2016 №8

Бижан Элахи

Снег
только раз
её можно было обнять.
и знала она,
что тотчас обрушится. будет снежный обвал.
и в моих объятьях
искала укрытия.
так её звали: снег.
тело — снежное,
сердце — из снега,
его биение — звук,
с каким снег падает
на тростниковые крыши.
и я, словно ветка,
что под снежным обвалом не выдержит,
её любил.

Хамед Эбрахимпур

Отрывок из поэмы «Первобытный человек»

на юге
подружился
я с обезумевшим слоном.
он от войны бежал
и всё твердил, если его найдут —
расстреляют.
он пил лимонную настойку
и забывался сном.
мы с ним стихи писали,
курили трубку,
а в один прекрасный день
я его сдал.
и расстреляли
моего слона.
тысячу лет
я его ноги ел,
он в полночь плакал.
я положил ему на веки камни,
до сих пор лежат.
из глаз его сочатся слёзы.
в народе то место стало святыней.


Ахмад Шамлу

Межлунье

для встречи новолуния
на крышу устремился я,
держа в руках агат, и ветку зелени, и зеркало.
небо вдруг рассёк холодный серп.
он означал одно:
что голубям запрещено летать.
о чём-то сосны зашептались,
и с криками дозорные обрушили сабли
на птиц.
луна
не появилась.


Хушанг Чалянги

***

как небо,
он на меня смотрит…
я умираю — с сердцем маленьким родился.
ребёнка выношу из воды на берег,
под взглядом матерей свои отрепья
прижимаю к телу.
я устал, они знают.
и не мешают уснуть
с рекой и ребёнком.


Ядолла Ройяи

***

в секунду смерти
для Смерти
никого достойнее меня не было.




Гярус Абдолмалекиан


Граница

растянувшись, лежу.
жена читает стихи про войну.
только этого мне не хватало —
чтобы в постель мою пришли танки.
пули
мои сны
изрешетили.
когда смотришь сквозь одну из этих дыр —
видишь улицу, которой кожу снег
выбелил.
вот бы не было снега того!
чтобы границу могли различить
между улицей и простынёй!
но танки прорвали уже
баррикады моих простыней.
и медленно входят во сны.
я был ребенком,
мама мыла посуду,
отец входил в дом,
он с чёрными усами.
когда падали бомбы,
мы были детьми все трое.
увидишь, что дальше во сне, —
задохнёшься.
закрой глаза,
приложи губы к щели
и только дыши,
дыши,
дыши,
дыши,
дыши, проклятая!..
дыши!..
ды…
доктор качает головой.
сестра качает головой.
доктор пот вытирает.
в одну секунду на экране
меняется картинка.
где были зелёные горы —
пустыня.


Паранойя

даже если под камнем буду, меня найди.
я потихоньку верить начинаю в этот фильм.
как же массовка хорошо играет…
улицы,
кафе,
переулки
всё время меняют.
только отвернусь — уже готова
следующая сцена.
из спектакля успей между действиями
меня вытащить.
рубашку снегом мою осыпали,
нетающим.
я все слова, похожие на «солнце», перепробовал,
не сработало.
и снежный человек внутри.
они зовут его «скелет», но он
глубина зимы во мне.
во мраке сцены меня найди.
под прожекторами Ночь, День.
повторяются все эпизоды на земле, как я устал от них!
комкаю море,
кладу под голову,
не свожу глаз с чёрной картонки, приклеенной к небу,
и под запись пенья сверчков засыпаю.
перемотают плёнку вперёд —
поёт петух.
даже если буду
под кроватью,
меня найди.
боюсь.
боюсь, что в бок мне всадят нож.
а может, пустят
в голову пулю,
и потом скажут: «что ж, вот
и вся твоя роль».


Шапур Боньяд

Rondeau

из лошадей, шедших длинной дорогой куда-то, одна сиротливая возвращалась обратно.
одна сиротливая лошадь возвращалась обратно и на сухой дороге траву искала.
сказали мы: «трава на дороге была бы, которой лошади вместе все шли куда-то».
заржала она и на наших глазах умерла.
на наших глазах умерла, и каждый из нас рассказ сочинял.
пока из лошадей, шедших длинной дорогой куда-то, ещё одна не повернулась обратно.
ещё одна лошадь возвращалась обратно и на сухой дороге траву искала.
сказали мы: «трава на дороге была бы, которой лошади вместе все шли куда-то».
заржала она и на наших глазах умерла.
на наших глазах умерла, и каждый из нас ещё один рассказ сочинял.
пока из лошадей, шедших длинной дорогой куда-то, ещё одна…



Сохраб Сепехри

Зов начала

скорей обуться… кто там позвал: «Сохраб?..»
знаком был этот голос мне, как ветер телу
дрожащего листа.
спит мама, Парванэ и Манучехр тоже,
все в городе, должно быть, спят.
по головам секунд, будто бы поминальной песней,
медленно, нежно
проходит июньская ночь.
прохладный ветер
с зелёных краёв одеяла
сметает мой сон. пахнет дальней дорогой.
подушка моя
полна музыки перьев
беспокойных ласточек,
полна шелеста крыльев.
утро наступит,
и в глазных впадинах,
в этих плошках с водой,
поселится небо.
этой ночью я должен
тронуться в путь, я, который
с людьми говорил здесь из самых распахнутых окон,
но о времени нашем разумного слова не слышал,
никто не бросал на землю влюблённого взгляда,
никто, видя сад, не приходил в восхищенье,
не замечал прилетевшей на пашню сороки.
словно туча, сжимается сердце моё от грусти,
когда из окна повзрослевшую дочку соседей — Гурию —
вижу я, у подножья редчайшего на земле вяза сидящую
и зубрящую фикх, зубрящую так старательно…
однако бывают мгновения взлётов: я как-то раз
поэтессу встретил. забыв обо всём, она в воздух смотрела.
и так растворилась в нём, так с ним слилась,
что в её глазах
отложило яйца небо.
а в одну из ночей
у меня спросил
незнакомый мужчина:
«вы не скажете, сколько часов идти
до восхода винограда?»
этой ночью я тронуться в путь должен,
этой ночью
я чемодан с собой возьму, в котором, быть может,
рубаха одиночества моего поместится.
я должен отправиться туда,
я должен отправиться
в края, где деревья богатырских сказаний растут,
к просторам без слов, так долго звавшим меня.
вот снова кто-то позвал:
«Сохраб?..»
во что мне обуть
босые ноги мои?..
Реза Барахани

***

пепел, что остался от тебя,
дремлет на моей груди.
он всё ещё жжёт,
жжёт меня всё ещё.
тело мёртвой газели
несут на руках по улицам
босоногие мужчины
и молятся.

Абед Никпу

***

когда в сиянии сада своей юбки
ты бежишь по этой пустыне,
святые божии
освобождаются.

Фируз Наджи

***

внезапно
раскрылся мой кокон.
с лицом, утонувшим в шёлке,
к реке подошёл я.
в реке беспокойной,
в зелёном заветренном бархате
цвет камня
со стёклами волн вонзался в линии
на ладонях моих,
я мокну,
я в воде умираю.