top-right

2018 №11

Вера Калмыкова

«ЧТОБЫ ВЫПИТЬ ДО КАПЛИ ЧАСТИЦУ ЗЕМНОГО ТЕПЛА…»

Максим Калинин. Новая речь: Стихотворения. — М.:  «Водолей», 2018.

Нельзя в России никого будить, истинная правда. Формалисты разбудили новаторов, и те никак, вот уже почти век, не заснут. Уже ни Северяниных, ни Чурилиных среди них не видно, не говоря о Бальмонтах и Хлебниковых; уже иссякают кладези остроумия и резервуары концептов; уже в ход идут старые термины на новый лад, — нет, новаторам всё никак не засыпается.
Творчество Максима Калинина на сегодняшний день — почти вызов. Мало сказать смело, нет, бесстыдно апеллирует он к поэтической классике, к вечным снам, бесконечно переливаемым из стакана в стакан, поминает то Блока, то Мандельштама, то Владимира Шилейко, то Ивана Коневского, то Ивана Елагина, и с каждым диалог, и от каждого по метафоре, а то и по строке. И название книги Калинина «Новая речь» воспринимается как издевательство: какая же она новая, если чуть ли не на каждой странице реминисценция, а то и прямая цитата?! И церкви-то у него «тёмные», и облака-то «Мандельштамовы», и тень крыла есть, и о «штуке полотна» говорится, будто на дворе ещё предыдущее тысячелетье.
Словом, если верить М. Калинину, то всем спать. И видеть сны — гамлетовские, гомеровские, есть ещё Джон Донн или на худой конец Тарковский. Культура есть коллективный сон, к которому каждый может приснить что-то своё, неповторимое, но только в русле общей речи, в сплетении общей ткани, где каждый разрыв чреват катастрофой — не в поэзии, в жизни.
М. Калинин — переводчик, но в своей оригинальной поэзии вопрос иного языка понимает значительно шире, чем в узкопрофессиональном плане. Темы его вопиюще традиционны. И все подчиняются одной, магистральной, и вот она-то достаточно редка, во всяком случае, сегодня: задача поэта — прямой перевод с природного, если угодно, с космического на человечий. Явное предпочтение, отданное архаическому «толмачить», видимо, не просто краска или дань яркой и вкусной лексеме: чем древнее язык, тем ближе он к истоку речи, к до-вавилонскому времени. Мотив «перетолкованья» побуждает лирического героя постоянно возвращаться к описанию невозможного с обыденной точки зрения процесса, когда переводчиком становится то человек, то какой-нибудь природный феномен:

Толмачит ветер, нарочит,
На лиственный язык
(«Октябрьский ветер на ходу…»)

Сентябрьский день чудесный
Дан августом на сдачу.
Я слышу глас небесный
И на земной толмачу
(«Сентябрьский день чудесный…»)

Никаких обыденных слов от Максима Калинина не услышишь. Только те, что возвышают и уводят из и от. Без стесненья, но и без следа пафоса говорит он о душе, той самой единой природной, звериной, травяной и человечной, что пребывает вне социальных игр и потому не знает, что разделена: «Как бабочки, в трепетной мгле / На хвоинки нанизаны души»; «Как с не нашего света / Побирушка душа»; «Не тебе подниматься ночами, / Чтобы душу во мне бередить...»
Поэт не боится ассоциаций с массовой культурой, вполне прозрачно намекая, что они происходят из значительно более древнего источника, чем середина XX века, и не поддаются ни социальной окраске, ни временной коррозии:

Тем, кто за нами пойдёт на рать,
Будем в оврагах костьми греметь,
Кровью в ручьях голубых плескать,
Душами по древесам шуметь.
(«Часовые над Шексной»)

И, разумеется, в таком контексте всяческие крайности вроде севера и юга, лева и права, жизни и смерти, города и мира ничего не значат. Если лермонтовские «тучки небесные» нравственно индифферентны, то у Калинина степень ответственности и мера участия у цветка и человека одна и та же, и метафора лишь потому метафора, что мы сегодня без неё не согласны принять как данность живую душу дерева или потребности травы. Создавая для своего лирического героя мир, в котором, «покорен судьбе, / Маленький мокрый листвёныш» прижимается к человеку осознанно и робко, современный автор Максим Калинин показывает, сколь много чудес на свете и сколь возможно здесь чудо. Да и вообще — показывает чудо как один из процессов, ожидаемых в общем гармоническом целом. Чудо составляет фабульную основу многих стихотворений цикла «Сонеты о русских святых». «О чём бы ни молился человек, / Он непременно молится о чуде»; перефразируя — почти всегда Калинин пишет о чуде, о чём бы ни писал. Квинтэссенцию мотива находим в стихотворении «Казанский собор на Горушке»:

В кишках земли ворочается Ад
И огненными долбит кулаками
В изнанку почвы. Яростное пламя
Сквозь трещину излить готово яд.
Но в язвенный излом земной коры
Всевышний вставил церковь, как затычку.
С небес её не видно, невеличку,
А для людей — подобие горы.

Получается, что христианский храм, построенный людьми, благодаря благодати Божией находится между миром природы, по-прежнему говорящей и мыслящей, невзирая на нашу глухоту и слепоту, и сферой наших действий. Культурных действий — это подчёркивается заметной простому глазу ассоциацией со знаменитым «Notre Dame» Мандельштама. У Калинина:

Боренья пыл придал строенью цвет:
Нагрелся храм до красного каленья.
<…> Сдирает кожу вековечный жар —
Кирпичной анатомии светило.
Расходуется мускульная сила
На бесконечно длящийся удар.
Хрустит земля раздробленным ребром <…>

У Мандельштама:

<…> Как некогда Адам, распластывая нервы,
Играет мышцами крестовый легкий свод.

Но выдает себя снаружи тайный план:
Здесь позаботилась подпружных арок сила,
Чтоб масса грузная стены не сокрушила,
И свода дерзкого бездействует таран.

При этом Калинин, конечно, очень хорошо понимает, в каком времени живёт, и, блуждая в чужих-общих снах, безусловно, не теряется в эпохах. Когда ему требуется передать непосредственное переживание природы, он использует метафору, в которой закодировано, в свёрнутом виде зафиксировано древнее представление о чудесном:

Можно было задеть головой
За провисшую балку небес.
По земле с азиатской травой
Ветерок пробежал и исчез.

Сосны тесно сомкнулись во мгле,
Словно иглы большого ежа.
Что получится, если, дрожа,
Этот ёж повернётся в земле?
(«Можно было задеть головой…»)

Или в другом случае: «Когда Господь накроет солнце кружкой, / Тем самым погрузив весь мир во тьму». Вот тот редчайший момент, когда речь идёт об обыденном, но оно тут же оказывается иррациональным:

Никто из нас не спросит: «Почему?»
Но вечером, хрустя за чаем сушкой,
Под лампой соберёмся для бесед
И вдруг заметим, глядя друг на дружку, —
Зрачки не реагируют на свет.

Солнце уже не светит, но мы по-прежнему хрустим сушкой: «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить». Если кому-то в стихах Калинина не хватает социального аспекта, то вот же он.
Но всё-таки что же такое — «новая речь», и почему у книги такое название? Ответ сформулировал сам автор: «Всякий твой стих — это суть новодел, / Спетый по блоковской воле». Блок здесь, конечно, имя в той же степени собственное, в какой и собирательное. Но в отличие от Блока и его современников, пестовавших каждый свою индивидуальность, Калинин разделяет авторство и с теми, кто до него видел вечные сны, и с природой:

Полцарства за горстку слов —
Высшее бытиё.
Но кто подтвердить готов,
Что авторство здесь — твоё?

Впрягайся в реальный миг,
Сердцу не прекословь.
Лирический твой двойник
В тебе растворится вновь
(«Запомнятся или нет…»)

Перевод с природного языка на человечий — естественный проводник чуда, без которого «новая речь» не появится. Что ж, пришёл ещё один сновидец, чтобы творить её.

Поделиться:

Журнал "Урал" в социальных сетях:

LJ
VK
MK
logo-bottom
Государственное бюджетное учреждение культуры "Редакция журнала "Урал".
Учредитель – Правительство Свердловской области.
Свидетельство о регистрации №225 выдано Министерством печати и массовой информации РСФСР 17 октября 1990 г.

Журнал издаётся с января 1958 года.

Перепечатка любых материалов возможна только с согласия редакции. Ссылка на "Урал" обязательна.
В случае размещения материалов в Интернет ссылка должна быть активной.