top-right

2018 №9

Лилия Газизова

Лилия Газизова — поэт, переводчик, эссеист, ответственный секретарь журнала «Интерпоэзия» (Нью-Йорк). Окончила Казанский медицинский институт и Московский литературный институт имени А.М. Горького (1996). Автор тринадцати сборников поэзии, изданных в России и Европе. Предисловие к первой книге написала Анастасия Цветаева. Публикации в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь», «Арион», «Нева», «Интерпоэзия» и др. Стихи переведены на двенадцать европейских языков. Лауреат нескольких литературных премий. Организатор международных поэтических фестивалей имени Н. Лобачевского и В. Хлебникова «ЛАДОМИР» в Казани.

Как время катится в Казани золотое…

Первый мой адрес: Казань, улица Кирова, 70. В этом доме я прожила первые двадцать лет своей жизни. В этом же доме и в этой же квартире более ста лет назад жил Габдулла Тукай. Его часто называют татарским Пушкиным, чтобы подчеркнуть влияние на развитие всей татарской поэзии. А иногда — татарским Лермонтовым, потому что умер также в двадцать семь лет. Но не на дуэли, а от чахотки.
В моей комнате жил Тукай! Для меня это не было чем-то особенным. История всегда была рядом. Всё моё детство прошло в старинных дореволюционных особняках, где располагались детский сад, школа, музыкалка…
Папа был профессором истории. Он занимался фиксацией истории и в повседневной жизни, чего бы это ни касалось. Щепетильно относился к тому, чтобы на всех фотографиях и документах были указаны даты и время, а также все изображённые на них люди.

Данностью было и наше княжеское происхождение. Род князей Касимовых упоминается в летописях. Когда-то мои предки подали прошение о восстановлении их в российском дворянском достоинстве. Но Сенат не утвердил прошение фактически по причине того, что они не приняли православие, как Юсуповы, Державины, Куракины, Дашковы, Годуновы, Глинские… Так мы и остались в своём татарском княжеском достоинстве.

До революции моя улица называлась Большая Сенная. Здесь располагался известный на всё Поволжье Сенной базар. Согласно преданиям, на месте Сенного базара некогда было озеро, а за ним Ханский луг с богатыми сенокосами. Затем здесь возникло селение Кураишево, впоследствии ставшее городской слободкой.
На сенном базаре, точнее, в гостиницах и постоялых дворах, которые здесь располагались, селились известные татарские писатели и артисты. В моём доме располагалась гостиница «Амур», в которой жили Габдулла Тукай, Фатих Амирхан и другие известные люди. У Габдуллы Тукая есть поэма «Сенной базар, или Новый Кисекбаш», которую замечательно перевёл на русский язык поэт Равиль Бухараев:

На Сенной базар пришел я как-то раз,
тотчас тема для рассказа там нашлась.
Тот базар с утра шумит во все концы.
Всюду ловкие торговцы и купцы.
Кто торгует, кто толпится у лотков,
всюду множество пройдох и простаков.
Тем базар и знаменит с начала дней:
всяк печется здесь о выгоде своей.

А дом до сих пор стоит. Всех жильцов давно оттуда выселили. Что там будет — неизвестно. Последним был мой папа, до конца боровшийся за то, чтобы жить в этом доме. Не получилось. А улицу несколько лет назад переименовали в Московскую.
Мы жили на втором этаже. А на третьем располагался военкомат Приволжского района. Мой папа уходил туда писать свою диссертацию, когда я была совсем маленькой. Видимо, там было спокойнее, чем дома. А ещё он подрабатывал там курьером. Недавно я случайно встретила человека, который в те годы был военкомом и хорошо знал папу. Таких людей, знавших моего любимого папу, становится всё меньше и меньше. Я чуть не плакала, когда он рассказывал о неизвестных мне событиях из жизни отца.

Детский сад располагался на той же улице, где и мой дом. Эта дорога — в садик и обратно — хорошо запомнилась мне. Даже помню, как папа нёс меня на руках. Когда он опускал меня на землю, я, как и полагается капризным девочкам, хныкала и очень просила понести меня ещё хотя бы чуточку.
Вставать в садик нужно было рано. Особенно трудно было подниматься с постели зимой. Папиной обязанностью было отводить меня в садик. Мама уходила на работу ещё раньше. Папа не умел заплетать косички, и я приходила в садик с растрёпанными волосами. Воспитательницы после завтрака сами заплетали мне косички.

Рядом с моим первым домом находится Кировский садик. Он знаменит своими атлантами, которые держат земной шар, — такая скульптурная композиция. Это небольшой садик со скамейками вокруг атлантов и фонтана. Частью садика был фотограф дядя Гена. Он снимал своим крошечным фотоаппаратом всех желающих. Не помню точно его цены, но, кажется, маленькие фотографии стоили 10–15 копеек. Побольше — уже двадцать. А фотографировались мы с одноклассниками часто, потому что путь мой в школу проходил через Кировский садик.
Моя школа номер два, которая когда-то была гимназией (сейчас там Центр детского творчества — аналог Дома пионеров в советское время), располагается на Булаке. Это протока, соединявшая озеро Нижний Кабан с Казанкой. Название произошло от устаревшего татарского слова «болак», означающего «небольшая речка». Прежде Булак впадал в Казанку двумя рукавами: одним около крепости, другим несколько западнее — Гнилой Булак.
Несколько веков назад по берегам Булака било множество ключей. Эту воду жители Казани использовали для питья и приготовления пищи. Сохранилось предание, что на этой воде месили тесто и пекли особо пышные калачи к ханскому столу. Когда враги подходили близко к городу, жители вырубали кустарник и жгли камыши, которые росли по берегам Булака. И тогда враги не могли прокрасться незамеченными к стенам города. Булак принадлежит к тем редким рекам, где течение течет вспять в зависимости от времени года. Но после создания Куйбышевского водохранилища Булак отрезали от озера Кабан и Казанки, и он перестал быть судоходным.

Однажды большой группой мы возвращались через Кировский садик из Дома офицеров, где нас приняли в пионеры. Была поздняя осень, видимо, 7 ноября, но мы шли в расстёгнутых пальто, чтобы все видели наши красные галстуки. Я вспоминаю своё тогдашнее настроение, и мне становится грустно. И потому, что оно было вызвано не совсем тем, чем стоило бы сегодня гордиться. А ещё: «что пройдёт, то будет мило».

Когда я оставалась в продлёнке, после обеда и сделанных уроков учеников выводили гулять в садик, откуда уже нас забирали родители. Учителя продлёнки часто менялись. Запомнилась Софа, молодая и красивая, её часто навещали парни. Один из них после разговора ушёл грустный, закинув куртку на плечо. И кто-то сказал, что, когда парень закидывает одежду на плечо, это значит, что его бросили. Смешно, конечно. Но где-то, может, такие приметы и работают.
Через Кировский садик я ходила и в музыкалку. Это мука мученическая моего детства. Все после школы играют во дворе, а мне надо идти на сольфеджио или специальность. Я играла на скрипке. Моя преподавательница Полина Семёновна была очень строгой и очень похожей на «Неизвестную» Крамского. Иногда на уроках сидели папа или мама. Тогда она становилась добрее. Однажды я взахлёб рассказала ей о том, что была накануне с мамой в цирке лилипутов. Она спросила, а не было ли мне их жалко. Я задумалась и не нашлась, что ответить. И когда рассказывала подружкам о цирке лилипутов, добавляла, что мне их очень жалко.
Мою преподавательницу, которая часто болела, заменяла Эмилия Израилевна. Она была завучем, ходила по школе с высоко поднятой головой и раздавала указания преподавателям. Запомнилась фраза, которую она мне часто повторяла: «Лучше меньше, да лучше». Потом я узнала, что она принадлежит Ленину.
Музыкальная школа номер три располагается на улице Галиаскара Камала, которого Тукай назвал татарским Островским. Он также сыграл важную роль в становлении татарского театра. В детстве я смотрела по чёрно-белому телевизору спектакль по его знаменитой пьесе «Первый театр». Мне было лет пять или шесть. Меня очень смешили все слова и действия артистов. А фабула довольно простая: молодые ушли в театр и наказали домработнице не говорить об этом старшим, особенно главе семьи. Ещё в начале двадцатого века считалось, что театр — это что-то порочное и недостойное серьёзного человека. Актриса, игравшая домработницу, запомнилась мне удивительно смешной: курносой и чрезвычайно подвижной. Это своеобразная комедия положений. Заканчивается всё тем, что домработница проговаривается всем, и все идут в театр: кто из любопытства и интереса, а глава семьи — желая наказать младших.

В школе я была отличницей, а в музыкалке — ударницей. Я давно не слышала этого слова — «ударница». Мне не нравилось бесконечно играть на скрипке гаммы и этюды. Но когда на уроках сольфеджио начали давать основы композиции и нужно было сочинять музыку, то здесь я смогла проявить себя. Мои одноклассники просили снова и снова сыграть сочинённую мной пьесу. Наверное, я могла бы стать композитором. Но родители, хоть и заставляли меня заниматься музыкой, музыкантом, а тем более композитором меня в будущем не видели. Наверное, мне не хватило какого-то толчка или человека, который бы посмотрел мне в глаза и сказал, что всё у меня получится.

Я легко училась в школе, окончила её с золотой медалью, очень порадовав этим родителей. Но не просто сходилась со сверстниками. А как они могли ко мне относиться, если я не давала списывать? Не то что бы мне было жалко, просто я искренне считала это бесчестным. А ещё я больно переживала каждую шутку в свой адрес. И, видимо, это было хорошо видно одноклассникам. Поэтому они мстительно обзывали меня «газиком» или «Газ-154». Ужасно обидные прозвища, как мне тогда казалось. Сейчас вспоминать об этом смешно. И всё же мне жаль себя ту, ранимую, болезненно воспринимавшую несовершенство мира и своих одноклассников.
У меня были длинные волосы, которые я заплетала в косички. За них-то одноклассники меня и дёргали — этому экстремизму подвергаются все девочки мира с косичками. Чёлки тогда у меня ещё не было. Мама считала, что у девочки-девушки должен быть открытый ясный лоб. Поступив в медицинский институт, первое, что я сделала, — обзавелась чёлкой. И потом, все великие женщины-поэты имели чёлку. Как же без неё?

Рядом с домом располагается озеро Кабан. До революции Кабан отделял Старотатарскую слободу, где селились преимущественно татары, от Суконной слободы, там жили русские. Об этом озере упоминают Фёдор Шаляпин в своих «Воспоминаниях» и Максим Горький в «Моих университетах». Они писали и о кулачных боях, которые устраивались зимой на этом озере. С противоположных берегов сходились русские и татары. Вначале боролись маленькие, затем борцы постарше. Дрались до первой крови.

Существует красивая легенда, объясняющая название озера. Когда-то на город Булгар (город Болгар), столицу Волжской Булгарии, напал Аксак Тимур (Железный Хромой). Мало кому удалось спастись. Среди них оказался и сын последнего булгарского хана Кабанбек — князь Кабан. Вместе со своими подданными он сумел уйти от преследования и вышел на берег большого красивого озера. Воды озера обладали целебными свойствами, и все раны князя сразу зажили. Вскоре возле озера возник дворец, а вокруг него селение. Озеро это и стали называть по имени князя — Кабаном.
Но главная легенда и история озера Кабан связана с таинственным образом исчезнувшей ханской казной. По преданию, когда войска Ивана Грозного подошли к городу, вся ханская казна была тайно ночью опущена на дно озера. Клад не найден до сих пор. Эта загадка продолжает волновать историков и искателей кладов, имеет множество аргументов за и против той версии, что на дне озера покоятся несметные сокровища.

В раннем детстве мы ходили с папой на озеро кататься на санках. Потом я самостоятельно каталась на Кабане на лыжах и на санках. Каталась до одурения, до изнеможения, до ледяных ног и пальцев. Бывало, мама или папа приходили меня забирать оттуда.
Так же увлечённо, почти фанатично я занималась лёгкой атлетикой. После московской олимпиады в 1980-м году, где мы были с папой: он — олимпийским арбитром, судившим соревнования по лёгкой атлетике, а я — просто маленьким зрителем, я заболела спортом. Я видела победный бег Татьяны Казанкиной, выездку Елены Петушковой, почти победный, но в итоге серебряный прыжок Виктора Санеева. А ещё нам посчастливилось побывать на закрытии Олимпиады. После него ни одно масштабное мероприятие, свидетелем которого я становилась, не производило на меня того впечатления, как Олимпиада 80-го года и её закрытие. Я тоже захотела стать олимпийской чемпионкой.
Моими первыми тренерами были Жанна Леонтьевна и Вячеслав Александрович, которого все звали Слав Саныч. Молодые и красивые, они были довольно строги с нами и требовали тщательно выполнять все упражнения. Меня это не смущало, в отличие от других, которые ходили на тренировки для того, чтобы провести время, а не для того, чтобы стать чемпионкой, как я. Занимались мы на центральном стадионе имени понятно кого. Моя улица как раз начиналась от стадиона и заканчивалась у озера Кабан.
Я была, наверное, упёртой, как сказали бы сейчас. Если надо было пробежать один километр, то я бежала два. Если нужно было подтянуться на перекладине десять раз, я подтягивалась столько раз, что мои руки самопроизвольно разжимались, и я едва не падала на землю без сил. Все говорили, что у меня чемпионский характер.
К семнадцати годам стала чемпионкой России в своей возрастной группе в беге на четыреста метров с барьерами, выполнила норматив кандидата в мастера спорта. Приближалось время окончания школы. Я проанализировала ситуацию в советском и мировом спорте. Олимпиаду в Москве, как известно, западный мир бойкотировал. Соответственно, наши спортсмены не смогли участвовать в следующей Олимпиаде в Лос-Анджелесе в 1984 году из-за того, что СССР решил в ответ бойкотировать этуОлимпиаду. И это была трагедия для спортсменов, в подготовке которых каждые день, месяц, год имеют огромное значение. Значит, в спорте, сделала я вывод, не всё будет зависеть от меня. Я много читала книг о великих спортсменах, о том, как сложились их жизни после ухода из спорта. И картина была удручающая. Мало кто из них смог найти себя…
Свои способности я оценивала как очень хорошие, но не выдающиеся. При упорной подготовке и удачном стечении обстоятельств я могла бы стать чемпионкой Европы. Чемпионаты мира по лёгкой атлетике в те годы не проводились. При исключительном везении могла победить и на Олимпийских Играх. Установление мною мирового рекорда представлялось сомнительным. Слишком много факторов должно было совпасть для этого. Как совпали эти факторы в 1968 году в Мехико, где никому не известный Боб Бимон установил мировой рекорд в прыжках в длину, улетев на восемь метров девяносто сантиметров. Хорошо помню фразу Игоря Тер-Ованесяна, участника той Олимпиады, из его книги: «Бимон улетел своим прыжком в XXI век, а мы приземлились в песочек в этом».

Поступив в медицинский институт, я почти сразу ушла из спорта. Меня привлекал спорт высших достижений, а не физкультура. Зато «пошли» стихи. Я писала везде: на лекциях, дома, на занятиях в клиниках. Но это уже другая история и даже другая жизнь.

Проезжая по улицам своего детства, я задумываюсь не только о быстротечности времени. А и о том, что детство всё ещё живёт во мне. О том, что мне повезло и сохранились дома, молчаливые свидетели моих маленьких побед и обид. О том, что я часто испытывала чувство счастья. Гораздо чаще, чем сейчас. Для него не нужна была причина. И о том, что на самом деле я совсем не повзрослела за эти годы и по-прежнему остаюсь той девочкой, бредущей с портфелем в одной руке и скрипкой — в другой, и задумываюсь о разных прекрасных и незначительных вещах…

Поделиться:

Журнал "Урал" в социальных сетях:

LJ
VK
MK
logo-bottom
Государственное бюджетное учреждение культуры "Редакция журнала "Урал".
Учредитель – Правительство Свердловской области.
Свидетельство о регистрации №225 выдано Министерством печати и массовой информации РСФСР 17 октября 1990 г.

Журнал издаётся с января 1958 года.

Перепечатка любых материалов возможна только с согласия редакции. Ссылка на "Урал" обязательна.
В случае размещения материалов в Интернет ссылка должна быть активной.