2016 №3

Почти в каждом разговоре о Валентине Распутине он обычно соотносится с позднесоветской эпохой и расцветом «деревенской прозы», что объяснимо с точки зрения истории литературы, но сужает рамки явления, ведь изначально Распутин — автор «оттепельный», с узнаваемыми в контексте эпохи приемами. Например, рассказ «Рудольфио» 1965 года (о котором, кстати, из всех откликнувшихся на смерть писателя в прошлом году вспомнил, кажется, лишь Олег Лекманов) никакого отношения к «деревенской прозе» не имеет. Вполне себе городской текст. Дерзкий в постановке проблемы и развитии сюжета. Я бы сказала, бунинский, ибо речь идет о любви шестнадцатилетней школьницы и женатого двадцативосьмилетнего мужчины, по-бунински откровенной. Хотя по степени современности рассказ больше даже казаковский, но без характерной для Казакова описательности: одна голая сюжетная динамика и драматургическая точность реплик. В «Рудольфио» Распутин использует потенциал все еще популярной в 1960-е исповедальности, выстраивая повествование от первого лица и проводя героя через различные эмоциональные состояния, ради которых, подозреваю, и создавался рассказ: вот — изумление от встречи со школьницей и от ее настойчивости, вот — раздражение от ее бестактности, вот — неожиданная и остро переживаемая потеря, почти осознанная любовь. Уже здесь найдена любимая зрелым Распутиным элегическая интонация, метафизически подсвечивающая любую тему, за какую бы ни брался этот разборчивый писатель.
«Рудольфио» написан где-то на самом рубеже эпох. И показательно, что Динара Асанова, которая положила рассказ в основу своей вгиковской дипломной работы в 1969 году, наполнила ее ослепительной солнечностью, томительной дождливостью, животворящей воздушностью (выявила всю экспрессивность распутинского текста), но принципиально изменила финал истории, напрочь лишив его пикантного — на грани скандала — драматизма. Все-таки конец 1960-х — время очевидных компромиссов и вынужденных умолчаний.
Уже в «Рудольфио» определился талант Распутина-психолога, Распутина-драматурга. Недаром смерть Александра Вампилова Распутин переживал как личную утрату. Дело не столько в том, что они дружили, а в какой-то очевидно общей манере постановки диалогов и полилогов, одновременно раскрывающей характеры персонажей и выявляющей драматизм ситуации, в которую те попадают, причем на бытийном уровне, ибо какой же русский писатель без ощущения несовершенства мира?
С таким-то багажом и пришел Распутин в советскую деревню. От «Рудольфио» мостик легко перекидывается к рассказу 1973 года «Уроки французского», еще одной творческой удаче прозаика. Между этими рассказами, разумеется, были и другие знаковые вещи (будь то «Деньги для Марии» или «Последний срок»), но, не будем кривить душой, без той самой распутинской пронзительной исповедальности, апеллирующей к душе читающего, заставляющей сопереживать, радоваться, трепетать.
Меня всегда занимал вопрос: что побудило написать этот рассказ — было ли это желание проговорить травмы тяжелого военного детства или же создать картину невероятной хрупкости любых нормальных человеческих отношений, имеющих в основе доброту и сострадание? Собственно, потому в центре «Уроков французского» находятся ребенок, потерявший отца и отправленный матерью учиться в райцентр, и молодая женщина, его учительница, — самые слабые, самые незащищенные, самые одинокие и потому нуждающиеся в сострадательной доброте, которая, когда проявляется, больше похожа на чудо, на искажение грубых законов жизни. Стоит ли удивляться, что директор школы, глядящий поверхностно и другой оптики просто не имеющий, не понял этих отношений — ведь если бы понял, чудо оказалось бы отмененным, а рассказ пополнил бы обширную коллекцию соцреалистических текстов, где, по законам утопии, начальники добрые и справедливые, жизнь стерильна, конфликты сглажены.
Хрупкость и жестокость, чудо и обыденность — на их противопоставлении строятся «Рудольфио» и «Уроки французского», тексты зеркальные: взрослый мужчина и школьница в первом случае, взрослая женщина и школьник — во втором; нереализованная любовь vs. нечистоплотные подозрения, не соответствующие происходящему. В обоих рассказах жестокость жизни побеждает, но Распутин остается верен чуду, верен настоящему, всегда искреннему многообразию чувств, которое дается человеку зачастую помимо его воли. Именно в этой мужественной верности заключается гуманистический пафос писателя, который очевидно противостоял любым мертвым схемам литературного официоза, а времена шли уже что ни на есть официозные.
Можно утверждать: чтобы понимать и ощущать происходящее в рассказах Распутина, необходим особый настрой души, однако также верно, что писатель сам выступает как умный и точный настройщик, заставляющий отринуть злободневное и вспомнить о непреходящем.
Распутин писал про простых людей и мерил их именно способностью ощущать истинное биение жизни, не распыляясь на погоню за эфемерными материальными ценностями. «Уроки французского» или знаменитая повесть 1976 года «Прощание с Матерой» написаны как раз об этом. Мальчик, вынужденный из-за жизненно необходимого стакана молока играть в сомнительной компании на деньги, по прошествии лет (рассказ, напомним, написан в форме воспоминания) так же честен и искренен, как и старуха Дарья, прожившая огромную и трудную жизнь и свято блюдущая заветы и обычаи предков. Оба мудры мудростью отнюдь не книжной, а мудростью сердца. Той мудростью, проявление и понимание которой Распутин ожидает и от читателя, исходя из того, что правда, она одна и инстинктивно ощущаема всеми.
В этом смысле Распутин — писатель соборный, писатель соборности, писатель стихийно религиозный, как, например, Достоевский или Лев Толстой, но при том глубоко народный и демократический, — не случайно, что аналогов его старухам ни у Достоевского, ни у Толстого мы не найдем.
«Уроки французского» да и «Рудольфио» покоряют еще одним отступлением от правил — действенным женским началом, трансформирующим жестко патриархальную картину мира, столь привычную для русского искусства. Именно женщины у Распутина берут на себя всю ответственность за происходящее: истово чтят предков, самоотреченно заботятся о детях, и не только своих, работают в тяжелейших условиях наравне с мужчинами, да и вообще идут с ними до конца, как Настена из повести «Живи и помни». Женщины спасают, женщины рожают, женщины прощают, женщины знают о смерти много больше мужчин.
Откуда же у писателя из глухой провинции это преклонение перед женщиной? От стихийной религиозности и глубоко народного культа Богородицы? От военного и послевоенного детства, где женщины брали на себя ответственные решения, ибо мужчины уходили на фронт и не возвращались оттуда? От желания какой-то последней справедливости, когда у человеческой души уже нет ничего телесного?
Ярко выраженная матриархальность распутинских произведений привлекала многих, в том числе талантливых женщин, находящих здесь созвучие собственным замыслам и душевным порывам. Помимо Динары Асановой напомню про Ларису Шепитько, режиссера большого дара и рано прерванной жизни. В фильме ее мужа Элема Климова «Лариса», снятом сразу после гибели Шепитько, появляется в том числе Валентин Распутин, который утверждает, что дух Матеры, нечаянно разбуженный режиссером, не разобрался и покарал тех, кого карать не следовало. Известно, что после фильма «Восхождение», снятого по «Сотникову» Василя Быкова и являющего собой напряженную экзистенциальную драму, Шепитько приступила к экранизации «Прощания с Матерой». Этот фильм обещал стать главным фильмом ее жизни, куда Шепитько вложила бы весь свой талант, весь опыт, всю человеческую страсть...
Матриархальность распутинской картины мира, разумеется, не соответствовала рамкам советской литературы, в принципе, довольно гибким во время и после оттепели, если дело не касалось вещей откровенно крамольных и авангардно ориентированных. Но стоит подумать, насколько же она вообще присуща русской литературе? И здесь, боюсь, ответ вряд ли будет заметным образом отличаться от ранее сформулированного. Распутин изначально, с первых его удачных литературных опытов, шел своей дорогой и развивался по органичным для него законам, не ориентируясь на литературные примеры и уж тем более — на интеллектуальные образцы (интеллектуалом он никогда не был и боялся интеллектуализма, видя в нем опасность для жизни души).
Уже в повести 1970 года «Последний срок» ощущается «загустение» письма Распутина. Он уходит от я-повествования (впрочем, не навсегда), уходит от сюжетного динамизма, сосредоточиваясь на статике человеческих отношений, наполненной деталями и точными наблюдениями за внешней стороной жизни и глубоко переживаемыми воспоминаниями и ощущениями. Что происходит в «Последнем сроке», что составляет сюжет повести? Фактически только то, что дети приезжают проститься с умирающей матерью, — не все дети, любимая дочь Танчора не приезжает, — а затем, не дождавшись ее смерти, уезжают. Сколько дней охватывает действие в повести? Три дня. Но за эти три дня старуха заново проживает целую жизнь, наполненную заботой о детях, тяжелым трудом, какой-то истинно народной нравственностью, воспринятой от предков и закрепленной традиционным укладом жизни.
Статичность происходящего в повести позволяет выстроить вертикаль, когда человек последовательно встраивается в общность семьи, в космос народной жизни, в единый миропорядок с его непременным высшим началом. Дети не похожи на мать, дети уже другие, не помещающиеся в эту стройную систему, а потому вместе со старухой уходит целый мир, о котором чем дальше, тем больше скорбит сам автор.
«Загустевшее» письмо Распутина в повестях 1970-х являет вершину его художественного дара. Так написаны и «Живи и помни», и «Прощание с Матерой». К концу десятилетия сожаление об уходящем миропорядке, утерянной духовности народа все больше терзают писателя, настраивая его талант на иной лад. Повесть «Пожар» 1985 года — уже наполовину публицистика. Стремительно наступающая перестройка — это вообще время тотальной публицистики. И Распутин активно включается в обсуждение процессов, происходящих в стране, применяя соответствующий инструментарий писателя-трибуна, что, увы, выглядит как своеобразная жизнь после жизни, когда самое главное уже сделано и позволительно переключаться на что-то второстепенное, не имеющее прямой эстетической миссии.


Роман Сенчин
Драма Валентина Распутина


Настоящий русский писатель в народном сознании тот, кто показывает в своих книгах события, которым он был свидетель, участник; тот, кто в художественном слове отобразил свое и своих современников время.
Конечно, бывают исключения, и порой необходимо открыть современникам забытое прошлое, чем занимались Лажечников, Пикуль, Дмитрий Балашов; нужно заглядывать в будущее или пофантазировать о плодах прогресса, что делали Владимир Одоевский, Александр Беляев, Иван Ефремов, братья Стругацкие…
Но всё же, говоря о тех, с кем ассоциируется для них русская литература, абсолютное большинство людей называют писателей, создававших каждый в своей черед великую художественную летопись России… Пушкин, Гоголь, Тургенев, Достоевский, Толстой, Чехов… Перечисление чаще всего заканчивается именем Распутина.
Заканчивается, наверное, не потому, что после Валентина Распутина не появилось у нас больше настоящих писателей, но писателей своей литературы народ, наверное, не видит.
За одно десятилетие — с 1967-го по 1976 год — Распутиным был создан ряд потрясающих по силе художественных произведений о жизни Сибири (а по сути, России) 1940–1970-х: «Василий и Василиса», «Деньги для Марии», «Последний срок», «Уроки французского», «Живи и помни», «Прощание с Матерой»… После этого распутинская проза стала публиковаться реже и реже.
Одни объясняли это тем, что Распутин не смог оправиться после того, как его жестоко избили, другие говорили о кризисе, измельчании таланта, пагубных последствиях ухода в публицистику, политику…
Не буду гадать. Но как мне представляется, каждый художник приходит в этот мир с так называемой миссией. Он создан природой для определенной цели. Настоящий (прошу простить меня за частое употребление этого слова) писатель не может стабильно выдавать произведение за произведением. Создав нечто великое, он или умолкает, или старается, часто бесплодно, превзойти это великое, или уходит в иные жанры литературы. Так было с Гоголем, так было, в общем-то, со Львом Толстым, после «Анны Карениной» не раз оставлявшим художественное; так было с Шолоховым. Так, видимо, случилось и с Распутиным.
Может быть, в архиве писателя есть неопубликованные произведения, но мы сегодня имеем то, что имеем: десятка два рассказов 80-х и 90-х, повесть «Пожар» — печальную метафору разлагающегося застоя, повесть «Дочь Ивана, мать Ивана» — темное полотно того периода, который принято называть лихими девяностыми. Все эти произведения оставляют ощущение послесловий к «Прощанию с Матерой». Но, по сути-то, о чем было писать автору после этого великого, кончающегося рукотворным потопом произведения?..
Валентин Распутин очень сложная и драматичная фигура русской общественной жизни. Для большинства он — автор деревенской прозы, защитник природы, народных традиций. Но был и другой Распутин — певец великих строек социализма, пламенный шестидесятник. Такой Распутин почти забыт ныне, но о нем стоит вспомнить и попытаться понять, почему произошла эта перемена: от глашатая прогресса к почвеннику и консерватору.
Первая книга — сборник очерков «Костровые новых городов», вышедший в начале 1966 года в Красноярском книжном издательстве, — поражает своей энергией. По сути, жанр очерка для этих текстов Распутина не подходит. Это поэмы в прозе. Приведу две цитаты:
«Пять лет прошло с тех пор, как был открыт Талнах, — пять лет, за которые он прогремел на весь мир своим богатством, пять лет, за которые он поднялся, разросся и проложил дороги по земле и под землей. Теперь Талнах перестал быть малюсенькой географической точкой и получил другое название. Мало сказать, что он важный государственный объект, растущий буквально в геометрической прогрессии. Мало сказать, что он самородок, для которого, чтобы его взвесить, трудно подобрать весы. Быть может, самое важное и самое ценное — Талнах для тысячи парней и девчонок со всех концов нашей страны стал тем рычагом, с помощью которого они поднимают землю, чтобы посмотреть, что там, внутри, и именно той точкой приложения сил, которая никого не обманывает. Талнах воспитывает, учит, закаляет, поднимает, вдохновляет, выдвигает и помогает» (из очерка «Пять последних шагов»).
«“Мы покорим тебя, Ангара!” Они дали эту клятву в самые первые дни, и она, выбитая на груди Пурсея (мыс на Ангаре. — Р.С.), все годы строительства была паролем, по которому могли пройти в котлован по дороге мимо Пурсея. Трудно было тем, у кого они, выбитые на груди Пурсея, не находили ни в душе и ни в руках никакого отклика, — до того трудно, что они отступали, отходили за Пурсей, отходили за Братск и уходили неведомо куда. Зато те, кто оставался, казалось, букву за буквой осуществляли все, что заключала в себе эта надпись: “Мы покорим тебя, Ангара!”, “Покорим, Ангара!”, “Ангара, Ангара, Ангара”» (из очерка «Подари себе город на память»).
Ничего общего с опубликованным ровно через год, в январе 1967-го, рассказом «Василий и Василиса», с повестью «Деньги для Марии», увидевшей свет в том же году.
Что же произошло с Распутиным, что он как-то мгновенно сменил и тональность своих произведений, и, скорее всего, взгляд на мир?
Да нет, не мгновенно. И здесь большой интерес представляет изданная в том же 1966 году, но уже в Иркутске книга очерков и рассказов «Край возле самого неба», в которой мало строек, зато много дикой природы, людей, живущих в тайге. Большинство героев сборника — тофалары, представители маленького народа, живущего в Саянских горах… Значительная часть очерков и рассказов из этой книги были написаны и опубликованы раньше очерков, составивших «Костровые новых городов».
В 1966 году Распутин из Красноярска, в котором прожил несколько лет и из газетного репортера превратился в известного журналиста, вернулся в Иркутск. Довольно долгое время я не находил весомых причин этого переезда. Но вот в журнале «Наш современник» (2015, №4) наткнулся на слова Владимира Крупина: «Его дважды убивали, в Красноярске и в Иркутске, у него умер сын…» А затем в первом за 2015 год (июнь) номере альманаха «Енисей» — на воспоминания красноярского друга Распутина, писателя Александра Щербакова: «Его избили (в Красноярске. — Р.С.) какие-то хулиганы, когда он ночью возвращался в общежитие «технолажки», где они с женой снимали комнату. Избили жестоко, так что пришлось делать операцию, после чего Валентин решил вернуться в родной Иркутск».
То есть не столько тоска по родине, сколько несчастья (смерть маленького ребенка, жестокое избиение) заставили Распутина сменить место жительства и, главное, взгляд на мир. Больше романтики, идеализма в его произведениях мы не найдем. Ни романтики грандиозных строек, ни идеализации деревенского быта, которого, кстати сказать, предостаточно было у ранних «деревенщиков» 50–60-х годов, группировавшихся вокруг журнала «Молодая гвардия».
Распутин — бесконечно печальный писатель. Он не прячет печаль за пейзажами и крестьянским ладом, как Василий Белов, за шутками и усмешкой, как Василий Шукшин, за сибирским колоритом, как Виктор Астафьев. Распутин смотрит в упор, говорит прямо и в то же время художественно, языком литературы, но почти без литературности.
Не скажу обо всей деревенской прозе, но произведения Распутина конца 60-х — первой половины 80-х в основе своей анархические. Анархические в толстовском духе. Они вопиют: оставьте человека в покое, не трогайте его, не спутывайте деньгами, так называемыми благами цивилизации, «долгами и обязанностями»… Распутинские герои вполне обходятся без сервантов и хрусталя, даже электричества; они умеют и хотят жить в стороне от большого мира. Но большой мир вторгается в их жизнь и разрушает ее.
Удивительно, что прозу Распутина не только издавали, но и пропагандировали; награждали автора за «Последний срок», «Живи и помни», «Прощание с Матерой»… Я умышленно не уточняю: «издавали в советское время». Тут не очень-то важно, кто находится у власти, главное, что власть, государство принимало книги, в которых государство выступает как разрушающая сила.
Пиком этой своего рода проповеди явилось, по-моему, выступление Распутина на Первом съезде народных депутатов летом 1989 года. Большинство помнит из него лишь предложение выйти России из Союза (что Распутину до сих пор не могут простить истинные патриоты), но там есть очень многое о государстве с его «гнетом административно-промышленной машины», которое заканчивало существование в тот момент, и о государстве, которое тогда возникало, — «нравственной разнузданности» и «террора среды»…
Немного позже Распутин стал восприниматься многими как некий православный сталинист, антисемит, ретроград. Но стоит даже бегло почитать его публицистику, интервью да и ту немногую прозу, что появлялась в 90-е и 2000-е, чтобы увидеть: с государством как с институтом у Распутина были очень сложные отношения. Сегодня часто вспоминают его слова: «Государство и отечество — это не совсем одно и то же. Что государство? Это порядок, тот порядок, который существует сегодня. А отечество — это наша вся тысячелетняя Россия».
Распутин, конечно, понимал, что без государства России в хищном и жестоком мире не уцелеть. В документальном фильме «Река жизни» о скорбном путешествии литераторов по превратившейся в цепь водохранилищ Ангаре есть такой характерный момент.
Возле стены плотины Братской ГЭС критик Валентин Курбатов стыдит и призывает к покаянию одного из руководителей гидроэлектростанции. Его вдруг перебивает Распутин: «Валентин, если бы наша Россия была в этом мире только одна, тогда можно было бы миновать это всё. Но когда пошла такая гонка, что уж тут было делать — приходится соглашаться с этим».
После смерти Распутина о нем было сказано много проникновенных слов. Проникновенных, но в основном дежурных. Подобное говорят о многих значительных покойниках. Скорбели, вспоминали о «нравственности», «духовности»… Выделяется короткое, но очень точное слово пламенного государственника, певца индустриализации Александра Проханова:
«Распутин поставил проблему русского народа, измученного государством, истерзанного. Государство строило себя для русского народа, защищая его от возможных напастей, войн, истребления. Но в то же время строило и за счет русского народа. А русский народ во время этого государственного строительства, которое происходило в стройках и чудовищных сражениях, израсходовал себя. Надорвался. И в этом огромная мировоззренческая драма Валентина Распутина. С одной стороны, он понимал, что без Советского государства русский народ бы погиб, с другой — видел, как под бременем этого мощного колосса русские чахли и расходовались. И этот русский фактор, как он был сформулирован Распутиным в недрах советского строя, остается актуальным и сейчас. И по-прежнему остается нерешенным. Решать его придется государственным мужам нового поколения и художникам следующей литературной генерации».
Валентин Распутин уходил без надежды на русский народ да и вообще на цивилизацию. «Народ отступился, — говорил он. — Если раньше он отступался, то ненадолго. Он брал себя в руки. А тут он не захотел уже. Он устал… Сейчас, мне кажется, обречен весь мир. Подошло время негодности этого мира».
Очень хочется, чтобы Распутин ошибся в своем приговоре. Нужно сопротивляться, лечиться. И распутинские книги — одно из главных лекарств.

P.S. В декабре 2015 года в издательстве Иркутского государственного университета вышла толстая — пятьсот страниц — книга «Творческая личность Валентина Распутина». В ней собраны статьи, воспоминания, проза около пятидесяти авторов… Отличная, умная, нужная книга. Такая должна если и не продаваться во всех книжных магазинах, то быть в городских, вузовских библиотеках.
Но взглянул на выходные данные и аж вздрогнул: тираж — 100 экземпляров. Только авторам разослать да раздать тем, кто участвовал в издании. Что есть она, что нет…