2018 №9

1. Вик и Гришка

В девяносто седьмом году, окончив вуз и получив диплом психолога, я пришла служить в милицию. Причина проста: в то время безработных психологов, не имеющих опыта, в Питере было гораздо больше, чем вакансий. Мои вчерашние сокурсницы торговали канцтоварами и книгами, устраивались нянями к чужим детям, размахивали какими-то листовками на выходе из метро, а две девушки из соседнего потока даже ушли в монастырь.
Поэтому, как только мама заявила, что нашла мне «и работу, и мужа» — подразумевая молодого опера, который помогал мне устроиться на работу, — я, почти не пререкаясь, согласилась пройти собеседование. Второй пункт, касающийся замужества, поначалу решила проигнорировать. Выходить замуж «по сватовству», вдобавок по маминой указке, — это перебор даже для выпускницы женского вуза. Да и не собиралась я замуж! Но позвонить «жениху» все-таки пришлось: вся информация, все козыри были у него. В Северо-Западном управлении милиции, на транспорте, как сообщил мне этот опер, создавалась психологическая служба при отделе кадров, и для неё искали руководителя.
Я прошла кучу проверок и военно-врачебную комиссию, и началась моя стажировка в отделе кадров.
До меня в кадрах работали всего четыре женщины. Только одна из них, Рита Чиж (сейчас она — известный экстрасенс), оказалась моих лет. Остальные дамы были «в возрасте»: от пятидесяти до семидесяти. Все сотрудники (кроме Риты) встретили меня тепло. Мужчины отдела по трое-четверо сходились в мой кабинет знакомиться.
Гришка Стороженко тоже пришёл. В отличие от других, одет он был «по гражданке»: зелёный пиджак, бежевые брюки и желтые мокасины. Его тёмно-русые волосы отливали рыжиной, больше всего «цвет бестии» ударял в аккуратно подстриженную бородку. Карие, немного навыкате глаза, еле заметные веснушки на переносице, нос с горбинкой. Странное впечатление он производил. Аристократичный, слегка помятый. Выражение лица — нарочито простодушное и в то же время с хитрецой. И не знаешь, чего от него ждать.
— Григорий Николаевич Стороженко, — представился он. И, протягивая руку, добавил: — Для друзей — Гриша.
— Виктория Сергеевна Громова, — проговорила я, отвечая на рукопожатие. — Можно просто Вика.
Я всегда обращаю внимание на мужские руки. Гришкина рука была крепкой и ухоженной. Не рабочая, но и не артистическая кисть, аккуратно подстриженные ногти, рыжие конопушки на тыльной стороне ладони.
Я была в кабинете одна. Гришка достал «из широких штанин» поллитровку «Ладоги» и ломоть копчёной колбасы.
— Давай пить, — велел он.
Помню свой шок: такое знакомство — да ещё в милиции! Ничего себе…
— Спасибо, не хочу, — вежливо отказалась я. А внутренне трусливо сжалась, соображая: что может за этим последовать?
Гришка тем временем извлек откуда-то две стопки и невозмутимо разлил водку.
— Я ведь не наезжаю на тебя за то, что ты не проставилась, придя в коллектив, — сказал он. — Так что пей и не выделывайся.
Пришлось выпить.
— Итак, познакомимся как следует, — начал Гришка и вдруг широко улыбнулся. — Я тут в кадрах незаменимый работник. Скоро сама в этом убедишься… Что ещё? Жена у меня есть. Нинка, бизнесвумен. Но девчонок люблю опекать!
Я не выдержала и тоже улыбнулась. Как-то он располагал к себе.
— А дети у вас есть? — поинтересовалась я.
— А как же! — Гришка прямо расцвел. — У меня пацан… Забавный такой! Ну, давай за детей — настоящих и будущих!
Мы чокнулись и выпили. Я поморщилась.
— Кстати, а тот опер, который просил за тебя, — он кто? — поинтересовался Гришка. — Парень твой?
Лёшка! Я, наверное, покраснела. Лёшка выполнил обещание, данное моей маме, с которой был едва знаком. Позвонил, кому надо, и нашел мне место. Да, за такого можно и замуж!
— Я его переадресовал к нашему шефу, — продолжал Гришка. — И вот ты сидишь! Наш новый психолог...
— Ага. Старший психолог.
— Молодец, — отозвался Гришка. — Но всё-таки главный психолог тут — я.
— А где вы учились? — поинтересовалась я.
— Меня жизнь учила. Тебе сколько лет?
— Двадцать два. А вам?
— А сколько бы ты мне дала? — кокетливо спросил Гришка.
— Пятьдесят, — отвечала я, не моргнув глазом.
— Ну-у, я так не играю, — расстроился Гришка. — Мне тридцать семь…
Тоже много! Однако я извинилась за свою ошибку.
— Принято, — Гришка опять наполнил стопки. — Короче, Вик, слушай сюда…
Так Гришка с ходу определил стиль нашего общения: приятельский, пацанский. Для него я с первой минуты стала не Викой, а Виком. Мне понравилось, как он произнёс моё обновленное имя — панибратски, задиристо, летуче: Вик.
Гришка положил на стол листок бумаги и достал из кармана пиджака ручку.
— Смотри, — он пододвинул листок ко мне. — Вот структура Северо-Западного УВД на транспорте. Сокращённо — С-З УВДТ. Мы не относимся к питерскому ГУВД. В нашей сфере обслуживания — вокзалы, аэропорты, морские и речные порты… Весь северо-запад страны! Помимо Санкт-Петербурга — огромная территория, от Великих Лук до Мурманска. А также вся «железка»… то есть Октябрьская железная дорога. И на каждом вокзале, в каждом аэропорту, на каждой крупной железнодорожной станции есть линейные отделы…
Полтора часа Гришка объяснял мне, где размещаются эти линейные отделы (или ЛОВД), каковы их задачи, кто ими руководит. Для Гришки все начальники, подполковники и полковники были Колями, Жеками и Димонами. И имели характеристики: «трепло», «чистоплюй», «настоящий мужик».
Я узнала, например, что начальника отдела в аэропорту Пулково называют Герой, потому что он действительно Герой Советского Союза. И что наш Сам Самыч, генерал, — человек-легенда: милиционеров запоминает по именам, даёт им премии, квартиры. Я узнала, к кому могу обращаться, если проблемы возникнут, а от кого лучше держаться в стороне.
Надо отдать Гришке должное: его «путеводителем» я пользовалась много лет.
— Ну, что? Всё уяснила? — спросил Гришка.
— Кажется, всё. Если забуду, ты напомнишь.
Я как-то органично перешла на «ты», хотя у меня были с этим проблемы. На «ты» со взрослым! Моё инфантильное существо противилось. Впрочем, Гришка — это другое дело.
— Ладно, тогда подъём, — Гришка встал и галантно протянул мне руку.
Я поднялась. Наши лица оказались вровень. «Сейчас приставать начнёт», — подумала я.
Не угадала.
— Пошли покурим. С людьми пообщаемся. Тебе надо идти в народ, а не сидеть в своём кабинете. Ну, думаю, впишешься, девочка ты способная.
На лестнице висел густой дым. Я достала сигареты «Voque». Гришка поднёс зажигалку.
— Ты хорошо разбираешься в людях, — я уже пыталась говорить с ним на равных!
Тут бы Гришке поставить на место пигалицу. Впрочем, как я убедилась позже, понты были ему чужды.
— Я просто давно служу. К тому же многих знаю по Чечне.
— Гриша, а тебе приходилось убивать людей? — спросила я.
И почти испугалась собственной дерзости. Однако Гришкино лицо оставалось безмятежным.
— А то! — самодовольно произнес он. — Бывает, отстреляешься, облако развеется — видишь, трупы лежат. Твоих рук дело или соседа — не разберёшь там, на войне.
Да, Гришка произвел на меня сильное впечатление! Он был поинтереснее моих студенческих друзей. Наверное, если бы не Лёшка, я бы…
Что за чушь, одернула я себя.

С Лёшкой, который по просьбе мамы нашел мне работу, у нас всё потихоньку двигалось к свадьбе. Весна и лето были для меня периодом щенячьей влюбленности. Мы ходили по городу обнявшись, целовались на каждом углу и поочерёдно повторяли фразу из американской комедии «Горячие головы»:
— Ах, Покойник, мы с тобой так счастливы! Люди просто не бывают так счастливы.
Роман с Лёшкой не особо активно задействовал когнитивные функции, не развивал духовно и уж никак не побуждал к карьерному росту. Мы только и делали, что занимались любовью и цитировали дурацкие фразы из фильмов. Это были в основном комедии с Лесли Нильсоном про тупого полицейского. И — упс! — порнофильмы с Рокко Сиффреди.
Лёшка считал себя похожим на Рокко. Подражая Рокко, он носил кудрявую чёлку набок. Список Лёшкиных девушек, с его слов, достиг ста пятидесяти, но до меня он ни к одной не относился серьёзно. Я гордилась своим «трофеем» и была счастлива.
Когда началась моя служба, страсть не утихла, и в управление я приходила сонная, вялая.
— Ты по ночам чёрт знает чем занимаешься, вот и соображаешь плохо, — замечал Гришка. — Интимная жизнь не должна мешать работе. Бери пример с меня!
— У тебя вся шея в засосах, — огрызалась я. Гришка довольно смеялся (у него это получалось дебиловато, с высунутым кончиком языка и прищуренными глазами).
Да, работа Гришки не страдала от его амурных дел! Несмотря на внешнюю Гришкину легковесность и даже раздолбайство, его в кадрах ценили — за опыт, за связи, за въедливость. Ни одной справки не пропустит, не проверив. Гришка ездил по дальним подразделениям — в Псков, в Мурманск, в Петрозаводск. «На линии» у него была слава дотошного проверяющего.
Иногда Гришка и меня брал с собой — чтобы училась. В подразделениях управленцев встречали накрытым столом, а то и баней, зазывали на охоту и на рыбалку, соблазняли шашлыками и ухой. Дохлый номер: Гришка по приезде требовал всю документацию и дня два тратил на изучение толстых папок. Прием на службу, увольнения, работа с советом ветеранов, «секретка», наставничество… Особенно почему-то его интересовали «суды чести». В отделах кадров, где это направление работы не было развито, Гришка сам его налаживал. Зато после его визитов никого не наказывали: недостатки он находил, но всегда писал, что они устранены в ходе проверки. И это правда.
В моей же деятельности «косяков» хватало. Однажды я получила телетайп из дежурной части, вбила данные в справку да отправила её в Москву. Там была графа: утрачено табельного оружия (штук) — и напротив размазанная цифра. Потом выяснилось, что это ноль. А мне показалось — восьмёрка…
После моей справки к нам проверка из Москвы чуть было не нагрянула! Добрейший начальник отдела кадров, Сергей Петрович Фокин, в первый и последний раз на меня голос повысил. Даже Сам Самыч заинтересовался моей персоной!
— Ой, уморила! Отправила нас в «негативный обзор» и лишила премий ко дню милиции, — веселился (хотя следовало плакать) мой сосед по кабинету, Стасик из Барнаула. Мы звали его так, потому что Стасик часто восклицал: «Меня советская милиция из Барнаула вытащила!» — и хлопал ладонью по столу.
— Десять «волын» за неделю утрачено, ха-ха-ха! — мелодично смеялась Рита Чиж. Видимо, мечтала, чтобы мне выговор объявили, — а тут до него рукой подать!
Гришка не смеялся. Он меня отмазал — в московском ведомстве сидел его кореш, — однако позже устроил выволочку. Дескать, голову надо включать, когда работаешь с документами (в этом месте Гришка поднимал вверх указательный палец), чтобы таких ляпсусов больше не было — а иначе какой из тебя психолог?
Я болезненно пережила свой первый серьёзный прокол. И с тех пор действительно стала внимательнее.


2. Будни молодого специалиста

Освоившись на новом месте, я решила провести тестирование в коллективе. Изучить личностные качества, написать заключения с прогнозами. В общем, запустить «пробный шар», показать себя. Добрейший Сергей Петрович поддержал меня и дал сотрудникам указание отнестись к исследованию серьёзно.
Я приготовила батарею длинных многошкальных тестов. Но хотелось как-то разрядить обстановку — и я придумала, как этого добиться.
Есть такой тест Розенцвейга, с картинками. На них изображены сценки из жизни, показывающие её различные стороны — на работе, на отдыхе, дома. В каждой сценке два активных персонажа. Один из них произносит реплику. Испытуемый — второй персонаж. К нему пририсован пузырь без текста, и его задача — ответить первому. Оценивается адекватность, коммуникабельность, агрессивность… да много что.
Большинство ситуаций были профессиональные, но редко встречались такие, которые подошли бы моим подопечным. Например: «Я знаю, что ты собрался на рыбалку, но подежурь-ка за меня, приятель!» Что ответить? Большинство ментов, как я догадывалась, пошлют абонента подальше.
Недолго думая, я изготовила карточки с собственными рисунками. Все ситуации на картинках — из жизни ментов.
Например, милиционер в дежурной части получает по телефону ориентировку об убийстве, а к нему подходит старушка и говорит: «Сынок, у меня сумочку отняли…» (Реплика — ответ старушке.) Или — стоят в строю милиционеры, один из них грязный и оборванный, с подбитым глазом. Перед строем офицер, который говорит оборвышу: «Я знаю, Морковкин, что вы обезвредили опасного преступника, но это не дает вам права являться на развод в таком виде!» (Ответ Морковкина начальнику.) И всё в таком духе.
Мои картинки вызвали восторг у милиционеров. Особенно им приглянулся Морковкин. Пришлось выпускать целую серию «комиксов», посвященных этому герою.
Наконец дошла очередь до Гришки. Он тоже пришел тестироваться.
Гришка лениво просмотрел карточки и поинтересовался — кто такое выдумал? Пришлось рассказать ему про Розенцвейга.
— А эти ситуации — моя выдумка, — похвасталась я.
— А у Розеншвайга — хуже?
Я улыбнулась. И Гришкина неосведомлённость в отношении психологических методик, и то, как он смешно переврал фамилию создателя теста, вызывали умиление.
— Нет, не хуже. Там показаны ситуации не из нашей жизни, — снисходительно объяснила я.
— Но ведь, предлагая милиционеру разрешить служебный конфликт, ты прямо-таки заставляешь его отвечать неискренне! Я, например, в форме никогда не отвечу искренне. А в другой ситуации — могу взять да ляпнуть. Поняла теперь?
Я помолчала, сбитая с толку. Потом промямлила:
— Ты хочешь сказать, что…
— Я хочу сказать, что тебе лучше использовать картинки Розен… как его… Розенкранца. Наверное, они подходят людям любой профессии. Да и зачем мудрить, что-то придумывать, рисовать, если уже есть проверенная методика. Ведь так?
— Так, — пробормотала я.
Гришка меня попросту заткнул за пояс! И сказать больше нечего.
— Ладно, девочка, — Гришка встал из-за стола, надел свою неизменную кепку. — Впиши за меня мои реплики, а мне некогда. До завтра!
И он вышел, аккуратно прикрыв дверь. Я осталась сидеть, разглядывая картинки…

Конечно, мы с Гришкой не всегда вели серьёзные разговоры. Случалось, что просто валяли дурака.
В соседнем кабинете сидели двое со смешными фамилиями: Куманец и Скорохват. Оба были старшими инспекторами кадров по ОП (то есть «особым поручениям»). Саня Куманец, тощий, остроносый, с веснушками и глазками-бусинками, напоминал моего героя Морковкина. Лёха Скорохват, тучный и хамоватый, был алкоголик. Никакими средствами воздействия Сергею Петровичу не удавалось заставить его являться на работу трезвым.
Сидя за стенкой от них, я нередко слышала, как соседи ругались. Тщедушный Куманец разговаривал басом, произнося фразы степенно и выдержанно, а огромный Скорохват вторил визгливым бабьим голосом и так частил, что слов не разберёшь. Впрочем, я и не вслушивалась.
Однажды Гришка зашёл ко мне поиграть в «Doom» на стареньком компьютере. Мой сосед, Стасик из Барнаула, отсутствовал. Мы резались в компьютерную игру, по стеклу шаркал дождь, в магнитоле пел Джо Дассен. Мне было тепло и уютно с Гришкой. А потом расшумелись соседи, причем Скорохват верещал так пронзительно, что раздражение достигло верхней планки.
— Заткнулся бы ты, хряк, — пожелал Гришка стене, отделявшей нас от соседей. — А то Куманца плохо слышно.
— Скорохват, заткни свой рот, — подхватила я. — Куманец — наоборот!
— Здорово! — похвалил меня Гришка. И, открыв в «Лексиконе» новый файл, набрал мое двустишье. — Ещё давай!
— Куманец — молодец, — выдала я без паузы. — Скорохват — дегенерат.
— Ну, ты талантище! — поразился Гришка. — А ещё будут?
Тут-то меня и прорвало:
— На Леху Скорохвата нельзя смотреть без мата! А Саня Куманец — талантливый подлец!
Гришка только успевал печатать.

Толстозадый Скорохват
Тихо пятится назад.
Куманец всегда вперед
Резвой поступью идет!

Куманец худой, как ветка,
Пьёт по праздникам и редко.
Скорохват из Главжиртреста —
Из другого, братцы, теста!

Если хочешь быть отцом,
Не шути над Куманцом.
Не шути над Скорохватом,
Если хочешь быть женатым!

И всё в таком ключе.
— Отлично, — сказал Гришка, доставая из принтера распечатанный листок. — Возьму на память!
Потом попили чаю, еще раз сыграли в «Doom».
— Кстати, рабочий день закончился, — порадовал меня Гришка.
Мы вышли из кабинета. Пока я возилась с ключом, Гришка элегантно просунул «плод совместного творчества» под дверь соседям!
— А теперь бежим! — подтолкнул он меня.
Я даже испугаться не успела. Ну, Гришка! Мы буквально скатились по лестнице и впрыгнули в отходящий троллейбус. Гришка был горд и весел, как школьник, подпиливший ножку учительского стула.
На следующее утро, отперев дверь своего кабинета, я нашла на полу записку с текстом:

Вот подходит Куманец —
Шутникам пришел конец!

Я мгновенно заперлась изнутри, и вовремя: кто-то уже дергал дверную ручку! А по улице, направляясь к нашей проходной, неспешно шел мой рыжий друг. Увидев в окне меня с перекошенной от испуга физиономией (я посылала отчаянные сигналы, для убедительности даже провела по горлу ребром ладони), Гришка улыбнулся, помахал рукой и заторопился. Вскоре из-за стенки донеслись ропот, бубнёж, пререкания, потом из этого многоголосия выделился весёлый Гришкин голос — и вдруг они все вместе захохотали! Мне сразу стало спокойно и так хорошо на душе…
Начинался неожиданно тёплый октябрьский день. И вся жизнь была впереди!


3. Настоящая леди

Конечно, я делилась с Алексеем всем, что происходило на службе. Он сочувствовал моим неприятностям и радовался маленьким успехам. Правда, дружба невесты с каким-то Гришкой, казалось, слегка его напрягала.
— Давай я вас познакомлю, — предлагала я. — Гришка знаешь какой классный. Он тебе о Чечне расскажет.
Лёшка угрюмо отмалчивался.
Однажды он зашел за мной в управление. Посидел в моём кабинете, поздоровался за руку с вошедшим начальником. Сурово покосился на заглянувшего и тут же слинявшего Гришку.
— Ну, как тебе мой жених? — поинтересовалась я у Гришки на следующий день.
— Он мне не понравился, — спокойно ответствовал Гришка.
— Почему это? — возмутилась я.
— Потому что в каждой паре один любит, а другой — позволяет себя любить. Я думал, что ты, как умная девочка, позволяешь себя любить. Но ошибался.
— У нас с Лёшкой всё на равных! — запальчиво воскликнула я.
Гришка невозмутимо пожал плечами.
— Так не бывает. Поверь человеку, который прожил жизнь. Твой парень — красавчик. На таких, как он, девки виснут. Ты же, Вик, извини — милая простушка. Ваш брак быстро рухнет, и тогда не говори, что я тебя не предупреждал.
Я рассердилась на Гришку за эти слова и потом ещё два дня дулась.
Впоследствии оказалось, что Гришка был не прав. Время всё расставило по своим местам. И Алексей теперь — не такой уж красавчик, и я — давно не «милая» и не «простушка». Что же касается нашего брака, то он существует до сих пор.

Утром, подбегая к управлению с опозданием на пятнадцать минут, я наткнулась на Гришку, вылетающего из дверей. Он торопливо махнул мне рукой и сел в служебную машину с водителем и мигалкой. Проводив его взглядом, я поспешила на своё рабочее место.
— У Гришки отец умер, — сообщил мне Стасик из Барнаула.
— Как умер? Когда?
— Сегодня ночью. Жена позвонила в дежурку, просила ему передать. Он дома не ночевал, типа дежурил, — Стасик из Барнаула засмеялся, но тут же, спохватившись, состроил серьёзное лицо.
Я сочувствовала другу. В течение следующих дней безуспешно пыталась дозвониться ему домой. Наконец Гришка появился в управлении — с виду такой же, как всегда.
— Гриша, прими мои соболезнования, — залепетала я, поглаживая рукав его пиджака.
— Короче, сваливать надо отсюда, — перебил Гришка. — Пошли пожрём.
— Но… десять утра всего, — растерялась я.
— Ой, если так нравится работать — после обеда вернёшься.
И мы сбежали с работы. Пили коньяк и ели бараньи рёбрышки в кафе «Три медведя» на Чернышевской. О Гришкиной утрате, словно по безмолвному уговору, не упоминали. Чувствовалось, что ему тяжело и он отвлекается, как может.
— У меня есть «Ротманс», кури, — предложил Гришка, выкладывая на стол пачку дорогих сигарет.
Обычно он курил «жуй-плюй», то есть папиросы «Прима» без фильтра. Горе подтолкнуло его к мотовству.
— Представляешь, я бросила! — похвасталась я.
— Никому этого не говори, — посоветовал Гришка. — А то над тобой будут смеяться.
— Почему? — удивилась я.
— Потому что ты не бросишь.
— С чего это ты взял?
— Нельзя бросать курить, дурочка. В нашей жизни слишком мало удовольствий. Точнее, их всего-то четыре: секс, курение, пьянство и наркотики. Наркотики нам нельзя, так как мы, ёжки-матрёшки, стражи закона и порядка. Остаются три позиции. Усекла?
— Да, действительно, — задумалась я. — Хотя у меня есть и другие удовольствия. Я люблю купаться и загорать. Люблю стихи…
Гришка поднял глаза к потолку, размышляя. Потом кивнул:
— Ты права. Я спутал удовольствия со страстями. Но тогда ещё не забудь вкусную жратву и интересные фильмы. Ладно, давай курить.
Я вздохнула. Послушно взяла из пачки сигарету. Гришка щёлкнул зажигалкой. Коньяк уже освоился в организме, и теперь хотелось поговорить о чем-нибудь… душещипательном. Хотелось такой беседы, которую мой Лёшка не умел поддержать ни пьяным, ни трезвым.
— Гриш, а… какие отношения у нас с тобой? Как их классифицировать?
Гришка вопросительно уставился на меня.
— У нас ведь никакого намёка на служебный роман. А просто дружить мужчина и женщина не могут, так?
— А, я понял, — проговорил Гришка. Он опять поднял глаза, пытаясь найти ответ. И нашёл.
— Я, ёжки-матрёшки, твой духовный наставник, — изрёк Гришка. — Тебя, скудоумную, ещё лет десять учить.
— Чему это ты собрался меня учить? — удивилась я.
— Ну, хотя бы хорошим манерам.
Я опешила. Гришка сидел передо мной, нахально посмеиваясь.
— Да, да, — произнёс он, явно наслаждаясь моим замешательством. — Неделю назад мы бухали с пацаном из анального контроля, помнишь?
Смущенная, я не сразу сообразила, что Гришка имел в виду «зональный контроль».
— Вспомни, как ты себя вела, — Гришка сделал негодующую гримасу. — Ты меня позорила на каждом шагу. Сама хватала бутылку и наливала себе коньяк. Сама хватала зажигалку и прикуривала. Сама! Пацан был в ужасе. Когда ты не видела, он бросал на меня взгляды, будто хотел спросить: «Что это за чудище?»
— Я — чудище?
— А кто же ещё? — Гришка пожал плечами.
— А что мне следовало делать? Как себя вести? — моё возмущение уступило место растерянности. Я чуть не плакала.
— Ждать, ядрёна-матрёна, когда мужчины тебе поднесут зажигалку! — взвился Гришка. — Сидеть смирненько, пока тебе не нальют! Ты ведь не гопница? Ты — леди, ёж твою медь!
Я сидела пришибленная, не зная, что ответить. Истины, гневно поданные Гришкой как заповеди некоего священного кодекса, которые я нарушила, никогда раньше не приходили мне в голову.
— Ну вот, это был пункт первый, — произнёс Гришка уже более миролюбиво.
— А второй? — жалобно спросила я.
— Ох, ёлы-палы… Получи, раз напрашиваешься. Ты, Вик, одеваешься как свинья.
— Чего? — я не могла поверить своим ушам.
— Ну что это такое? — Гришка ткнул пальцем в мой свитер. — Что это за хламида? А что это за рейтузы?
— Это леггинсы…
— Хрюгенсы, блин! Где строгий костюм? Где причёска деловой женщины? Что это за патлы? — Гришка больно дёрнул меня за волосы.
Я всегда считала, что у меня красивые волосы. Я и сегодня люблю носить их распущенными…
— Короче, свинья ты, Вик. Свинья и есть, — подытожил Гришка.
— Сам ты… — у меня не нашлось слов.
— Ну, девочка, не сердись на своего духовного наставника, — вдруг смиренно проговорил Гришка. И даже губы надул, показывая всем своим видом: как можно на него сердиться?
Злости и обиды как не бывало. Мы сидели и, улыбаясь, смотрели друг на друга…

Вскоре я вышла замуж. Свадьбу справили без особых церемоний. На излёте девяностых в моём кругу не устраивалось банкетов: берегли каждую копейку. Нам с Алексеем к тому же предстояло снимать комнату.
Однако кое-что было приоритетнее жилья. Я не хотела оставаться «свиньёй», а это требовало затрат.
В течение следующих месяцев, перекроив скудный семейный бюджет, я приобрела на Звёздном рынке два «деловых костюма». Один — коричневый, велюровый (бесформенная юбка до колен и однобортный жакет на молнии с подкладными плечиками), второй — серый, букле (широкий свитер с воротником-хомутиком и прямая юбка до середины икры). Я гордилась своими обновами и носила их на работу. А непослушные волосы стягивала в кичку на затылке. Или заплетала французскую косу.
— Вот теперь ты — настоящая леди, девочка, — тепло произнёс Гришка.
И прочувствованно моргнул.


4. Праздник непослушания

Родители сняли нам с Лёшкой комнату на Пушкинской улице близ Невского проспекта. Помимо нас в квартире жила простая, как валенок, зато честная и добрая бабуся.
И началась наша самостоятельная жизнь! Без «долдонов», как выражался Алексей, подразумевая и тех и других родителей. Первое время мы только и делали, что устраивали «оргии» (так называла моя мама наши вечеринки). Глуховатая соседка терпимо относилась к гостям, которые являлись почти каждый вечер.
Однажды я решила пригласить домой Гришку.
Гришка пришёл не один, а с подругой Лидой. Она мне нравилась: интеллигентная женщина лет тридцати, с чувством юмора, полноватая, но миловидная. Симпатизируя Лиде, я мечтала, чтобы Гришка ушел к ней от жены.
Мы появились на Пушкинской улице одновременно. Я и Лида возвращались с работы, а Гришка — «с объекта» (дежурная отговорка любого мента, оправдывавшая его отсутствие на службе: дескать, «на объекте» был).
Алексей, вероятно, тоже был «с объекта». Он сидел за столом и пил коньяк из гранёного стакана.
— Привет! — преувеличенно радостно воскликнула я, влетая в комнату и целуя мужа в щеку. — А у нас гости. Лёша, познакомься: Гриша, Лида...
Лёшка вяло отреагировал на мой поцелуй с приветствием. Лицо его было хмуро. Гришка вырос на пороге комнаты и сразу как-то испуганно обратился к Алексею:
— Лёха, привет! Пошли покурим на лестнице.
Алексей неторопливо повернул голову и окинул Гришку тяжёлым взглядом. Потом спокойно произнёс:
— Ну, пошли.
И вышел вместе со стаканом. Гришка — за ним.
— Надеюсь, не подерутся, — с улыбкой проговорила Лида.
— Ведь вроде не из-за чего? — пробормотала я, радуясь про себя, что Гришка пришёл не один.
— Пошли на кухню, приготовим поесть чего-нибудь, — предложила Лида, как старшая женщина.
Мы готовили ужин, когда в квартиру проник шум драки. Вскоре вошли Лёшка с Гришкой. Первое, что бросилось в глаза: несоответствие между их оживлёнными, довольными лицами — и явными следами мордобоя на них.
— Вы чего, ребята? — воскликнула я.
Лёшка не ответил. Он улыбался, прижимая к груди руку, обмотанную окровавленным носовым платком.
— Всё нормально, я Лёху учил удары стаканом отбивать. Приём такой есть, спецназовский, — спокойно отвечал Гришка. Он заметно побледнел и выглядел немного растерянным, но тоже улыбался. Поддерживая Алексея под руку, Гришка препроводил его в ванную. Нас с Лидой они не пустили, потребовав «сообразить чего-нибудь порубать». Мы бросились накрывать на стол.
Ужин получился коротким и вялым. Все жевали молча. Если я заговаривала о чём-то, меня никто не поддерживал. Выпив сто грамм, Гришка вдруг помрачнел и засобирался домой, поторапливая Лиду, которая с удовольствием наворачивала жареную картошку:
— Хватит жрать, родная, поехали.
Алексей не пытался удерживать гостей:
— Что, пора? Ну, счастливо, заходите как-нибудь.
После ухода гостей я заставила мужа показать рану. Устрашающий разрез на ладони, в полсантиметра глубиной, под повязкой продолжал кровоточить.
— Вы идиоты, — не утерпела я. — Нельзя было обойтись без этих штучек? Дешёвые понты, игры для мальчиков-переростков…
Алексей хмуро покосился на меня. И неожиданно улыбнулся:
— А знаешь — правда неплохой он мужик. Тебя уважает. Всё повторял: «Вика меня убьёт…»
На следующий день после бессонной ночи (у Алексея воспалился рубец и поднялась температура) я пришла на работу. Оказавшись в управлении, сразу ворвалась в кабинет Гришки. Тот сладко спал, сидя в рабочем кресле, примостив голову на папки с личными делами, которыми были завалены и стол, и диван, и подоконник.
Надо сказать, что Гришке в кадрах отводилась особая миссия: он оформлял сотрудникам надбавки за «секретность», и ему даже выделили особый сейф с кодовым замком. В сейфе он должен был хранить неотработанные личные дела. А отработанные — сдавать в архив. Кроме того, в Гришкины руки стекались заключения военно-врачебной комиссии на сотрудников и новобранцев, и именно он готовил приказы на увольнение тех, кого отбраковали по здоровью. Но всё это так, к слову.
Проснувшись, Гришка уставился на меня, словно соображая: кто это? На отлёжанной щеке проступил провокационный «трудоголический» рубец.
— Гришка, тебя убить мало! Ты покалечил моего мужа! — закричала я без «здрассьте».
Гришка потянулся, зевнул. Затем отъехал от стола вместе с креслом и красноречиво выставил вперёд ногу. Я увидела на бежевых брюках вручную сделанный шов. Гришка закатал брючину, под которой обозначился свежий шрам, розовый по краям, с запёкшимися сгустками крови по центру. Эту жуткую гусеницу — о, ужас! — украшали усики хирургических швов, напоминавших лапки.
Я ахнула.
— Подумаешь, — сказал Гришка и закурил. — Фигня.
— Это Лёшка тебя так?
— Да брось. Поговорили по-мужски. Каждодневный эпизод. Слушай, Вик, у тебя бутерброды какие-нибудь есть? Вчера так и не пожрали толком.
— Сейчас сообразим, — я метнулась к выходу.
— Да, чуть не забыл, — Гришка удержал меня за руку. — Нормальный у тебя Лёха. Мужик что надо. Мы с Лидкой заедем к вам как-нибудь на днях.
Этот шрам, украсивший Гришкину ногу, остался пожизненным напоминанием о том вечере. Однажды, когда мы купались в озере, я услышала, как Гришка впаривал доверчивой барышне: «В Чечне, ядрёна-матрёна, пуля зацепила…» Что же касается «пораненных» брюк, то они занимали почётное место в Гришкином гардеробе до конца его жизни.

С тех пор наши сборища происходили раз в неделю, а то и чаще. В основном мы пили и болтали о работе да о просмотренных фильмах. Когда надоедало сидеть взаперти, шли гулять по вечернему городу.
Съёмная квартира в центре Санкт-Петербурга — это роскошь. Круче только собственная квартира в центре; впрочем, о таком мы могли только мечтать.
Я дружила с Лидой. Лёшка и Гришка тоже были неразлучны. Почти как Бивис и Батхед. Однажды, когда Гришка, поскользнувшись в нашем туалете (как он оправдывался), упал на сливной бачок унитаза и разбил его, Алексей выручил друга, разрулив ситуацию. Внук нашей хозяйки работал на заводе, производящем сантехническое оборудование. Он вынес новенький бачок прямиком с производства, а Лёшка, как опер ОБЭП, обеспечил «крышу» со стороны правоохранительных органов.
Впрочем, не все наши бурные встречи заканчивались благополучно. Они носили всё более опасный характер. Как, например, вечеринка, устроенная по случаю присвоения мне звания лейтенанта милиции.
Для тех, кто не в курсе, очередное звание «обмывается» так. Виновнику наливают стакан водки, на дно которого помещают его новую звёздочку (у меня, как у лейтенанта, их было две). Он пьёт до дна, ловит зубами звёздочку и выплёвывает себе на плечо. А затем обращается к старшему по званию (за нашим столом это был Гришка) и говорит примерно следующее: «Товарищ майор, разрешите доложить! Стажёр Виктория Сергеевна Громова представляется по случаю присвоения специального звания «лейтенант милиции». Служу Оте­честву!» Старший по званию благословляет «летёху» на долгую безупречную службу, и все кричат: «Гип-гип-ура! Гип-гип-ура! Гип-гип-ура, ура, ура!»
Именно эта, уже неофициальная часть чуть меня не угробила! Войдя в раж, Гришка и Лёшка, раззадоренные криками: «Ура-а-а!», принялись подбрасывать меня к высокому потолку. Вдруг крики оборвались; какие-то доли секунды я наблюдала, как ко мне приближается паркетный пол.
Вес всех моих пятидесяти килограммов принял железный обогреватель. К его ребру я и приложилась физиономией... Очнулась на кровати. Сквозь красную пелену разглядела три бледных пятна, нависших надо мной. Первое, что воспринял мозг, — это спокойный голос Гришки:
— Всё нормально, Вик. Лицо не повреждено.
Вскочив с кровати, я бросилась в ванную. Зеркало не утешило: длинная багровая полоса украсила бледную физиономию.
— Это царапина! Шрама не будет, — орал Гришка, колотя в дверь. Ему вторил поддатый Алексей:
— Ты сильная! Ты — римлянка!
И Лида, вклиниваясь в этот хор, просила:
— Викуся, выйди, рану надо смазать йодом!
Всю оставшуюся ночь муж и друзья прикладывали лёд к моей распухшей физиономии, обрабатывали глубокую царапину. А утром я позвонила добрейшему начальнику Сергею Петровичу.
— Сергей Петрович, я приболела, можно отлежаться денёк? — проныла я в трубку.
— Приболела, значит? — Сергей Петрович рассмеялся. — Что же будет, Викочка, когда вы полковника получите? Ну, хорошо, отлежитесь.
Сергей Петрович, интеллигентный бородатый мужчина пятидесяти лет, был человеком редкой доброты. Такой доброты, в принципе, не требуется милицейскому руководителю. Ему иногда пытались «сесть на шею» нахальные подчиненные. Он долго терпел, но иногда выдавал вспышки ярости — неожиданные для всех, зато действенные. Меня Петрович искренне любил. Ко мне в отделе вообще тепло относились, считали умницей, девочкой-отличницей. Вот только, беспокоились сотрудники старшего поколения, дружба с Гришкой Стороженко до добра не доведёт... В ответ я жестко щурилась и отмалчивалась: дворовое воспитание, привычка стоять за друзей, как бы больно ни били, чем бы ни умасливали.
— Дай мне трубку, — влез Гришка. — Петрович, а я тоже… кхе-кхе… приболел…
Не знаю, что сказал начальник, но Гришка тут же понёсся на работу галопом, даже кофе не попил.
У меня, как и у Гришки, шрам остался навсегда. Он почти незаметен, но я о нём помню и, когда нервничаю, почёсываю нос с правой стороны.
5. Наследники Кафки в погонах

В нашей кадровой службе особым удовольствием считалось уничтожение ненужных документов под Новый год. Поскольку нам случалось работать и тридцать первого декабря, и даже отчеты в Москву отправлять в этот день.
Мы с Гришкой сидели в его кабинете и разбирали старые бумаги. В основном это были рапорты, накопившиеся за год. Кое-что я оставляла себе на память, прочую макулатуру Гришка скармливал допотопному агрегату — «Машке, которая жрёт бумажки». Эта машина, похожая на сейф, объемная и обшарпанная, стояла в углу его кабинета и, поедая документы, противно скрежетала. После Машкиной «трапезы» полагалось вытряхивать выдвижной поддон, заполненный бумажными макаронами.
— Ну и куча, — сказал Гришка и даже головой покачал. — Я, ёперный театр, и не помню таких залежей. А говорят, якобы уменьшаем бумагооборот…
— Что там ещё? Снова рапорт? Дай сюда, — я протянула руку и отняла у Гришки листок, исписанный от руки мелким почерком. — Да, видимо, в отделе у них полтора компьютера и те у начальника…
— А может, они просто не умеют работать на компьютере! — предположил Гришка и фыркнул. Он гордился тем, что освоил компьютерную грамоту, тогда как его кореш Валерка Фролов по-прежнему стучал на машинке, словно дятел.
Я разгладила ладонью листок и вслух прочла:
«Докладываю, что по факту проводимой по мне служебной проверки свою вину отрицаю. Поскольку, находясь в трезвом виде, сменившись с дежурства, я в форме поехал домой и, вымотанный после суток, уснул в электричке. Однако на подъезде к станции Новый Петергоф проснулся от удара по голове куском чугунной трубы, от чего потерял сознание и очнулся на конечной станции Калище без служебного удостоверения и без денег».
Гришка кивнул.
— Его действительно нашли на платформе в Калище. Без документов и пьяного. Даже «мяу» сказать не мог... Судом чести судили, — добавил Гришка важно.
— Это не уничтожай, себе возьму, — сказала я. — Когда-нибудь книжку буду писать.
— Тогда на вот тебе ещё один:
«По существу заявления гражданина Сидорчука Н. о том, что я якобы сидел в его машине, нарушая при этом его право гражданина Российской Федерации на частную собственность, докладываю следующее. Я стоял на дежурстве у входа на Балтийский вокзал. Был мороз. Обнаружив незапертую машину, я решил в ней погреться. Сидя в машине Сидорчука Н., я охранял её от угона, за что он мне должен сказать спасибо, а книгу, которую взял в салоне и читал, я потом положил на место. Отказываюсь признать данный факт превышением моих служебных полномочий и тем более — нарушением служебной дисциплины и законности».
Мы с Гришкой, конечно же, посмеялись над «образчиком служебного рвения», а потом он достал свою неизменную поллитровку и плеснул нам «по пять капель».
— Вот ещё, смотри, — Гришка вытащил многостраничный рапорт, — от твоего протеже — психолога из ЛОВД на станции Великие Луки!
Витька Фёдоров, великолукский психолог, был действительно моим любимцем. В ту пору он ещё только стажировался на «железке», но уже показал такое рвение, что его периодически командировали к нам. В период важных стратегических мероприятий, происходящих в Питере, он вместе с ротой псковских патрульных месяцами жил в конференц-зале, питаясь бомж-пакетами. А рапорты писал — зачитаешься!

«Докладываю Вам, что 25 ноября я узнал, что майор милиции Н.Н. Чуркин в последнее время появляется на работе в состоянии алкогольного опьянения, и причиной этого могут быть внутрисемейные конфликты, а именно — ссоры с женой Е.А. Чуркиной.
В связи с вышеуказанным, в рамках заботы о морально-психическом здоровье личного состава, 26 ноября я побеседовал с Чуркиным. Психоэмоциональной напряженности, нервно-психических расстройств, симптомов психопатии и астенизации, как факторов суицидального риска, он не проявлял. Однако, зная о том, что Чуркин воспитывался без матери, что отец погиб, когда ему было восемь лет, что его сын живёт с бывшей женой, а в нынешней супруге, по его словам, он «души не чает», я в тот же день в 18:30 поехал к нему домой по адресу: ул. Королева, д. 5, кв. 1.
Чуркин был дома, готовил ужин и, судя по запаху, находился в состоянии алкогольного опьянения. Он сам открыл мне дверь. В квартире был ужасный бардак: вещи разбросаны, посуда не мыта, на кухне разбито окно. С 18:30 до 22:00 я проводил с Чуркиным психопрофилактическую беседу. На первом этапе я убеждал сотрудника в моем сочувствии, готовности к пониманию, выражая это невербальными проявлениями эмпатии — такими, как: техники активного слушания, в частности, зеркальное отражение позы Чуркина, взгляд — глаза в глаза и т.д. Я выводил его на откровенный разговор, тем самым снижая выраженное состояние переживания одиночества, используя психологические приемы: повторение содержания сказанного с перефразированием, установление последовательности событий, отражение эмоций, разработки, вербализация и поиск источника эмоций…»

— Ни фига не понял, — признался Гришка. — Какой-то этот парень… заумный. Долго, наверное, на психолога-то учился!
— Вообще-то он диплома психолога пока не имеет, — объяснила я. — Но толковый, читает книжки. Собираемся его послать учиться в Москву.
— Иди ты! В Академию для высшего начсостава? — ахнул Гришка.
— Да нет, на курсы для психологов двухнедельные. Слушай дальше.

«В результате моих стараний сотрудник сам рассказал о причинах сложившегося конфликта. А именно: ввиду сцен ревности с рукоприкладством и периодических пьянок сотрудника, в сентябре жена ушла от него жить к родителям, но после ухода они пытались наладить отношения, неоднократно встречались и приходили к мнению, что им нужно «попытаться заново». На одной из таких встреч Чуркин оскорбил жену и нанёс ей побои. В результате чего она перестала общаться с Чуркиным, отказавшись от какого-либо общения с сотрудником».

— Последняя фраза — это то, что называется «тавтология», — объяснила я Гришке.
— Ну, тебе виднее: ты же у нас писатель, — фыркнул Гришка.

«Также Чуркин рассказал, что его отец совершил самоубийство, когда он был ребенком, и что мать находилась на лечении в психиатрической больнице с диагнозом шизофрения, а с братом он не общался с детства. Из близких людей, которые его поддерживают, остались только дядя и сын. Помимо этого у него сложилось мнение, что его хочет уволить с работы начальник, а остальные коллеги не желают ему помогать. В то же время он кричал, что работа для него сейчас не важна и у него есть другая, самая важная проблема — это отношения с женой. Во время беседы сотрудник объяснял своё поведение неоправданным кокетством супруги. Рассказывал он всё эмоционально, периодически выкрикивая в окно оскорбления. Но в то же время признавался, что был счастлив в браке и мечтает, «чтоб всё было, как раньше». В результате мы решили, что я сам поговорю с его женой. Я дал Чуркину телефоны психологических служб нашего города и в 22:00 поехал домой.
27 ноября я написал рапорт начальнику отдела с просьбой снизить объём требований к Чуркину и таким образом помочь мне в стабилизации его психологического состояния. Затем примерно в 15:50 сотрудник мне позвонил, и мы договорились о встрече на углу перекрестка Гагарина и Вокзальной ул. в 16:30. На встречу он пришел с перебинтованной рукой, объяснив это уличной дракой с подростками. Я рассказал ему, что примерно буду говорить его супруге. Он согласился со мной и в 17:00 ушел в сторону вокзала, а я пошел звонить Чуркиной. Однако она не пожелала со мной общаться и бросила трубку. После чего примерно в 18:30 мы встретились с Чуркиным и продолжили морально-психологическую работу до 22:30.
На этом этапе я использовал приемы: структурирования ситуации, преодоления исключительности ситуации, включения в контекст, снятия остроты, использования предыдущего опыта, терапии успеха, убеждения, логической аргументации, планирования, интерпретации; подчеркивал значимость близких ему людей, убеждал в необходимости бросить пить. В результате беседы мы совместно пришли к выводу, что сотруднику с женой необходимо посетить специалиста-психолога по разрешению семейных конфликтов из центра психологической защиты, и договорились увидеться в понедельник с целью организации этой встречи. В 22:30 мы расстались, и сотрудник поехал к своему дяде в сторону телецентра».

— Им бы не психолога надо, — заметил Гришка. — Их бы пороть, обормотов! Ну, читай, читай.

«28 ноября в 13:30 я позвонил сотруднику, уточнил его планы на день (он собирался заняться домашними делами), и мы договорились о встрече на понедельник. В 13:58 он мне перезвонил и сказал: «Вы все идиоты» и: «Я ухожу». Я начал убеждать его не торопиться «уйти» и попытаться разрешить проблему другими способами, вспомнить, что у него есть сын, ради которого стоит жить. На что он мне ответил: «Уже поздно, я выпил упаковку реланиума», — и отключил телефон. В 14:02 я позвонил в «скорую помощь» и сообщил врачам о факте отравления по адресу проживания сотрудника. После чего доложил о случившемся заместителю начальника отдела по кадровому обеспечению майору милиции И.Б. Королёву и руководителю психологического обеспечения В.С. Громовой. В это время я находился в поселке Ручьи, в часе езды от города. Я смог оттуда выехать только через 40 минут с помощью поста весового контроля ГИБДД.
В 16:15 я прибыл на квартиру сотрудника. Он никого не впускал и требовал, чтобы уехали машина «скорой помощи» и дежурная машина ЛОВД. После того как Чуркин убедился в их отъезде, он впустил меня в квартиру. Сотрудник находился в состоянии опьянения, по квартире были разбросаны личные вещи и фотографии. Он закрыл за мной дверь на замок и подпёр её палкой, в руке у него был кухонный нож.
Я убеждал его прочистить желудок, но он наотрез отказывался. Я пытался напомнить ему о том, что есть люди, ради которых стоит жить, говорил о сыне. Он меня не слушал, только сказал, что звонил Чуркиной, а она не захотела с ним разговаривать, и что ему «незачем жить без неё». Вскоре приехали начальник следствия подполковник юстиции Ю.С. Марушев и начальник криминальной милиции подполковник милиции А.А. Гаврилов, с которыми Чуркин учился в Высшей школе милиции. Они с ним поговорили через окно и решили, что надо убедить Чуркину приехать к мужу. Марушев и Гаврилов уехали искать супругу сотрудника, хотя Чуркин им адреса так и не дал; естественно, они её не нашли.
Я открыл на кухне воду и продолжал убеждать сотрудника в необходимости оказания ему медицинской помощи: предлагал выпить воды с марганцовкой. Сотрудник отказался, мотивируя это тем, что «пробовал, стало только хуже». В это время вода перелилась через край, и сотрудник, несмотря на ухудшающееся состояние, взял тряпку и совершенно осознанно стал вытирать пол.
Видя всю безвыходность ситуации, я открыл дверь квартиры и позвал находящихся на площадке майора милиции Королёва, старшего прапорщика Варламова и медицинских работников. Сотрудник сказал, что я его предал, и потребовал, чтобы все покинули его квартиру, а также окончательно отказался от медицинской помощи.
Тогда мы с начальником отдела, майором милиции Фоминым, выехали по адресу проживания Чуркиной. Она оказалась дома и через цепочку с улыбкой сказала, что не желает общаться с этим человеком («Пусть делает что хочет, это ваши проблемы»), и наотрез отказалась куда-либо ехать, но обещала позвонить мужу. После чего мы вернулись к Чуркину.
От разговора с женой сотрудник отказался, заявив, что будет общаться только с Марушевым и Гавриловым. В ходе беседы с медицинскими работниками я выяснил, что доза выпитых им таблеток не является опасной для жизни и оснований для принудительной госпитализации сотрудника нет. В течение 30–40 минут беседы Марушева и Гаврилова с сотрудником убедить его в необходимости медицинской помощи не удалось. Тогда начальник отдела майор милиции Фомин дал распоряжение оставить сотрудника в покое и больше не оказывать ему психологическую помощь.
Чуркин попросил Марушева и Гаврилова отвезти его жене письмо, которое они не смогли передать, так как по адресу проживания Чуркиной никто не открыл дверь. Они отдали письмо мне. В 20:50 Чуркин позвонил мне и потребовал вернуть письмо. Примерно в 21:10, подъехав на дежурной машине к перекрестку проспекта Гагарина и проспекта Жукова, я отдал ему письмо. Выглядел сотрудник совершенно нормально, агрессии не проявлял, четко и ясно формулировал свои мысли, говорил, что идёт к жене. Больше я сотрудника не видел, и он мне не звонил.
Исходя из вышеизложенного полагаю, что сотрудник Н.Н. Чуркин совершил истероидно-демонстративную шантажную попытку суицида в состоянии алкогольного опьянения. Причинами могут являться:
1. Служебные факторы (конфликты с сослуживцами; недоверие начальника).
2. Личные факторы (постоянные конфликты в семье, послужившие причиной ухода жены; разлука с сыном; потеря близкого человека (отца) в детстве).
3. Психические заболевания: истерический невроз; хроническая алкогольная интоксикация; неблагоприятная наследственность; возможно, шизофрения в начальной стадии течения.
4. Падение престижа органов внутренних дел.
Полагал бы направить сотрудника на освидетельствование военно-врачебной комиссией с целью выявления психических заболеваний и своевременного лечения, а также решения вопроса о его дальнейшем пребывании в органах внутренних дел.
Стажёр в должности психолога отделения кадров Фёдоров В.В.».

— Да, — отсмеявшись, сказала я. — Это нельзя уничтожать, это для истории. Готовая проза в жанре абсурда! Франц Кафка отдыхает.
Подозреваю, что Гришка Франца Кафку не читал. Однако он от души расхохотался, будто оценил удачную шутку.

6. По делу Шевченко

Ранняя весна. В управлении объявляется учебная пожарная тревога. Мы в форме и с противогазами выстраиваемся на улице напротив универсама. Стоим, мёрзнем, переминаемся с ноги на ногу. Вокруг собираются люди; наверное, они думают, что снимается кино.
А Гришки нет.
— Одиннадцатый час, — озабоченно говорит Сергей Петрович, пощипывая бороду и нервно дёргая глазом. — К-кто п-пойдёт звонить этому раздолбаю?
Когда Петрович волнуется, он заикается. А уж если Петрович ругается страшными словами, то это вообще караул.
Услужливый Стасик из Барнаула бежит звонить прогульщику, скрывается в здании управления, которое, по сценарию, «охвачено пламенем и заполнено клубами дыма». Через десять минут Стасик возвращается, разводя руками: у Гришки никто не снимает трубку.
— Если через п-пятнадцать минут не п-появится, будем п-подавать во всероссийский розыск, — сурово говорит начальник и, сняв фуражку, в сердцах хлопает ею по колену.
Никто не желает Гришке неприятностей. Но что ещё с ним делать? Вот уж действительно раздолбай.
У Гришки — животное чутьё: он появляется буквально через пару минут. К управлению подлетает «девятка», из салона выкатывается Гришка и, подбежав, встаёт в строй позади меня.
Выражение лица шефа, его косой взгляд на Гришку весьма красноречивы.
— Тебя в розыск подавать хотели, — шиплю я, обернувшись к другу. — Ты с ума сошёл?
Гришкины наивные глаза приобретают возмущённое выражение:
— Сами вы с ума сошли. Я же его предупреждал, ядрёна матрёна!
— О чём?
— Ну, что я встречаюсь по делу Шевченко, — неопределённо отвечает Гришка и тут же делает мне гримасу, означающую: на нас смотрят, отвернись!
Кто такой Шевченко и что там за «дело», я не имею ни малейшего понятия. На Гришкиной шее красуется недвусмысленный синяк, а за лацкан кителя зацепился длинный светлый волос.
После тревоги, дождавшись, когда рассерженный начальник всыплет Гришке по первое число, я, конечно, поддразню его. Гришка нисколько не обидится. Но с тех пор, когда мы с Гришкой хотим посплетничать о ком-то, намекнуть на разные фривольности, мы говорим: «Они встречались по делу Шевченко!»

Да, хорошее было время. Правда, это сейчас я понимаю. А тогда казалось, что это ещё как бы «преджизнь». Стартовая площадка, разминка, репетиция. Мне постоянно не хватало чего-то. То большой трагической любви — у нас ведь с Лёшкой любовь была счастливая. То творчества, потребность в котором ощущалась всегда. То денег, то собственной квартиры. То детей…

— Лидка просит меня продлить контракт, — задумчиво произнес Гришка за ужином в трактире «Русское подворье».
— Какой контракт? — не поняла я.
— Ну, мы с ней, когда знакомились, договорились, что через полгода расстаёмся, без претензий и мозгокрутства.
— То есть как — через полгода? Ты что, не любишь Лиду? — я даже растерялась.
— Вот они, бабьи штучки, — вздохнул Гришка. — А я думал, что ты — мой, а не Лидкин друг.
Он выглядел действительно подавленным.
— Ну, ладно, — спохватилась я. — Так что ты думаешь насчёт контракта?
— Понимаешь, у меня принцип, — отвечал Гришка, поковыряв в зубах. — Я с одной девчонкой больше полугода не встречаюсь. Это такой безобидный вроде срок, когда отношения ещё не успели развиться во что-то бытовое, рутинное… в общем, серьёзное. Когда у обоих еще есть выбор. А мой выбор сделан давно. Я от Нинки никуда не денусь, у нас пацан растёт, так что…
И Гришка сделал рукой разрубающий жест, словно показывая, что тема закрыта.
— Ну, если выбор сделан, что ты паришься? — спросила я, пожав плечами.
Гришка сник.
— Жалко Лидку, понимаешь, — пробубнил он, опустив глаза. — Мне всегда девчонок жалко. Хоть на всех женись...
То, что он своих баб тридцати с лишним лет называл «девчонками» и, бросая на произвол судьбы, жалел, было так трогательно. Мне захотелось пересесть к Гришке на скамью, обнять его, сказать, что всё образуется и что девчонки найдут своё счастье и без его, Гришкиного, участия.
Но что-то не отпускало.
Может, обида — за Лиду, за «девчонок»? А в какой-то степени — и за себя.
— Слушай, Гриша… А ты вообще любил кого-нибудь? — спросила я.
Вместо ответа Гришка закурил и уставился в окно. Случалось, что он устремлял в пространство пустой, ничего не выражающий взгляд — и застывал, отсутствуя. И было непонятно, услышал ли он мой вопрос, а если услышал, то счёл ли его достойным ответа.
— У меня была девочка в десятом классе, — заговорил Гришка через некоторое время. — Мы встречались…
— По делу Шевченко, — не удержалась я. И сама засмеялась. Однако Гришка, словно не заметив подколки, продолжал:
— …С пятнадцати лет. Она умерла от рака, когда нам было шестнадцать.
Бедный Гришка... А может, врёт? Он инфантилен, ребячлив — вдруг у него ещё сохранилась детская тяга к вранью, бессмысленному вранью для «приукраса»…
Я вспомнила, о чём мы врали в школе. В конце восьмидесятых подросткам не хватало острых ощущений, приходилось их накручивать. Придумать романтическую историю безопаснее, чем нанюхаться клея в подвале с дворовой гопотой. Или преждевременно расстаться с девственностью с той же гопотой и в том же подвале. Нет, это не наш метод, думали хорошие девочки, пренебрежительно косясь на невымышленную романтику девочек плохих.
Зато почти у каждой хорошей девочки любимый мальчик «разбился на мотоцикле». Иногда попадалась девочка понахальнее, у которой парень «погиб в Афганистане». Хотя к моменту вывода наших войск из Афганистана, когда там гипотетически мог быть убит последний российский солдатик, ей ещё тринадцати не исполнилось.
Кажется, я тоже что-то привирала; подробности стёрлись. Но когда мне было семнадцать, юноша, с которым я дружила, вдруг неожиданно и как-то обыденно умер от туберкулёза. И оказалось, что это вовсе не романтично — когда умирает мальчик, с которым дружишь.
— Какой ужас, — произнесла я искренне.
Не всё ли равно, врал Гришка или не врал. Он был моим другом и добивался сочувствия. И он его получал.
— С тех пор, — продолжал Гришка, — ко мне является обезьянка. И предсказывает будущее.
— Очень интересно, — проговорила я.
Может, Гришка — шизофреник? С психопродукцией, как говорят мои коллеги…
— И знаешь, Вик, что сказала обезьянка, когда ты появилась у нас? Она сказала: «Это твоя единственная девчонка. Береги её, не давай никому в обиду».
Я обошла стол и, подсев к Гришке на скамейку, обняла его и уткнулась в колючую щеку. Гришка осторожно положил мне руку на плечо. От его руки шло тепло, как от грелки. Мы посидели так обнявшись несколько минут...
— Напьёмся? — просто и незамысловато предложил Гришка.
В тот вечер я действительно напилась. На душе было тяжело. Казалось, что-то светлое и радостное безвозвратно уходит из моей жизни...
Гришка был мрачен: он жалел Лидку. А может, уже грустил по ней. Я же понимала, что наша маленькая весёлая компания в этот вечер прекратила своё существование. Гришка с Лидой к нам больше не придут. А как будут выглядеть наши посиделки втроём — я, Алексей и Гришка, — трудно было представить.
Напившись, я плакала и ругала Гришку, обвиняя в эгоизме и бесчувствии.
Потом приехал Алексей и забрал меня домой.
На следующий день к нам пришла Лида. Она искала Гришку. Я не знала, как себя с ней вести. Мало того что голова раскалывалась, так ещё и стыдно было. Словно я предала, и даже не только её, а всех «девчонок», оказавшись сообщницей Гришки. Поэтому я лишь пожимала плечами в ответ на Лидины расспросы и угрюмо кивала, когда она жаловалась на Гришкино малодушие.
Лида расплакалась.
— Я больше никогда, ни с кем не буду такой самоотверженной, бескорыстно любящей, готовой на всё, — с чувством проговорила она. — Господи, как мне жаль себя, жаль эти выброшенные полгода, жаль всего лучшего, что во мне было и что он уничтожил.
Лида была неординарной, яркой девушкой и, расставаясь с мужчиной, которому она попросту надоела, умудрилась найти красивые, особенные слова.
Я не хотела отпускать её, упрашивала ещё побыть у нас. Даже Алексей присоединился к уговорам. Однако Лида не осталась. Она ополоснула в ванной заплаканное лицо, накинула на голову красный шарфик и ушла, пообещав «забегать».
По сюжету следовало бы добавить, что больше я её никогда не видела. Но это не так. Мы с Лидой сохраняли связь долгие годы. Она приезжала меня навестить, когда уже родились мои дети. Рассказала о своей семейной трагедии. У Лидиного брата погибла в �