top-right

2016 №2

Юрий Казарин

Чем тебя я вижу…

Детское ищет во взрослом себя. Китайцы носят на головах летающие тарелки. Слова появляются из одиночества. Свидетели чуда хотят быть соучастниками его. Прошлое — это вечность, всё остальное — сейчас. Тоска — это прижизненная, живая, вполне ощутимая смерть. Детство ищет себя во взрослом — и не находит. Детство высматривает себя во взрослом, как маленький человек, бедный и больной, смотрится в государство своё, в это огромное мутное зеркало, — и не находит в нём своего отражения. Бедный человек (Достоевские бедные люди) переводит взгляд с государства — на страну и — замечает себя, стоящего в огромной русской очереди за какой-то там льготой, скидкой, унизительной справкой о том, что ты ещё не мёртв. Бедный человек видит повсюду сытые лица бездельников, шопоголиков, чиновников, бизнесменов и просто мздоимцев — деньголюбов… Он переводит взор свой, нет — отводит в сторону, то бишь в центр, а именно туда, что называем мы природой, которая сохранена и защищена в нас нашим детством…
Мне четыре года. Я абсолютно нем. Объясняюсь жестами. Мы живём в девятиметровой комнате в доме, где ресторан «Север», на Уралмаше, в странном месте со сложным родовым топонимом «Коридорная система» («На 38 комнаток всего одна уборная»). Я иду по коридору, узкому и долгому, опасаясь многочисленных дверей, которые могут открыться неожиданно — справа и слева, мысленно, заранее уклоняясь от возможных ударов в плечо, в голову, в спину. У меня в руках деревянная плоская коробка с шахматами, и я несу её, как холодильниково корытце для льда — с чёрными и белыми квадратиками, по которым конь ходит буковой «г». Иду к Аркадию, парню лет тридцати, умирающему от туберкулёза. Мне к нему ходить заказано. Но все на работе — и я пру потихоньку в туберкулёзную школу шахмат. Аркадий научил меня этой игре. Я ему нравлюсь, т.к. один в этой надресторанной («Север» на первом этаже) общаге не боюсь туберкулёза, исходящего из Аркадия прямо в окружающих его людей. Я всматриваюсь в его влажное худое лицо (на глазах припотевшие очки) — и вижу нечто, похожее на детство. Это — смерть.

Пусть приходят кто приходит
пусть вокруг меня встают
это чудо происходит
что уже не осмеют
пусть в пещере из бетона
исполняется обет
и склоняется мадонна
над младенцем средних лет
Денис Новиков

Чудо детства. Чудо смерти. Чудо неистребимого детства. Чудо неотвратимой смерти. Детство всматривается в смерть — и находит себя. Не то чтобы круг, так сказать, замыкается (смерть — детское — взрослое — смерть — детское и т.д.), не это — главное и, может быть, неверное, неточное, иллюзорное и надуманное, — а то, что — как детство ищет себя во взрослом, так и смерть ищет себя в детском, где смертное явлено непомерным и явно живым, подвижным, растущим и чистым. Смертное, как и детское, — чище взрослого. И бесстрашнее, и сильнее. Почему? — Потому что не отягощено социальным. Социальным даже не грузом, а мусором, дрязгом и тупым порядком, который воспринимается природой (и детством) как хаос. Социальное — всегда хаос (два ударения в слове): любое собрание людей от племенного до супердемократического заботится прежде всего о сохранности гигантского мутного и волнистого зеркала, полотно которого заляпано кляксами чёрной изнанки амальгамы.

Вот боль моя. Вот станция простая.
Всё у неё написано на лбу.
Что скажет имя, мимо пролетая?
Что имя не влияет на судьбу.
Другое имя при царе носила,
сменила паспорт при большевиках,
их тут когда-то много колесило.
Теперь они никто и звать никак.
А станция стоит. И тёмной ночью
под фонарём горит её чело.
И видит путешественник воочью,
что даже имя — это ничего.
Денис Новиков

Общество — безымянно. БезЫменно. Без-именно. И безъязыко. Но — речисто. Шумно. Визгливо. Шипливо. Сквозьзубыцедливо. И — приказливо, императивно. И лживо. Брехливо. Крикливо. Etc.
История человечества — это история войн, душегубов и жестоких правителей (тоже душегубов). Подлинная история человечества — это история, настоящее и будущее культуры. Основа культуры — словесность. А словесность — феномен, природа которого прежде всего выражается в детскости зрения, слуха, осязания, обоняния, вкуса, интуиции, поведения, души, отношения, оценки и текстотворчества. «Войну и мир» Л.Н. Толстого можно было увидеть, услышать, понять и запомнить только ребёнку. Детское — объективно и поэтому берёт всё: картина мира оптимально полная. Взрослое — субъективно, физиологично, психологично, сексуально, эстетично и т.п. Детское (почти по И.А. Бунину) интересуется только красивым и страшным, т.е. главным в бытии. Но: и все детали быта и бытия — в ребёнке. Взрослое же — креативно, жанрово, товарно, рыночно и аттрактивно.

Дай поцелую, дай руки дотронусь
через века.
Невероятно важная подробность
твоя рука.
У выпускницы ямочки играют,
и желваки
по скулам, как лады, перебирают
выпускники.
Ты смелая была и не ломака.
Через века
мне ножницы, и камень, и бумага
твоя рука.
Денис Новиков


Детское — не играет. Детское мыслит и живёт всем существом своим — и мысли, чувства, переживания, ощущения в нём материализуются в плоть детства. Детское — не наивно, но откровенно; не скоропалительно, но скороспело; не косноязычно, но музыкально. Детское всегда в музыке и в поэзии. Беспомощность детского в социальном — это трагедия не поэта, а общества.

Счастлив говорящий своему горю,
раскрывая издалека объятья:
подойди ко мне, мы с тобою братья,
радостно рыданью твоему вторю.
Сторонится мое и глаза прячет,
а в мои не смотрит, будто их нету.
Чем тебя я вижу? И нет ответа,
только тех и слышит, кто и сам плачет.
Григорий Дашевский

Детское открывает объятья братскому, родному не наугад потому, что объятья эти раскрыты, распахнуты постоянно, всегда.
У детства глаза воды. Детство смотрит одновременно в мир и в себя. Божественная стереоскопия детского зрения способна удерживать в себе все виды времени, времён и пространств. Чем мне смотреть на тебя? — водой, огнём, небом, глиной, душой.
Человечество убивает детское в детском, вытягивая его — до прорех — во взрослое. Втягивая его — во взрослое. Взрослое — значит прагматичное, хитрое, бездумное, алчное и лживое. Детское — это эхо и тень зрения, слуха и голоса сами знаете Кого.

Всё сложнее, а эхо всё проще,
проще, будто бы сойка поёт,
отвечает, выводит из рощи,
это эхо, а эхо не врёт.
Что нам жизни и смерти чужие?
Не пора ли глаза утереть.
Что — Россия? Мы сами большие.
Нам самим предстоит умереть.

Денис Новиков

Детство всегда «большое». Ребёнок говорит: я — большой. Поэт говорит: я слышу. Сейчас дослушаю и стану большим: заговорю. Ребёнок и поэт говорят (и пишут) в себя, — и стереоскопия зрения и слуха преувеличивается необозримым простором говорения.

Ёлка
М.А.
В личико зайчика, в лакомство лис,
в душное, в твердое изнутри
головой кисельною окунись,
на чужие такие же посмотри.
В глянцевую с той стороны мишень,
в робкую улыбку папье-маше
лей желе, лей вчера, лей тень,
застывающие уже.
Голыми сцепляйся пальцами в круг,
пялься на близкий, на лаковый блик
под неумелый ликующий крик,
медленный под каблуков перестук.

Григорий Дашевский
Детство — не играет. Оно так живёт. Ёлочный хоровод вырастает из покружного движения Вселенной, Млечного Пути, Солнечной планетарной системы. «Заигрался со смертью», — говорят о поэте-самоубийце. Да нет, просто здесь танец иной, когда хоровод уводит в смерть. Всё нормально. Детское братается в равной мере одинаково горячо и нерасторжимо и с жизнью, и со смертью, и с любовью. Детская любовь — всегда до гроба…
Аркадий умер через год. В шахматы играть стало не с кем: все поголовно резались в карты, в шашки и в домино. И я стал ходить каждый день в библиотеку, небольшую, районную. Книги я глотал с картинками, с рисунками и суперобложками. С тех пор кроме книг меня ничто не интересовало. Детство и книга — сущности, адекватные друг другу: детство — есть само по себе книга, книга преждежизни, жизни и послежизни. А любая хорошая книга — детство (без отрочества, юности, молодости и зрелости), детство души прежде всего, когда воображение, лишённое давления со стороны TV, интернета и кинематографа (какое говно вот уже 50 с лишним лет кажут в кинотеатрах!), — когда воображение абсолютно свободно. Когда детское живёт не в теле ребёнка, а в мирах его фантазии, эстетики, природной этики и самой природы, в его мышлении, лишённом прагматизма, в его сознании, чистом и горько-сладком, как слёзы.

Ковер

«Давай, ты умер». — «Да сколько раз
уже в покойника и невесту». —
«Нет, по-другому: умер давно.
Пожалуйста, ляг на ковёр, замри.
Нету креста, бурьян, но я
бываю и приношу букет.
Вот чей-то шелест — не твой ли дух:
я плачу, шепчу ему в ответ». —
«Лучше я буду крапива, лопух:
они лодыжки гладят и щиплют.
Новое снизу твое лицо —
шея да ноздри да челка веером».
Григорий Дашевский

Детству не нужно перевоплощаться: детское знает — помнит все языки мира и Вселенной; детское живёт во всём на свете, исходя из своей оболочки и одновременно оставаясь в ней. Детского — много. Детское — это круг, центр которого везде, а окружность нигде (спасибо за дефиницию Б. Паскалю). Детское живёт только с землёй, в траве, с деревьями, зверьками и птицами, с водой, лягушками, тритонами и рыбкой, в небе с огнём и дымом, с воздухом и грозой…
Детское — умрёт в интернете. И останутся здесь одни взрослые. И — перебьют друг друга. Уже бьют. И — крепко. Цивилизация, человечество довело себя до состояния расчеловечивания. Расчеловечилось — и взялось за детское: дети… нет, не могу, не стану писать о том, чтó с ним делают… Сами знаете.
Вот молитва Григория Дашевского — поэт прямо говорит о детстве.

Г.Н.
Огнь живой поядащий, иже
вызываеши зуд сухость жжения
истончаеши нежные стенки,
преклони свое пламя поближе
прошепчи что я милый твой птенчик

Но огнь пожирающий может быть огнём очищающим. И пламя так похоже на птицу.
Детское — всё в язычестве, поэтому и сильно оно, и чисто, и вечно. Денис Новиков приспособил взрослое говорение — к детскому. Это уже в конце своей жизни поэт сказал:

Слушать дождь, даже больше —
стать дождём самому.
Это как многобожие
испытать одному…

Мне шесть лет. Мы уже переехали в самстроевскую хрущёвку-двушку, только это уже не центр Уралмаша, а болото, или Болото (ул. Восстания), с тростником на север и узкоколейкой. Рядом с нашим двухподъездным домиком открыли новый магазин — самообслуживания, куда я однажды зашёл и набрал в охапку, как дрова, шоколадных конфет в диковинной упаковке. Никто меня не остановил на выходе — и я ушел. А потом сел на скамеечку перед своим подъездом и начал всех угощать — и своих соседей, и прохожих. Себе я оставил три конфеты для мамы, брата и для отца. О себе забыл… Мать наказала меня как-то особенно крепко: поставила голыми коленями на горох. Во был кайф! — И я не обиделся — а удивился: я ж для всех!... Ну, конфеты эти…

Уходит дитя за слепцами
Небесного Града искать,
таскаться в пыли месяцами,
годами и палки таскать.
Не видят они понарошку,
но только сельцо на пути —
слепцы окликают Алёшку,
чтоб подал им палку войти.
А время до Ерусалима
в лаптях-скороходах бежит
воистину неумолимо,
как разом прозревший мужик.
Денис Новиков

Детство прозревает мир, потому что мир — ровесник детского. Потому что в ребёнке есть сразу два мира — этот и тот, два света — белый и тёмный, два снега — холодный и тёплый… Детство — это особое, вневременное и всеместное состояние души. И когда детское всматривается в меня, то оно сталкивается со встречным взглядом моим, и в точке столкновения есть всё: и жизнь, и любовь, и смерть.

Будет дождь идти, стекать с карнизов
и воспоминанья навевать.
Я — как дождь, я весь — железу вызов,
а пройду — ты будешь вспоминать.
Будет дождь стучать о мостовую,
из каменьев слёзы выбивать.
Я — как дождь, я весь — не существую,
а тебе даю существовать.
Денис Новиков

Поделиться:

Журнал "Урал" в социальных сетях:

LJ
VK
MK
logo-bottom
Государственное бюджетное учреждение культуры "Редакция журнала "Урал".
Учредитель – Правительство Свердловской области.
Свидетельство о регистрации №225 выдано Министерством печати и массовой информации РСФСР 17 октября 1990 г.

Журнал издаётся с января 1958 года.

Перепечатка любых материалов возможна только с согласия редакции. Ссылка на "Урал" обязательна.
В случае размещения материалов в Интернет ссылка должна быть активной.