выдернул с криком нож и, размахнувшись, метнулся в меня. Я перекатился, и нож воткнулся в газон. Я отскочил в сторону и, дрожа всем телом, перехватил ружье со ствола к прикладу.
Краем глаза я увидел, что Луна стала совсем большой.
Спустилась посмотреть на нас, понял я. Моя кровь, как и воды Земли, возопила и застонала. Она рвалась сквозь кожу наверх, к Луне. Я почувствовал прилив в себе и, отвернувшись от Луны, вскинул ружье на легавого, который уже оперся на одно колено. У него было лицо человека, засуженного в соревнованиях. Так и есть. Он явно выигрывал, просто просто парню не повезло с судьей.
Луна всегда подыгрывала мне.
— Ах ты... — прошипел он.
— Давай, — шепнула Луна.
— Сделай хоть что-то в этой жизни, — сказала Рина.
— Отвернись, когда сделаешь это, — попросила Люба.
— Отстрели ему пальцы, я покатаю их во рту, — сказала Яна.
— … — ничего не сказала жена легавого, потому что я никогда не слышал ее голоса.
Легавый увидел в моих глазах отражение ночного неба, и, должно быть, последнее, что он ощутил, стал полет наверх. Перед выстрелом он открыл рот и прогудел — не прокричал, не завопил, не зарычал, прогремел именно звук трубы, трубный глас, приглашение на суд. Эхо этого страшного гудения еще несколько минут висело над городком, скрывая Луну и звезды. А потом оно смолкло, и легавый упал, кувыркнувшись, в яму.
Прямо в нашу с девочками могилу.


38

После этого я словно очутился в фильме про мертвеца, и грозовые облака Северной Америки проплыли мимо меня торжественными парусами белых армад. Подивившись их размерам и тяжелым хлопкам ткани парусов, я почувствовал во рту горечь спасенного, и меня снова вырвало. Оставалось удивляться чем. Я и удивился, вцепившись в улетающий от меня газон. Перекатился на спину и подождал, пока дома, нависшие надо мной, перестанут кружиться и разлетятся из единого целого, каждый сам по себе. Я встал на четвереньки и попробовал пойти так к дому.
Мир застыл, перестал двигаться, и лишь я полз мимо отдельных картинок.
В доме, шарахаясь от раскрытых дверей, я забрался на третий этаж. Нажал кнопку «стоп» на камере, которую Рина установила аккурат в уголке нашего окна. Она любила тайком снимать оргии гостей на фоне панорамного пейзажа реки. Камера не записывала звук, потому что Рина предпочитала музыкальное классическое сопровождение. Особенно смешили ее такие видеозаписи под Баха.
Я благословил страсть своей жены к пороку и вынул кассету
Ее я заправил в камеру, когда брал в кухне нож тайком от Яны.
Странно, но все они — все пятеро, лежавшие во дворе, — не шевелились. Так непривычно видеть мертвыми тех, с кем разговаривал только что... Мне казалось, что и легавый, и Яна еще не остыли. Что они кипят и преисполнены мести. Должно быть, подумал я, они еще мечутся по лужайке в ярости и даже не понимают, что их уже нет.
Внизу я упал, потому что наткнулся на стул, и пожалел, что оставил ружье рядом с телом. Что, если он не умер, а притворяется, подумал я. И может ли дух вернуться в тело, чтобы пошевелить им хоть на минуту?
Ненависть легавого, выплеснутая им в последнем вопле, настигла меня и сдавила мне ребра. Не дыши, не дыши, говорила она мне, всаживая нож куда-то под легкие. Я едва не блеванул еще раз, и он стал бы фатальным — мне оставалось блевать лишь своей кровью, и я попросту истек бы ей, не останавливаясь. Я сжал зубы, закрыл глаза и еще раз представил, как стреляю ему в грудь. Мой взгляд разнес ему грудь, вышиб из нее кусочки мяса, разбросал ошметками слизи его слюну. Я пристрелил его мысленно еще раз. Умри, сдохни, велел я мертвецу.
Мало убить человека. Надо прикончить его дух.
Поэтому я, выйдя из дома, подошел к легавому и попытался ощутить в руках что-то теплое. Я направил на него ладони, как загорающие — к солнцу. И я сказал себе: если в тебе есть что-то от Бога, от Дьявола, от человека, пусть оно выйдет из тебя. Эта неведомая сила. Запах паленых волос. Слезы детей. Горе потерявшегося спутника. Все, что ты чувствовал в себе неестественного и плохого. Пусть прорвет твою кожу, выйдет из тела, и вонзится в его дух, и расшибет его, как твоя пуля расшибла его грудь. О Сатана, призвал я Его еще раз. О Иисусе, молил я.
И что-то темное мелькнуло от меня и скользнуло в него, и — я подтвержу это и под присягой — тело легавого шевельнулось в отчаянной судороге.
Словно змея скользнула под рубашку.
Я до сих пор уверен, что в те несколько дней заболел чем-то. Может быть, это был рак, который скачет в клетках. Может, меня заразила дурной болезнью Яна. Или в моем сердце что-то щелкнуло, и оно стало биться все слабее и слабее, чтобы затихнуть, как рыба, выброшенная на берег рыбаком, а потом уснуть. Неважно. Я был болен, страшно болен, я знал. И в тот момент, когда я велел Злу покинуть себя, оно — и болезнь вместе с ним — изошло в тело легавого. Я отрезал пути отступления его духу. Завыв, — от этого звука лопнули мои перепонки в ушах, — он крутанулся смерчем, после чего пропал. Лишь горстка праха осыпалась на траву. Все стихло.
Говоря это, я подразумеваю, что вдруг стихли голоса в моей голове.
Я вытер дрожащими руками лицо и похлопал себя по карманам. На моих руках пульсировало что-то вроде ожогов. Я потряс ими и, спохватившись, стал искать кассету. К счастью, она нашлась достаточно быстро, и я решил не перекладывать ее из кармана в карман, а сжал в руке.
Ведь я знал, что это — моя индульгенция.
Без звука, но недурного качества, она доказывала правоту истории, которую мне пришлось рассказывать полиции. Легавый сошел с ума, и убил всех, и чуть было не убил меня. Даже могилу заставил копать. Пока я пил да трахался, — да, пустышка, но не убийца, — этот парень едва весь городок не перебил, бормотал я, усаживаясь за руль с кассетой в руке.
Я сжимал ее, трогаясь и выезжая со двора.
Сжимал, набирая номер полиции одной рукой на мобильном телефоне и пытаясь выруливать левой. Кассету я прижимал большим пальцем к рулю и, уронив, нагнулся, а когда выпрямился, уже съезжал с дороги. Меня спасла лишь маленькая скорость. Странно, но я не испугался. Глядя, как ночные пейзажи сменяются утренними, я съехал на обочину, завидев впереди полицейские машины. Они как будто стояли. Но, конечно, ехали. И они ехали ко мне. Я открыл дверцу и, увидев небо, вывалился из машины.
Упал и, прочертив взглядом по небу, остановился им на машине.
Оказывается, я ехал с выключенными фарами.
Так я совершил свое последнее правонарушение.
39

Все оказалось намного легче, чем я думал.
Пленка камеры наблюдения являлась уликой настолько очевидной, что меня даже не привлекли по делу как свидетеля.
Я фигурировал исключительно как потерпевший.
Никому не хотелось видеть в газетах заголовки типа «Маньяк в погонах» «Полицейский сошел с ума и вырезал дачный поселок» или «Вторым человеком в МВД чуть не стал психопат». К тому же многие из них не любили легавого за явные карьерные устремления. Так я узнал о существовании не только полицейской солидарности, но и полицейской конкуренции. Туда ему и дорога, говорили сытые, округлые лица молдавских чиновников. Они явно опасались его раньше.
И теперь были рады тому, что появилось объяснение их иррационального страха.  
Да еще и мои наглость и самоуверенность. Ну, из прошлой жизни, конечно. Они тоже сыграли свою роль. Я так долго твердил, что имею значение для мировой литературы, что в это поверили. Как сказал один из чинов полиции, которого я подслушал, — неужели мы станем щипать человека, который завтра ущипнет за задницу жену Саркози, получая Гонкуровскую премию? Самое смешное, что вторую часть этой фразы придумал когда-то я сам и обронил в интервью одному из местных газетчиков. Приятно, когда тебя цитируют.
Особенно если это аргумент защиты.
Но я старался не улыбаться. Посидите-ка в подвале неделю запертым, пока в твоем доме отстреливают женщин и маринуют их в бочках, а? У меня был шок, и я еле спасся. Я голову потерял и еле выбрался. Я был в аффекте. Я сам ни черта не понимал, что делаю, когда метался по дому, верно ведь?
Все верно, кивал я.
Я хотел выглядеть парнем, который многое пережил. И я выглядел парнем, который многое пережил.
Потому что я — парень, который многое пережил.


40

Лишь когда я попал домой и упал на кровать и пена одеял сомкнулась над моим лицом, я вспомнил Рину в ванной и заплакал. Прости меня, о, прости, сказал я ей, кусая подушку. Я не сержусь, ответила она и погладила меня по голове. Бедный, бедный мой мальчик, сказала она. Нас и правда могла разлучить только смерть, сказала она. Я уже мертва, дело за тобой, сладкий, сказала она. Тогда и зазвонил телефон. Это могла быть только Юля, никто другой не знал об этой квартире.
— Милый? — сказала она.
— Где ты была? — сказал я, не поздоровавшись.
— Путешествовала, — сказала она.
— Что у тебя? — сказала она.
— Тоже путешествовал, — сказал я.
Выбрался из душившего меня одеяла и подошел к окну. Осень вступала в права наследницы уже и днем. Пошел мелкий дождь. Будничность жизни навалилась на меня, и я внезапно ощутил, что я есть. Просто есть: я могу чувствовать прикосновения, я слышу шелест дождя в листьях и вижу, как они — листья — подрагивают от небесных вод. Я существую.
И разве не к тому я шел все эти годы?
Я рассказал Юле обо всем, что случилось. Уверенности в том, что меня прослушивают, не было, но я не рискнул. Юля услышала полицейскую версию событий. Мы помолчали. Я чувствовал себя как солдат, вернувшийся в тыл с мясорубки на передовой. А Юля служила в тылу, и она не поняла бы ничего из рассказанного мной: умом поняла бы, а сердцем — нет. Так стоило ли стараться?
— Ты выйдешь за меня замуж? — сказал я.
— А ты хочешь этого? — сказала она.
— Я не знаю, — сказал я.
— А ты? — сказал я.
— Да, — твердо сказала она, — я хочу за тебя замуж.
Я почувствовал прикосновение печали к щеке. Всегда приятно и чуть грустно вспоминать тех, кто не удержался наверху. Царь горы, так называлась эта игра, вспомнил я детство. Вы карабкались на холмик, сталкивая других, и побеждал тот, кто удерживался наверху. Все умерли, я остался. Значит, мне и быть царем горы.
Я прижался лбом к стеклу. Посмотрел на серый асфальт.
— Мы попробуем, — сказал я.


41

Вечером я вышел на крышу своего опустевшего дома.
Занес сначала стол, потом стул. И печатную машинку. Упаковку бумаги. Трехлитровую бутылку белого вина. Четырех мертвых женщин и одного мужчину.
Я рассказал все.
Зачем я сделал это?
Да, я разобрался со своей историей, но этого оказалось мало. Я убедил всех, — это оказалось проще простого, — что во всем виноват легавый. Пленка, на которой он вышиб мозги Яне и с ружьем в руке заставлял меня рыть могилу, чудом меня не пристрелил, свидетельствовала в мою пользу неопровержимо.
Но я не убедил себя.
Мертвые мстят, знал я, и больше всего боялся того, что Рина обрушит свой гнев, свое мстительное раздражение на Юлю. Рина всегда знала, куда бить. Я чувствовал — я это знал, — что, если не разберусь с этой историей и в самом себе, нас с Юлей ждут неприятности. Нельзя зачинать в день аборта. Но я и представления не имел, как умилостивить покойников. Я начал пить и я решил написать обо всем.
Рефлексия не в моем характере. Я испытываю только радость и облегчение при мысли, что сумел выпутаться из этой безумной, жестокой, сумасшедшей истории. Никакие угрызения совести не стоят жизни в тюрьме, знаю я.
И не чувствую себя виноватым в том, что произошло.
Но легкая грусть пропитала мои легкие, и я дышу тоской по ним, тем женщинам, что навсегда остались в доме у реки. Я буду скучать по каждой из них. И я обязан вспомнить каждую из них, чтобы они не отравили наши с Юлей колодцы и не вытоптали поля.
Да, возможно, в тот день, когда я встречу свою последнюю покойницу — Смерть, — ее дружок Дьявол рассмеется мне в лицо и скажет: «помнишь?». И мне придется доставать кошелек. Но это будет лишь тогда, а не сейчас. Сейчас я сижу на краю крыши, на краю своего прошлого и вот-вот отпечатаю последний лист.
Когда он скроется у меня за спиной, я забуду все, как молодой месяц.
Я потягиваюсь и встаю. Онемевшая задница, затекшие руки и красные глаза. Вот проклятие человека, который решил писать. Ты словно в коме. Пока твой дух парит, твое тело болтается на воздушных подушках, подключенное к проводам. Я часто моргаю. И вижу, как рядом с крышей загорается громадная мясистая нежно-розовая звезда. Я никогда не видел ее раньше, наверное, не замечал.
На сентябрьском небе она выглядит как рубин на синем бархате. Если бы я мог дотянуться, я бы взял ее себе.
Спокоен ли я теперь? Да. Я чувствовал потребность рассказать свою историю. Рине, Любе, самому себе. Кому еще? Возможно, небу. Возможно, Луне. Тем более что она уже показалась. Это уже не та полная бледная госпожа, что наблюдала за моей сумасшедшей неделей в доме у реки. Она уже даже не она. Это теперь он.
Тонкий и острый месяц.
Он серпом вспорол брюхо ночи, и та вывалила наружу свои спутанные созвездия.
Мне кажется, в пятнах на его краю — если вообразить их глазами — какое-то недоумение. Возможно, он не понимает, что это за человек сейчас разговаривает с ним. Помнит ли месяц обо всем, что видел, будучи полной Луной? Наверное, эти события кажутся ему снами. Или дежавю. Чем-то фантастическим и обрывочным, словно события из другой жизни. Это и была другая жизнь. У него. У меня.
Моя новая жизнь начинается с новолунием.
Я оставляю на крыше воспоминания и выбрасываю последний лист. Ветра почти уже нет, так что он просто планирует — медленно-медленно — куда-то на дорогу. И у меня снова звонит телефон.
— Юля? — говорю я.
— Милый, — говорит Рина.
— Здесь мило, — говорит она, и я вспоминаю, как звучит ее голос — умиротворенно. Что-то вроде верховного суда, и даже дают право на последний звонок. Говорят, ты внес за меня залог, — говорит она.
— Если бы мы... — говорю я
— Если бы мы умели понять, как повезло нам обоим, — говорит она мягко, и говорит за меня.
— Время, — говорит телефонистка.
— Брось еще монетку, — говорит Рина.
— Прямо с крыши, она попадет куда надо, — говорит она.
И я бросаю монетку. Тут я слышу, как ее зовут.
— Ну, будем прощаться, — говорит Рина торопливо.
— А помнишь, как мы целовались? — говорит она.
— И танцевали? — говорит она.
— Пока хочется целоваться и танцевать, это любовь, — говорит она.
— Не забывай делать это с этой твоей... Юлей, — говорит она.
— Но я не ревную, нет, — говорит она.
— Ну, целую, милый, — говорит она.
— Ведь это все, что я могу для тебя сделать, — говорит она.
И она шлет мне воздушный поцелуй, и он окутывает меня теплом воспоминаний о той любви, что соединила нас до самой смерти. Он пахнет райским теплом, поцелуй Рины. И это действительно все, что она могла для меня сделать.
— Сделай и ты что-нибудь для меня напоследок, милый, — просит она.
И я делаю.
Я танцую для нее.
А потом ухожу.


Эпилог

Много позже я разбирал бумаги своей жены. Посреди наших срамных фотографий, счетов и календариков с отмеченными днями ее циклов я наткнулся на клочок бумаги. На нем красивым, но напряженным почерком Рины было выведено:

«у людей и звезд много общего — свет и воспоминания.
звезды оставляют свет, который мы миллионы лет спустя принимаем за звезды, люди оставляют память, которую мы десятки лет спустя принимаем за людей.
человек сам себе звезда. звезда своего шоу, звезда своего счастья, кузнец своей решетки, свой суперстар, человек сам себе победитель Олимпиады, на которой он опередил себя же. человек сам себе звезда-великан. да, мы видим звезды, которых нет, мы видим людей, которых нет, но и те и другие — Есть. у людей и звезд много общего — свет и воспоминания. поэтому я давно не боюсь погаснуть. даже умерев, я останусь мерцать. мне хотелось бы только остаться с тобой. даже так, сиянием, пусть понарошку, хотя бы в созвездии».

Эти слова умершей уже Рины дошли до меня светом погасшей звезды.
Я рассказал о них Юле и показал ей записку. Мы поняли, что прощены и нам нечего больше бояться. Купили автомобиль с открытым верхом и уехали к морю. Был октябрь, и сезон давно закончился. Дороги пустовали, и езда была одно удовольствие. Когда нам хотелось отдохнуть или заняться любовью, мы съезжали на обочину и останавливались. Лишь иногда мимо нас, сигналя, проносились гигантские грузовики.


Поделиться:

Журнал "Урал" в социальных сетях:

LJ
VK
MK
logo-bottom
Государственное бюджетное учреждение культуры "Редакция журнала "Урал".
Учредитель – Правительство Свердловской области.
Свидетельство о регистрации №225 выдано Министерством печати и массовой информации РСФСР 17 октября 1990 г.

Журнал издаётся с января 1958 года.

Перепечатка любых материалов возможна только с согласия редакции. Ссылка на "Урал" обязательна.
В случае размещения материалов в Интернет ссылка должна быть активной.