2019 №1

***

Ни звука от неё — едва ли не по году;
каскадом ипомей увита с глаз долой;
и только по ночам, в глухую непогоду
то заступом стучит, то шаркает метлой...

Задолго до хлопот просил жену — добром и
по-всякому — найти попроще что внаём:
— Ну на какой рожон подёнщику хоромы?!
— Всё прежнее жильё — углы, а нужен дом.

Работа, дом... — летят чем дальше, тем быстрее
на смену душной тьме засушливые дни;
да цветом лепестков сибирского кипрея
играют в облаках закатные огни...

Минувшим январём, снимая спозаранку
колодези лучей в слоистой пелене,
поймал случайно в кадр садовую времянку
с мотыгою внутри и падалью вовне.
Опоссум или скунс?.. — что муравьи и птицы
не в силах были съесть, успело поистлеть;
я не брезглив и всё ж не склонен в трупах рыться,
равно и посещать заброшенную клеть.

Навряд ли о себе она напомнит... Впрочем,
в разгаре зимних бурь в той будке жестяной
и бьются, и стучат, и будто бы пророчат:
— Ненастье. Переезд. Времянка. Перегной.


Дички

С улыбкой юный барабанщик
На землю сырую упал...
М.А. Светлов

По улице Горького строем, вдоль набережной городского
пруда, с воспитателем Зоей Владимировной образцово
шагали мы, славя героев словами поэта Светлова.
Одной революции дети, годов четырёх и постарше,
в канун сорокапятилетья её мы сливались на марше
с бойцами, что здесь, на Исети, «покончили с язвой монаршей».

Не с барышнями в летних платьях, не с братом их в ладной матроске... —
о них, разумеется, знать я не мог — лишь молвы отголоски
о стенах, таивших проклятье за слоем бугристым извёстки...

Погожие дни на Урале в предзимье слывут редким даром;
томительно в затхлом подвале, а в сквере, за флигелем старым,
побитые стужей, пылали ранетки медовым пожаром!

Полвека спустя, издалёка, навалится, с детства знакома,
предзимья сырая морока... да яблочек диких оскома...
И липкая льнёт подоплёка в подвале Ипатьева дома.


***
А. Пчёлкину

В морских кварталах города прохлада,
сады благоухают прихотливо,
и медных труб дыханье с променада
соперничает с дымкою залива
по части невесомости и тяги,
в искусстве захватить и раствориться...

В кустах неразличимые бродяги
закусывают горькую лакрицей —
для них валторны, что сигнал охране;
в пальбе ударных — громыханья мигры  —
весь этот скрежет Африки в Сан-Фране —
безумных грингос  грёбаные игры!

***
Аркадию

Пирс опустел; лишь прибой между сваями роет.
Клин пеликанов планирует к месту ловитвы.
Воздух от зноя меняется на целлулоид,
в тонких, внезапных изломах, как лезвие бритвы.

Некто с тележкой трясёт бородой громовержца,
шарит нетвёрдой рукой в придорожной щебёнке...
— Прибыл — разматывай сам; да смотри не порежься, —
ловишь на слух шепоток целлулоидной плёнки.

Разом — врасплох — ослепит плавниками из хрома
взвихренный дух рокабилли и кабриолета —
над автострадой незримые крылья фантома
гонят искателей калифорнийского лета...

Локон — косынка — Лос-Анджелес — жар — наважденье —
кущи, где к пальме ласкается веткой досужей
на солнцепёке сосна...
только гаснет их день — и
душу пронизывает запредельною стужей.

Карелино

Алёнушке

Не плачь над ответами сонника
и сердце своё успокой —
вздыхала живая гармоника;
куражился рекрут хмельной;
закатывал сладкие трели на
все стороны света...
Сестра,
в Карелино плакать не велено —
на сырость летит мошкара.

Состав уже скрылся — заканчивай
с недужной тревогой своей;
таёжные тропы заманчивей
железнодорожных ветвей.
Я слышал, грибы подоспели на
яру, и на Каменке клёв...
в Карелино плакать не велено —
сбегаются звери на рёв.

Как сложится всё и что сбудется? —
ни мне, ни тебе невдомёк...
В посёлке всего лишь две улицы
повдоль, ну и три поперёк,
и в час, когда сосны и ели нам
раздвинут на небе просвет,
мы вспомним с тобой про Карелино
бесхитростный летний куплет.


***

Облако, вспыхнув на западе
палевой кромкой,
гонит оттуда по заводи
беглые тени.
Может, и ей кто припомнился? —
в песне негромкой
льёт неутешная горлица
горькие пени.

Облако ж так и бежало бы,
переливалось... —
чтó ему, чистому, жалобы! —
как ни ропщи на
небо;
твои уже отбыли...
— ...эка взыгралась
белая цапля на отмели
в день годовщины!



***

Кельту

Ломится радио: грузит аккордами «гибсон»;
топчется бас прихотливому слуху в угоду;
и за дремучими звуками — будто под гипсом —
несовместимые ткани болят на погоду.

В небе ни облачка. Кончен последний экзамен.
Летняя тяга к разъездам щемит, словно клещи, —
волны зовут разделить свой ахейский гекзаметр,
и поезда загудели призывней и резче...

Но обстоятельства места лютуют в душе, и
паника гонит холодные капли за ворот.
В свете ночного прожектора роют траншеи;
едешь домой — и в объездах теряешь свой город.

Выключишь радио, съедешь, измотанный, с трассы —
в шорохе зарослей — отзвуки страхов Майн Рида,
давних, как давка в железнодорожные кассы
в городе детства, пропитанном духом карбида.

Тают огни его в мутном окошке вагона;
рвутся из тамбура гомон и лязганье стали —
так вот и будешь до века сбегать из него на
чём доведётся и где б эти сны ни застали;

будешь мотать головой от колёсного скока,
вглядываться, обмирая, за полог потёмок:
тянутся вёрсты; немотствуют звёзды высóко;
бьются под лавкой углы неподъёмных котомок.


Завещание

Шепни обо мне сикоморе
с проклюнувшимися листьями
и соснам, что сходят к морю
за теми холмами мглистыми;

отдай патриарху тису,
немолчному ногоплоднику,
оливам и кипарису
поклон от земного сродника:

велел, дескать, ваш покорный
верхами шуметь высокими
и отбыл туда, где корни
да родники с истоками.

И ты, дорогой, не сетуй,
почувствовав — в зной ли, сырость ли —
озноб от нехватки света;
то — выше деревья выросли.

Слёток

Половицы в том дому вполдерева;
в комнатах — и летним днём прохлада;
вспомни, слёток из гнезда фадеева,
ягоды за гребнем палисада:

вздрогнут вслед ушедшим гроздью матовой;
встретят шелестом листвы двурядной —
сколько петель в небе ни разматывай,
выпадет отвесным путь обратный;

выпадут снега и лягут, белые;
лишь клесты на пустыре напомнят
и о песне, и о тех, кто пел её
в тёплом свете, вылитом из комнат.

***

Пожелала разлуки без грусти;
сел ответить — рука точно плеть...
Зря надеялся, к лету отпустит —
летом сердцу не легче взрослеть.

В этом буйном растительном раже,
в этой гонке расцвесть и продлить
режет острое чувство пропажи,
тянет книзу несносная нить.

Сердцу тошно от собственной смуты
прежних связей, разрывов, обид;
но так больно терять эти путы —
будто кто по живому дробит!

Пляж в осколках двустворчатых мидий,
И, стопы разодрав до крови,
бродит берегом трезвый Овидий,
сам не свой от искусства любви.

***

Сырые, студёные сыплют с угрюмого неба —
отвесно ли, косо ли, — перемежая друг друга,
июльские непогоди — переполненный невод,
закинутый в омуты эти с полярного круга.

Земля упивается; травы — буквально вповалку,
и трактор по втулки заткнулся в канавах репейных;
лишь гуси шипят, провожая меня на рыбалку,
и щёлкают клювами на бархатистых кронштейнах.

У деда Василия в штофе настойка на травах,
куржа на косматых бровях, а под ними — не тает;
он морщится разом от зелья и боли в суставах
и картой козырной туза моего покрывает;

и сыплет с восторгом щелчки на чело моё снова;
но только оставшись один, разревусь — от обиды ж! —
на улице — непогодь; деду подай подкидного,
подкинь дурака для битья — вот и я, тот подкидыш!

Он мне — безотцовщина, выбл…ок — мне десяти нет,
и смысл этих слов мне не ясен; лишь сухость и горечь
у самых корней языка, где застрял твой гостинец,
где душит меня леденец твой, Василий Григорьич.


***

Ирине

Скудеет свет. Летает паутина.
Клекочут скопы в поисках воды.
Блестит сухими рёбрами плотина.
Роняет смоква листья и плоды.

Повсюду сушь и жажда ухватиться:
за нитку, ветку, горизонт иной! . .

А мы с тобой не смоквы и не птицы —
ни в рай крылом, ни плотью в перегной,
ни с гор стремглав, ни в заводи волною,
ни штопором из опустевших гнёзд...

Горят леса. Идёт октябрь войною —
и полосами дым до самых звёзд.