top-right

2019 №4

Константин Бушуев

Константин Бушуев (1981) — родился в Екатеринбурге. Окончил гимназию с углубленным изучением гуманитарных предметов и исторический факультет Уральского государственного университета. Служил на командных должностях в войсках связи и военной авиации. Позже работал в органах уголовно-исполнительной системы и органах МЧС России. Лауреат премии журнала «Урал» (2017). Живет в Екатеринбурге.

Забыть Веронику

детективный роман

Глава 1, написанная участковым

Один человек попросил меня написать книгу о прошлогодних событиях. О тех событиях, в результате которых моя относительно счастливая и вполне благополучная жизнь пошла наперекосяк. Старая-престарая истина: что имеем — того не ценим.
Причем он не просто написать попросил, он еще и озвучил требования, которым должна соответствовать книга. Главное требование — правдивость. Я пообещал, что учту его пожелание, и обещание свое намереваюсь сдержать.
Долго думал, какой момент взять за отправную точку. В итоге решил, что правильнее будет начать повествование с семнадцатого мая прошлого года. С предпоследнего свидания с Ксюхой. До крайней нашей встречи тогда оставалось всего шесть дней…
Стоял на удивление теплый для середины мая день, она открыла все форточки, и по квартире гулял слабый ветерок, пахнущий весной и свежестью. Прикрывшись одеялом до середины живота, я лежал на помятой простыне и ел одну за другой ягоды черешни, которые клала мне в рот Ксюха, сидевшая рядом в весьма фривольной позе. Самую сокровенную часть ее женского тела скрывала только большая эмалированная миска с черешней, которую она поставила на внутреннюю сторону бедра и придерживала одной рукой. Из одежды на ней не было ничего, кроме моей форменной рубашки, застегнутой на две пуговицы.
Обсасывая очередную косточку, я подумал, что вот эта трогательная мизансцена наверняка является неким стандартом, шаблоном, образцом поведения, которое наше подсознание велит выполнять снова и снова. Натруженный мужчина расслабленно лежит и отдыхает после любовных ласк, а удовлетворенная полуобнаженная женщина сидит рядышком и кормит его какими-нибудь плодами. И обязательно, чтобы это все происходило при дневном свете, ну или хотя бы в сумерках, но никак не при искусственном освещении. Пришедшая в голову мысль так заинтересовала меня, что я начал вспоминать фильмы, в которых присутствует такая сценка. Из зарубежного кинематографа вспомнилось только одно название, зато из отечественного — целых четыре. Странно. То ли я мало иностранных фильмов посмотрел за свои тридцать четыре года, то ли кормить своих лежащих в постели мужиков любят только русские женщины…
— Ты когда о чем-то постороннем думаешь, это сразу видно по твоему лицу, — неожиданно сообщила Ксюха.
— Может быть, — лениво отозвался я. — Так из меня шпиона никто и не готовил. Ничего страшного, если посторонние, как ты говоришь, мысли на моем лице отражаются…
— Ну, не шпион, да. Но ты же мент. У хорошего мента ничего не должно быть на лице написано. Как у памятника чугунного.
— Так я же не сыщик, я участковый. Мое дело — общий порядок на куске земли поддерживать, а не в банды внедряться…
— Я тебе говорила, что в старших классах тоже мечтала пойти в милицию? — перебила Ксюха. — Тогда в России еще милиция была.
— Не говорила. А почему мечтала?
— Честно сказать?
— Честно.
— А я хотела таким образом себя обезопасить. От остальных ментов. Хотела стать одной из них. Знаешь, как бабки говорят: ворон ворону глаз не выклюет.
— Тебя что, милиционеры обижали?
— Конкретно меня — нет. А вот бате моему доставалось. Как с первой судимости началось, так и пошло-поехало…
— Да, про судимость ты рассказывала. За нанесение увечий…
— Увечий, увечий! — гневно перебила девушка. — Он, между прочим, нас с мамкой защищал. А тех отморозков никто не просил к нам в дом залезать… Бате моему благодарность бы надо было выписать за то, что в одиночку троих заезжих хулиганов отмолотил, причем без всякого оружия. А у них, между прочим, ножи были, вот так!.. А его вместо благодарности в зону на три года закинули… Мать сначала с горя запила, потом мужиков водить стала. А мне ведь тогда уже десять лет исполнилось, понимала все… «Иди, дочка, на детской площадке в соседнем дворе поиграй, там вчера качелю новую поставили, а мы пока с дядей Борей про взрослые дела поговорим», — со злостью спародировала она. — Как будто я не догадывалась, какими именно делами они заниматься будут в мое отсутствие…
За три месяца нашего тайного романа Ксюха несколько раз упоминала о своем нелегком детстве и о нелепо сложившихся судьбах отца и матери, до сих пор прозябавших в нищем, наполовину вымершем поселке неподалеку от Краснодара. Но упоминала как бы вскользь, неохотно, так что общая картина ее прошлого у меня не складывалась. А вот в тот вечер ее словно прорвало. Рассказала мне, как вернулся из колонии отец, оставивший на зоне половину здоровья. Как пытался заняться бизнесом и как мешали его благим начинаниям местные милиционеры. Как отцу приходилось своими силами отбиваться от вымогателей, как он в пылу драки покалечил двоих «братков» и как его за это снова привлекли к уголовной ответственности… В общем, под тяжким грузом жизненных обстоятельств благополучная семья деградировала чуть ли не до самого дна. Регулярных заработков не стало. Изредка появляющиеся деньги тратились в первую очередь на водку и в последнюю — на родную дочь. Вдобавок ко всему родители Ксюхи еще и двоих сыновей-погодков сделали, одного за другим, и особой заботы о них не проявляли. Как я понял, сама Ксения ухаживала за маленькими братьями больше, чем отец и мать, вместе взятые. Нетрудно, в общем, представить, в какой атмосфере жила молодая девушка в отчем доме. И столь же нетрудно понять ее горячее стремление поскорее вырваться из серой и унылой обстановки родного поселка. Только-только школу окончила и тут же начала присматриваться, а не подвернется ли возможность переломить судьбу, уехать куда-нибудь далеко, желательно в крупный город, и начать жить заново. Понятно, что такая возможность могла быть связана только с мужчиной. И мужчина такой появился, как только Ксюхе исполнилось девятнадцать лет. Нет, отнюдь не прекрасный принц на белом коне и не олигарх на черном «бумере», а просто хороший и непьющий парень по имени Савелий, родом с Урала. Обычный водитель большегруза. В Краснодарском крае он тогда оказался проездом. Случайно познакомился с Ксюхой, с первого взгляда влюбился, предложил поехать с ним. Родители девушки встали в позу, не захотели отпускать дочь с неизвестным дальнобойщиком, которого они видели впервые в жизни. Но, поскольку всякий авторитет в глазах дочери они давно утратили, не особо она их и спрашивала. Собрала свои скромные пожитки в рюкзачок, залезла в кабину фуры и умчалась вместе со своим ухажером на Урал. Поженились уже здесь, в Городе.
С тех пор прошло два года, Ксюха попривыкла к городской жизни, перепробовала несколько профессий, не требующих особой квалификации. Пыталась даже поступить на бюджетное отделение местного вуза. Наивная… Чтоб в наши учебные заведения на бюджет попасть, это нужно либо «золотой» аттестат иметь, либо много-много лишних купюр в загашнике. Куда уж Ксюхе с ее шестьюдесятью баллами за ЕГЭ… Провалилась на первом же экзамене. А в прошлом году у нее хватило наглости подать документы на поступление в наш Институт МВД, который раньше именовался школой милиции и который я сам окончил в свое время. Понятно, что ее даже до вступительных экзаменов не допустили. Приезжая провинциалка, еле-еле школьный аттестат получившая, да еще и с дважды судимым отцом — ну какая может быть служба в органах внутренних дел?
Прошлой осенью Ксения устроилась продавщицей в небольшой продуктовый магазин, расположенный неподалеку от ее дома, тоже на моем участке. А сразу после новогодних праздников из этого магазина уволилась. Да не просто уволилась, а через серьезный конфликт. Некрасивая история приключилась. Хозяин магазина инсценировал кражу. Подговорил каких-то юных дурачков проникнуть ночью в свое заведение и вынести оттуда большое количество дорогостоящих продуктов. И таким образом дело подстроил, гад, что виновницей как будто оказалась Ксения. Типа, забыла перед уходом магазин на сигнализацию поставить. Потом хозяин быстренько заявление в полицию накатал и стал требовать от Ксении компенсировать мнимые убытки, угрожая в противном случае упечь ее в женскую колонию за организацию кражи. Как я понял, там дело было не столько в деньгах, сколько в личных отношениях. Хозяйчик этот давно облизывался на ее красоту и регулярно подкатывал с недвусмысленными предложениями, но всякий раз Ксюха его отшивала. Вот он и обозлился.
Об этом криминальном происшествии я, естественно, знал по долгу службы. И дал себе труд вникнуть в детали. Вот тогда-то я с Ксюхой и познакомился. На всю жизнь запомнил тот момент, когда ее впервые увидел. Таких девушек не забывают. Высокого роста, с роскошной гривой каштановых волос, с зелеными глазами, шикарным бюстом, богатейшими плечами и бедрами… Было в ее красоте нечто дикарское, бунтарское. Сказать, что она мне понравилась, — значит, ничего не сказать. От одного только ее мягкого южного говорка и фрикативного «г» я едва ли не сходил с ума… Естественно, я решил помочь девчонке, тем более что возможность такая у меня имелась. Хозяин магазина давно был у меня в индивидуальном «черном списке». Вечно возле него всякие темные личности крутились вроде скупщиков краденых мобильников, содержателей борделей и мелких наркодилеров. Я знал, на какие точки нажать, чтобы заставить его снять все претензии в адрес Ксении и выдать ей полный расчет. На точки нажал. Причем сделал это так, чтобы Ксения о моем участии узнала не от меня, а от третьих лиц. Интуиция подсказывала мне, что к сотрудникам полиции эта особа относится отнюдь не восторженно, а я очень хотел ее к себе расположить. Уж до того она мне приглянулась, что факт ее замужества не стоил в моих глазах и копейки. Равно как и обручальное кольцо на моем собственном безымянном пальце. Впрочем, мне и раньше доводилось крутить романы с замужними женщинами, обманывая при этом и чужих мужей, и свою супругу.
К моему удивлению, добиться взаимности этой двадцатидвухлетней красавицы мне удалось довольно легко. Муж ее, тот самый Савелий, регулярно бывал в длительных отлучках, которые я использовал для того, чтобы заглянуть к ней на огонек. Так, будто бы между делом. Обязан же я обходить свой участок, обязан вести профилактику правонарушений!.. В первый раз зашел, чтобы поинтересоваться, не досаждает ли бывший работодатель, владелец магазина. Во второй раз уточнил, не доставляют ли неприятностей судимый сосед с верхнего этажа, не распивают ли подростки пиво в подъезде... Не помню уже в точности, какие предлоги я использовал. Зато помню, как Ксения предложила мне чаю, и около часа мы просидели с ней на маленькой кухне за разговорами. И еще помню мелькнувший в ее глазах огонек, скрыть который не под силу ни одной женщине, особенно молоденькой… Скажу без ложной скромности, опыт у меня в любовных делах немалый: девчонки западали на меня еще в ту пору, когда и подростковые прыщи с моего лица не успели сойти. Думаю, клевали в первую очередь на голливудскую внешность, я ведь и сам, глядя в зеркало, иногда видел некоторое сходство то ли с Ричардом Гиром, то ли с Брэдом Питтом, то ли с ними обоими…
То, о чем мне мечталось с момента нашего знакомства, состоялось в середине февраля, когда дальнобойщик Савелий катался на своей фуре где-то очень далеко, чуть ли не за Полярным кругом. Интимная близость с Ксенией затмила все мои былые представления о сексе. До глубины души меня поразила необычайная разносторонность моей новой пассии. То скромница и недотрога, то распутная и необузданная дикарка, она словно специально давала мне возможность сыграть разные роли. Я мог быть самцом, напористым и брутальным, а мог быть неопытным старшеклассником, волею случая оказавшимся в постели с молодой преподавательницей биологии… Короче, от изнеможения я тогда чуть не скончался. А больше всего меня поразила и позабавила фраза, которую проронила Ксюха, опершись на локоть и склонившись надо мной. «Ты первый мент, от которого я видела добро, и я теперь всегда буду с тобой», — вот что она тогда сказала громким шепотом. И мне эта фраза показалась до боли знакомой, и я усиленно стал вспоминать, но так и не вспомнил. Озарение пришло лишь тогда, когда я вернулся домой и кинул случайный взгляд на нижнюю полку шкафа, где в беспорядке стояли и лежали мои детские книги. Ну конечно! «Ты первый человек, от которого мы видели добро, и стая разрешает тебе остаться с нами». Шведская сказка про мальчика-лилипута, путешествовавшего с гусиной стаей!
Да, многое мне открылось в тот вечер. В том числе и то, что Ксения, несмотря на свой календарный возраст, в духовном смысле остается ребенком. Ну, или девочкой-подростком. Продолжает жить в мире сказок и грез. И я для нее являюсь тем самым принцем на белом коне, которым так и не смог стать Савелий. Его, бедного, мы с Ксюхой впоследствии тоже обсуждали, и девушка вполне откровенно излагала причины своего недовольства супружеской жизнью. Оригинальностью эти причины не отличались. Ну да, часто и подолгу отсутствует… Когда дома находится, то мало внимания жене уделяет… Компанию друзей ценит больше, чем компанию жены… В длительных отъездах наверняка изменяет… Последний пункт, правда, являлся всего лишь предположением, но Ксюха горячо уверяла, что несколько раз обнаруживала в телефоне Савелия фривольные смс-сообщения, отправленные посторонними девушками, и не сомневалась в том, что с этими особами ее муж имел интимные связи, пока колесил по региону.
С самим Савелием я познакомился чуть позже, чем с его супругой. Потрепались о жизни, обменялись сотовыми номерами. Для него не были секретом ни ее проблемы с работодателем, ни моя помощь. Простой парень, душа нараспашку, как мне тогда показалось. Приглашал меня «заходить, если что». Ну, я и заходил. Тщательно выбирая моменты, когда он был далеко от дома и не мог нежданно-негаданно вернуться…
А месяца через полтора после начала нашего с Ксенией романа я узнал и еще одну причину, по которой девушка тяготилась совместной жизнью с Савелием. Парень решительно и твердо отказывался обзаводиться потомством. О мотивах можно было только догадываться, но, по словам неверной супруги, он просто не желал, чтобы его довольно скромный заработок тратился на нового маленького человека. Банальная скупость, прижимистость. А вот сама Ксения детей очень хотела, и желательно двоих или троих, а там уж как пойдет.
Вот когда я понял, насколько сильно в ней это желание, внутри у меня что-то напряглось. Как будто шевельнулось предчувствие скорой беды. Особенно меня взволновало то, что детей она хочет рожать не от кого-нибудь, а от меня. И быть при этом вовсе не тайной любовницей, а законной женой. Ничего удивительного в этом ее стремлении, по сути, не было. Для бедной и не очень умной девушки без связей и без образования это был просто великолепный шанс: сменить примитивного дальнобойщика на капитана полиции, однокомнатную квартирку в пятиэтажной халупе — на шикарную хату в элитном жилом комплексе… В моем жилище она, естественно, никогда не бывала, не такой я дурак, чтобы любовницу приводить, но дом-то мой находился в пяти минутах ходьбы от ее «хрущевки», и она могла представлять, в каких шикарных условиях там люди живут. И мою серебристую «тойоту», купленную в позапрошлом году, она тоже видела и наверняка догадывалась о ее примерной стоимости.
О своем желании занять место моей жены Ксения говорила мне без обиняков. Есть в русских селеньях такие женщины, простые, как дверь. Что думают, то и говорят. И, как ни странно, своей наивной простотой и абсолютной прямолинейностью иногда добиваются того, чего другие дамы не могут добиться ни намеками, ни интригами, ни хитроумными психологическими приемами.
Но со мной у Ксении вышел облом. Откровенность не помогла ей добиться цели. И не могла помочь. За месяцы нашего романа у меня ни на секунду не мелькнула мысль, что можно разрушить брак с нелюбимой, но законной женой Светланой и вот так вот, с чистого листа, создать новую семью с обожаемой Ксюхой. О своем твердом нежелании расставаться с супругой я, конечно, Ксении не говорил. Равно как и о причинах такого нежелания. От нее чего угодно можно было ожидать. Например, она могла вспылить и просто оборвать наши отношения, а терять доступ к ее роскошному телу мне до жути не хотелось. А могла и кое-что другое сделать: заявиться ко мне домой и выложить моей Светлане всю правду-матку. Последствия были бы для меня просто ужасными. Вот и приходилось выкручиваться, кормить Ксюху традиционными мужскими отмазками…
— Не решился еще? — спросила она, когда я уже надевал брюки, поглядывая на часы.
— На что не решился?
— Все ей рассказать.
— Ксюха, милая… Я давно решился. Я нужные слова найти не могу.
— А какие особенные слова тебе нужны? — с искренним недоумением спросила она. — Ты ей так и скажи. Встретил другую, полюбил. Не будет же она тебя силой удерживать. А если упрется, подашь в суд, и вас разведут. Детей у вас нет.
Вот эта колхозная прямота моей любовницы поначалу забавляла и умиляла меня, а когда дошло дело до серьезного вопроса, начала немного раздражать и даже пугать. Не пятнадцать же лет, в самом деле. Должна понимать основы человеческих взаимоотношений.
— Ксюшенька, не все в жизни так просто, как тебе кажется. Я четыре года со Светкой прожил. Она ко мне привыкла. Даже любит, наверное. Если я ей всю правду о нас вывалю, как ты предлагаешь, она может и руки на себя наложить. Или другой вариант: смертельно обидится и ради принципа затянет наш развод на месяцы… А нам оно надо?
— На месяцы — не надо, — согласилась девушка, крутя пуговицу моей рубашки.
— Вот видишь. Поэтому я хочу хорошенько подготовиться к разговору. Подобрать слова. Чтобы все как по маслу прошло… И еще, у Светки сейчас тяжелый период, у нее постоянно плохое настроение. Вот станет ей полегче — и поговорим…
— Какие все нежные, — протянула Ксения, выразительно закатывая глаза. — Надеюсь, она не до следующего года кукситься будет.
— Ну, не капризничай, Ксюша. Сказал же, я все решу. Только не торопи. И вообще, рубашку мою снимай.
Состроив хитрую рожицу, Ксения моментальным движением распахнула полы рубашки, которую, как оказалось, успела незаметно расстегнуть. Во рту у меня мгновенно пересохло, руки сами собой потянулись к ее телу, но я усилием воли заставил себя вспомнить, что уже девять вечера, и если сейчас задержаться еще на полчаса, то Света наверняка начнет названивать на сотовый, а ответить на звонок во время любовных ласк мне будет очень затруднительно. Дабы не искушать судьбу, я поскорее оделся и пошел к выходу. Подруга проводила меня до дверей, на прощанье прижавшись всем телом и сцепив руки у меня на затылке.
Уже на лестнице я вынул из кожаной папки маленький пузырек «Армани», своей любимой туалетной воды, и обильно побрызгался. После каждой встречи с Ксенией мне казалось, что я просто пропитан ароматами ее тела. Так вот, чтоб хоть немного перебить…
На улице уже почти стемнело. Воздух был теплый-теплый, совсем летний. Глубоко вдыхая, я шел через дворы и детские площадки прямо к высоченной семнадцатиэтажной махине, в которую мы со Светой въехали четыре года назад. Уже подойдя к подъезду, я увидел, как из-за угла дома выскочила незнакомая женщина средних лет с паническим выражением на лице.
— Помогите! Помогите кто-нибудь! — закричала она срывающимся голосом. Я резко остановился. Женщина кинулась ко мне.
— Что у вас случилось?
— Скорее сюда… Там… За домом… Там такое…
Я решил, что быстрее будет посмотреть самому, чем добиться вразумительного ответа от перепуганной дамы, лицо которой почему-то показалось мне знакомым. Поспешно побежал за угол и через мгновение вспомнил: так она же в соседнем подъезде живет, с двумя детьми-подростками. Я обогнул дом и вздрогнул от неожиданности. Хоть я и служил в полиции, но ведь не в уголовном розыске, а простым участковым, и не часто мне приходилось видеть мертвые тела, распластанные на газоне. А в том, что лежащая на земле женщина в бежевом халате живой быть не может, сомнений не было. Для пущей уверенности я все-таки пощупал пульс. Тело было еще теплым, но без всяких признаков жизни. По тому, как лежала мертвая женщина, как была у нее вывернута шея, нетрудно было догадаться, что причиной смерти послужило падение с высоты. Я машинально поднял голову и увидел сплошной ряд застекленных лоджий.
— Ой, какой кошмар! — взвизгнула стоящая за моей спиной мать двоих детей. — А я ведь знаю, кто это!
— Кто?
— Ой! — опять вскрикнула женщина. — Я фамилию не знаю, но они на двенадцатом этаже живут! С мужем! Вон же их лоджия, смотрите! Давайте скорее к ним! Скорее!
Взбудораженное состояние соседки передалось и мне. От волнения я даже забыл, что мне следует немедленно позвонить в дежурную часть и вызвать оперативно-следственную группу, а до приезда коллег охранять место происшествия. Вместо этого я заскочил в подъезд и помчался наверх.

Глава 2, написанная доцентом

У каждого начинающего писателя есть личный мотив, побуждающий сесть за стол и начать набирать текст. К примеру, горячее желание донести до людей свои мысли и идеи, хотя бы и бредовые. Или неуемная жажда славы и почестей. Или мечты об огромных гонорарах… Так вот: ничего подобного у меня нет. Ни деньги, ни слава не вернут мне былого счастья. И не роятся в моей голове никакие великие мысли, которые хотелось бы доносить хотя бы до одного человека…
Моим главным и единственным мотивом является Боль. Пишу о ней с большой буквы, потому что все последние месяцы она составляет основу моего существования, и на ее фоне теряются все остальные мысли, чувства и эмоции. Можно сказать, ничего иного в моей жизни и не осталось, кроме великой Боли. Мне регулярно помогают ее заглушать, но она возвращается, как только заканчивается действие очередной дозы медикаментов. А я ведь понимаю, к чему может привести каждодневный прием нейролептиков. Не хочу для себя такой судьбы, не хочу становиться «овощем». Но и нет сил терпеть Боль. Вот и хватаюсь за соломинку, ищу альтернативный способ спасти свою психику от необратимого и окончательного разрушения. Пришла в голову парадоксальная на первый взгляд мыслишка: а что, если сесть и подробно описать все случившееся? Вспомнить и описать. Во всех подробностях, во всех деталях. Чтобы частности заслонили целое. И чтобы у меня появилось ощущение отстраненности, нереальности произошедших событий. Как будто весь этот ужас случился не со мной, а с каким-то выдуманным киношным персонажем, за жизнью которого я наблюдаю, сидя в кинотеатре. Ведь когда мы смотрим фильм, в котором симпатичный нам герой испытывает ужасные моральные или физические муки, то не ощущаем же мы их на своей шкуре? Мы можем посочувствовать, можем взгрустнуть, можем призадуматься и даже всплакнуть, но это не помешает нам, завершив просмотр, приготовить вкусный ужин и с аппетитом его съесть, а на следующее утро пойти на работу и выполнять свои служебные функции… Вот в этом я и увидел свое спасение, чтобы посмотреть на себя со стороны. Знающие люди меня предупреждали, что таким путем я смогу вызвать у себя раздвоение личности… Вполне возможно. Но меня это не пугает. Уж лучше пусть случится раздвоение личности, чем ее гибель!
Элементарная логика подсказывает, что начать рассказ нужно с того страшного события, которое разделило мою жизнь на две части и которое в конечном итоге довело меня до сегодняшнего полурастительного существования. Таким событием явилась нелепая и неожиданная смерть моей жены, с которой мы прожили больше пятнадцати лет. Но тут есть одно затруднение. Дело в том, что внезапная гибель Маргариты и вид ее мертвого тела причинили мне такую мощную психологическую травму, что на несколько дней я почти полностью утратил связь с реальностью. В первый момент я просто потерял сознание, а потом, придя в себя, видел все вокруг как бы сквозь пелену плотного тумана. Перед глазами у меня мелькали хмурые физиономии людей в полицейской форме и озабоченные лица врачей, и все они задавали мне вопросы, все чего-то хотели от меня, но я не мог им ничего сказать. В тот же вечер меня госпитализировали в клинику неврозов и выписали только через четыре дня. Я даже на похоронах Маргариты не присутствовал, лечащий врач категорически отказался меня выпускать. Возможно, он был прав. Не уверен, что у меня хватило бы душевных сил пережить это мероприятие.
За ворота клиники я вышел на следующий день после похорон. На первом же перекрестке чуть не влетел под колеса маршрутки, причем даже не заметил бы этого происшествия, если бы выскочивший из кабины водитель, то ли таджик, то ли узбек, не наорал бы на меня на своем диком наречии, с вкраплениями ломаных русских слов. Ничего не ответив, я пошел на остановку, влез в первый подошедший трамвай, уселся на свободное сиденье и очнулся оттого, что пожилая женщина-кондуктор трясла меня за плечо. Оказалось, я проехал полгорода и оказался в совершенно незнакомом районе. Выйдя на улицу, я задумался, каким образом добираться до дома, но мысль о доме мгновенно улетучилась из головы. Непонятное внутреннее чувство не пускало меня домой. Сначала нужно было сделать нечто очень важное… Но что именно? С полчаса посидев на скамейке, я принял решение и поехал в сторону Восточного кладбища.
Находясь в стационаре, я ни с кем не поддерживал контактов, даже по телефону. Доктор запрещал. Но сам он, очевидно, связывался с кем-то из моих друзей, а иначе откуда бы ему знать точную дату похорон. Он и сообщил мне, что организацией траурных мероприятий занимается брат моей жены Анатолий и что беспокоиться мне совершенно не о чем. И о том, что Маргарита похоронена именно на Восточном кладбище, я узнал тоже от врача.
Точное место мне подсказали сотрудники кладбищенской администрации. Я долго не мог его найти, путался в секциях и участках. Когда наконец нашел свежую могилу, сплошь покрытую богатыми венками, долго стоял возле нее и смотрел на портрет Маргариты, аккуратно прислоненный к деревянному кресту. Почувствовав слабость во всем теле, присел прямо на венки, уронив голову на колени. Сколько я так просидел, закрыв глаза и не слыша вокруг себя ничего, кроме шума сосен? Час, полтора, два… Не знаю.
— Здравствуйте!
Всего одно слово, произнесенное мягким женским голосом, вернуло меня к реальности. Я медленно поднял голову и увидел стоящую метрах в трех от себя стройную русоволосую девушку с очаровательно-милыми чертами лица, одетую в легкое бежевое платье с короткими рукавами. На вид ей было не более двадцати лет.
— Здравствуйте, — тихо сказал я, поднявшись на ноги. — Кто вы?
— Как вам сказать… Я внучка одного очень хорошего человека, похороненного воон там, — она махнула рукой в сторону мощного гранитного памятника, видневшегося неподалеку. — Пришла навестить деда и заодно погулять в одиночестве по сосновому лесу. А тут — вы. Я и решила, что вам нужна помощь. И подошла. Не сердитесь?
— Нет, что вы, — заверил я незнакомку. — Конечно, не сержусь.
— Вам плохо? — спросила она после короткой паузы.
— Да. Мне плохо.
— Это ваша жена?
— Да, — ответил я, взглянув на портрет Маргариты.
— Она красивая.
— Она была красивая! — неожиданно для себя выкрикнул я. — Она была красивая, а сейчас ее нет. Совсем нет! Я никогда больше ее не увижу, понимаете? Ну чем вы можете мне помочь, чем? Вы не сможете ее воскресить!
— Как знать, — слабо улыбнулась она.
Не будь у нее такого доброго лица и такого мягкого голоса, я бы подумал, что она надо мной издевается. Что значит: «как знать»? Кем она себя считает, Богородицей, что ли? Я открыл рот, чтобы заявить о неуместности ее высказывания, но не смог выдавить из себя ни слова. Зато почувствовал, как из глаз полились слезы. Это было так неожиданно, что я даже не попытался их остановить. Да и не было сил на это. С детских лет мне не доводилось так рыдать. Все пятнадцать лет жизни с Маргаритой пролетели перед глазами, пока я содрогался от слез. Когда рыдания закончились, я осознал, что опять сижу на венках, а моя новая знакомая ласково поглаживает меня по руке. Выражение ее лица было таким, как будто она сама отчаянно старается не разреветься. Мне вдруг подумалось, что со стороны это выглядит довольно нелепо: взрослый мужик сидит и плачет, а молоденькая девчонка, которая ему в дочери годится, пытается его поддержать. Собрав остатки самообладания, я сделал пару глубоких вдохов, вытер лицо платком и поднялся на ноги.
— Извините, девушка. Мне не следовало… так себя вести… при вас…
— Нет, в том-то и дело, что вам следовало это сделать гораздо раньше,— покачала она головой. — Слезы, они ведь не просто так природой придуманы. Не надо их сдерживать, даже если вы мужчина. Я вижу, ваша жена умерла пять дней назад?
— Да.
— И я уверена, что вы за это время ни слезинки не проронили.
Я кивнул. Так оно и было. Почти все время, проведенное в клинике, я молча пролежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку или глядя в потолок. Глаза не увлажнились ни разу. А вот сейчас поплакал, и вроде на душе легче стало.
— Похоже, мне все-таки удалось вам помочь, — произнесла она и опять улыбнулась. — Давайте прогуляемся по тропинкам. Хотите?
Я кивнул. Спешить мне было некуда, никаких срочных дел не было. Возвращаться в пустую квартиру не хотелось. А в обществе новой знакомой было легко и приятно, от нее веяло свежестью, молодостью и душевной теплотой, и ласковый взгляд ее карих глаз казался мне тем самым глотком чистой воды, о котором мечтает полумертвый от обезвоживания путник, бредущий через пески. Когда мы уже вышли на тропинку, я заметил, как белая бабочка порхнула над русой головой девушки, легко коснулась крылышком ее волос и через секунду уселась на мое плечо. Я никогда не был склонным к мистике, но в этом пустяковом событии увидел знак, посланный свыше. «Ваша встреча не случайна», — шепнул внутренний голос, и я с ним согласился.
— Поначалу всегда тяжело, — задумчиво проговорила девушка. — Чем сильнее вы привязаны к человеку, тем труднее смириться с его уходом. Кажется, что вы уже никогда больше не будете смеяться, радоваться жизни… Но проходит время, и вы замечаете, что продолжаете жить. Снова появляются интересы, радости, заботы, тревоги… Поверьте, я знаю об этом не понаслышке. Не смотрите на мой возраст. Да, мне двадцать, но я успела потерять многое. И многих.
— Ваши родители?..
— Их нет. Они сейчас в лучшем из миров. Если такой есть, конечно…
— Не верите в загробную жизнь?
— Не очень. Я думаю, что наши предки придумали жизнь после смерти для того, чтобы не так страшно было умирать. И чтобы не так тяжело было терять близких. Чтобы можно было тешить себя надеждой на встречу с ними… Но если вам проще верить в то, что после телесной смерти душа продолжает жить, то верьте. Хуже не будет. Представьте, что ваша жена уехала в прекрасную страну и живет сейчас в роскошном замке, в окружении сказочной природы. А через пятьдесят лет вы сможете ее увидеть и обнять…
— Через пятьдесят лет? — невесело усмехнулся я. — Да вы оптимистка. Не много ли вы мне намерили?
— Я уверена, что вы проживете очень долгую жизнь. И счастливую. И новая любовь у вас обязательно будет, вот увидите. Она придет незаметно, без всяких усилий с вашей стороны. Вот как эта белянка, которой вы так понравились, что она уже три минуты сидит у вас на плече.
Девушка кинула на меня лукавый взгляд, и в то же мгновение бабочка взлетела с насиженного места и начала порхать над нами. Моя новая знакомая плавно вытянула вперед руку, и насекомое послушно уселось на ее раскрытую ладонь. «Чудеса дрессировки», — подумал я, но эту мысль тут же заслонила другая. Мне вдруг показалось, что все это уже было. Тонкая кареглазая девушка, немного несовременная, словно сошедшая с тургеневских страниц, и белая бабочка, без страха опускающаяся на ее руку. Очень знакомый образ, когда-то я это уже видел. Может, в кино? Или все же в реальной жизни?
— Вы не все знаете, — сказал я. — Мне плохо и тяжело не только из-за смерти Маргариты. Если бы она умерла от старости, или от болезни, или вследствие несчастного случая, мне было бы проще с этим смириться. Но… она покончила с собой.
— Вот как?
— Да. Маргарита покончила с собой. И ведь я знаю, что у нее не было никаких причин так поступать! Она очень любила жизнь, она умела получать удовольствия. Она любила меня, а я любил ее. Она была красива и умна, у нее была прибыльная и престижная работа, много друзей и знакомых… Но и сумасшедшей она тоже не была и никогда не решилась бы на самоубийство, если бы не особые обстоятельства. Наверняка было нечто такое, с чем она не смогла справиться… И я никак не могу отделаться от мысли, что эти обстоятельства были связаны с нашей совместной жизнью. Со мной в конечном итоге…
— Я понимаю. Вас пугает мысль, что Маргарита могла уйти из жизни лично из-за вас.
— Да! — выкрикнул я, чувствуя, как опять подступают к горлу рыдания. — Простите, я веду себя несдержанно…
— Все в порядке, — она взяла меня за руку и несильно сжала мою ладонь. — Не вините себя. Разве вы плохо обращались с супругой? Не уделяли ей внимания, обижали ее?
— Нет, никогда не обижал.
— Ну вот. Поймите, не может такого быть, чтобы женщина покончила с собой из-за своего мужчины, а он даже не догадывался бы об истинных причинах. Вы просто не все знаете о жизни вашей супруги.
Я с минуту помолчал. Мне раньше как-то не приходило в голову, что в жизни Маргариты могли быть неизвестные мне трудности, настолько серьезные, что из-за них она решила спрыгнуть с двенадцатого этажа. И даже не обратилась ко мне за помощью… Вот ведь еще что обидно. Неужели она была заранее уверена, что я не смогу ей помочь?
— Послушайте… — начал я и тут спохватился, что до сих пор не удосужился узнать имя своей новой знакомой, хотя разговариваю с ней на самые личные темы. — Извините, я совсем погряз в своей беде, ни о чем другом не думаю… Как вас зовут?
— Меня зовут Вера. А вас?
— А меня… — я на секунду задумался, будет ли уместно назвать только имя, или лучше добавить еще и отчество. — Евгений Вениаминович.
— Вот и познакомились, Евгений Вениаминович. Только давайте я буду называть вас Женей. Так нам будет проще, поверьте.
До наступления сумерек мы гуляли по кладбищенским дорожкам. Я рассказывал Вере о своей покойной жене и о том страшном дне, который стал для нее последним. Она с интересом слушала, задавала уточняющие вопросы, принималась утешать меня всякий раз, как только я опять начинал терять самообладание. Совсем немного я рассказал и о себе лично: сорок четыре года, вузовский преподаватель, кандидат наук… Вера оказалась таким талантливым слушателем, что у нас даже не хватило времени, чтобы поговорить о ней самой. Сказала только, что родом она из Курганской области, рано осталась сиротой, воспитывалась дедом и бабкой, а сейчас живет в их квартире вместе с двоюродной сестрой и племянником в небольшом поселке возле аэропорта.
Когда мы вышли из кладбищенских ворот, я вдруг почувствовал зверский голод. Оно и понятно: завтрак в клинике был в восемь утра, и то я к нему почти не притронулся, а сейчас уже половина девятого вечера. Вера как будто угадала мое желание, обрадовалась, что ко мне вернулся здоровый аппетит, и сама предложила зайти в уличное кафе. Выбор там был, конечно, аховый, в основном фастфуд, который я почти никогда не употреблял. Мы сидели за столиком друг напротив друга, уплетали овощной салат, сосиски и пиццу, пили сначала сок, а потом растворимый кофе, и мне казалось, что ничего вкуснее я в жизни не пробовал. Понятно, что дело было не в качестве продуктов, а в моей очаровательной спутнице, в ее взглядах и улыбках, в ее немного детской мимике и жестах, которые сочетались с очень мудрыми и нестандартными высказываниями, побуждавшими меня по-новому посмотреть на проблему жизни и смерти. Увлеченный беседой, я все же обратил внимание, что непропорционально высокая официантка то и дело кидает настороженные взгляды в нашу сторону. Интересно, за кого она нас принимает? За наивную провинциальную дурочку и коварного седеющего обольстителя, у которого «бес в ребро»? Впрочем, какая разница. Важно не то, как мы выглядели со стороны, а то, что мне было очень легко и приятно вот так вот сидеть и смотреть на Веру. К концу нашей трапезы я не только смог улыбаться, но даже сумел рассмеяться над какой-то оригинальной репликой чудесной девушки.
Мы просидели в кафе до самого закрытия. Когда вышли на слабо освещенную улицу, я опять почувствовал мучительное напряжение по всему телу. Ведь сейчас надо будет расставаться, и что мне тогда делать? Я уже судорожно придумывал, под каким бы предлогом зазвать Веру к себе, но она опередила меня.
— Мне нужно ехать домой, Женя, — кротким голосом произнесла она, держа меня за обе руки. — Вы справитесь без меня?.. Уверена, вы справитесь, — сказала она, не дождавшись от меня ответа. — Вы мужчина, настоящий мужчина, я это точно поняла сегодня.
— Да, справлюсь, — еле выговорил я, — если только вы пообещаете, что мы еще встретимся. Прошу вас, дайте мне номер телефона…
— Лучше скажите мне свой, — попросила она, поколебавшись пару секунд. — И я обещаю, что позвоню вам завтра же. С утра.
Вера посмотрела на меня так серьезно, что не поверить ей было невозможно. Я назвал номер, и она два раза повторила его вслух, чтобы не забыть. Меня удивило, что у молодой девушки нет при себе мобильного телефона, и она объяснила, что аппарат у нее стал часто «глючить» и она отдала его в ремонт.
Мы с ней остановились на обочине, я поднял руку, и через минуту возле нас остановилась машина. С водителем договорились, что сначала он доставит домой меня, а потом уже отвезет Веру в ее поселок. У меня при себе нашлось пятьсот рублей, и я отдал их водителю, который всю дорогу пялился на меня в зеркало заднего вида и противно ухмылялся. Вера пыталась протестовать и говорила, что может заплатить сама. Ну уж нет. Не из тех я мужчин, которые допускают, чтобы девушка сама платила за проезд.
— До свидания, Женя! — шепнула Вера, когда машина остановилась у моего подъезда. — Помните, что я вам сказала! Ложитесь спокойно спать, а завтра, когда проснетесь, все будет хорошо.
Пару секунд я поколебался, не поцеловать ли ее на прощанье. Решил все же этого не делать. Да, мы с Верой провели полдня вместе, я воспрянул духом в ее обществе и впервые за последние дни подумал, что жизнь не кончилась, но… Не верил я, будто такая очаровательная девушка может увлечься мною как мужчиной. Да и наверняка у нее есть парень. Чтоб у такой красавицы и умницы не было молодого человека, нет, это просто невозможно. А коли так, зачем же я буду ее целовать и ставить тем самым в неловкое положение?
Машина умчалась, и я посмотрел ей вслед, на всякий случай записав госномер в телефон. В душе шевельнулось беспокойство. Как же Вера не боится поздним вечером садиться к незнакомым водителям и ехать за город? Сколько случается жутких происшествий с такими вот наивными девушками… И я тоже хорош. Надо было проводить ее до поселка.
Покачав головой от досады на собственную недогадливость, я побрел к подъезду. Уже достал ключи, но у самой двери поменял направление и завернул за угол дома. Присел на газон и погладил рукой короткую траву, на которой недавно лежала моя жена. Поднял голову вверх, нашел свою лоджию. Представил, как Маргарита переступила через невысокое ограждение, как она летела вниз… Интересно, что чувствуют люди, которые уже приняли такое ужасное решение и совершили необратимый шаг? Что они чувствуют в те секунды, когда летят навстречу земле?
Несмотря на тяжелые мысли, чувствовал я себя намного лучше, чем днем, когда в беспамятстве сидел на покрытой венками могиле. В теле ощущалась естественная усталость, хотелось лечь в постель и заснуть. Я вновь подошел к подъезду и вдруг увидел у своих ног прижавшегося к входной двери черно-белого котенка. Когда я к нему наклонился, он слегка напрягся, как будто в опаске, однако не убежал, а только коротко мяукнул. Я тихонько погладил зверька по спине и улыбнулся, вспомнив свое детство. Дело в том, что, когда я был ребенком и жил с родителями, у нас в доме всегда обитали коты и кошки. Всех их я воспринимал почти как членов семьи. Просто не представлял себе: как это можно жить и быть счастливым без кошки?.. А вот пришлось привыкать после заключения брака с Маргаритой. У нее была сильнейшая аллергия на кошачью шерсть, так что не могло быть и речи о том, чтобы завести Мурку или Барсика, даже самых гладкошерстных. И если бы вот этот черно-белый малыш повстречался мне неделю назад, то я бы просто вздохнул и прошел мимо в надежде на то, что рано или поздно найдется для него хороший хозяин. Но сейчас Маргарита была мертва, и ничто не мешало мне поучаствовать в судьбе зверька, непонятно почему оказавшегося на улице… Через минуту я вошел в свою пустую квартиру, держа котенка на руках.

Глава 3, написанная участковым

Дверь долго не открывали. Когда я уже решил, что в квартире никого нет, замок щелкнул, и на пороге появился массивный мужчина средних лет, с приятным интеллигентным лицом, которому придавали слегка забавный вид совершенно мокрые волосы. В домашнем халате, накинутом на голое тело. Из ванной выскочил, видимо. Сначала он вообще не понял, о чем я ему толкую, и смотрел на меня как на психа. Потом на его лице мелькнул испуг, и с криком «Рита, Рита!..» он метнулся в комнату, которая выходила на лоджию. Свет в комнате не горел, мужчина нервно хлопнул по выключателю. Я следовал за ним по пятам. Оказавшись на лоджии, я первым делом взглянул вниз. Мужчина сделал то же самое, и испуг на его лице моментально сменился глубоким ужасом. Он весь побелел, издал свистящий звук, конвульсивно взмахнул руками и повалился на пол.
Я затащил беднягу в комнату, после чего позвонил в «скорую помощь» и в дежурную часть местного отдела полиции. Обмахивая мужчину взятой с журнального столика «Теленеделей», напряженно раздумывал: дальше-то что делать?.. То есть должностную инструкцию участкового уполномоченного полиции я знал назубок, а она четко и ясно регламентирует мои действия в такой ситуации: обеспечить сохранность следов вероятного преступления до прибытия оперативно-следственной группы. Вот и все. Никакой самодеятельности, никаких лишних телодвижений. Но здесь была одна сложность. Где оно, место преступления? Лоджия, с которой предположительно упала женщина? Или газон, на который она приземлилась? Ответа на этот вопрос я так для себя и не нашел, поэтому решил остаться в квартире, рядом с находящимся без сознания мужчиной. А то оставлю я его без присмотра, а он возьмет да помрет, и вот тогда мне точно пистон в одно место вставят.
Медики прибыли на три минуты раньше моих коллег. Перепоручив им новоиспеченного вдовца и категорически запретив выходить на лоджию, я спустился вниз и опять подошел к телу. Тут же подлетели две машины. Из одной выскочили оперативники Славик и Виталик, друзья не разлей вода. Из другой вылез розовощекий парень примерно моих лет, но не по возрасту полный и неуклюжий. Фамилия его вполне соответствовала внешнему виду. Следователь Толстов, с которым я познакомился в новогодние праздники, когда на моем участке случилась пьяная драка, закончившаяся двумя смертями. И с ним — двое незнакомых мужиков с чемоданчиками. Эксперты, куда же без них.
— Давайте так сделаем, капитан, — деловито сказал Толстов, когда я предложил свою помощь. — Чтобы вам зря время не тратить, прямо сейчас ответьте на мои вопросы и можете быть свободны. Что вы знаете про эту семью?
— Ничего.
— Из этого следует, что семья благополучная, так?
— Да. Никаких сигналов не поступало. Ни пьянства, ни семейного насилия, ни танцев до утра под бешеную музыку. Так в моем доме вообще все жильцы приличные, гопоты нет.
— В вашем доме? Вы что, тоже здесь живете?
— Да. В соседнем подъезде. Вот, домой шел после обхода, а тут…
— Ладно, сейчас уже поздновато будет, а вот завтра пройдитесь по соседям. Может, кто-нибудь окажется в курсе их взаимоотношений. Знаете, как иногда бывает: с виду вроде приличные люди, непьющие, образованные, а собачатся каждый день…
— Дело ваше, Вячеслав Михайлович, но ее мужа подозревать не стоит. Вы сейчас сами увидите, в каком он состоянии. Как увидел жену на земле,так и отключился.
— Посмотрим, проверим… Дети у них сеть?
— Нет, скорее всего. Я не заметил в квартире ни одной детской вещи.
— Хорошо, если так, — кивнул Толстов. — Сколько лет работаю, а на детские слезы так и не научился спокойно смотреть.
Славик тем временем переставил машину таким образом, чтобы свет фар падал как раз на лежащее тело. На улице уже совсем стемнело, а эксперту для работы требуется хорошее освещение.
— Жалко женщину, эхх, — коротко вздохнул следователь. — Хоть сама спрыгнула, хоть муж помог, все равно жаль. Красивая была.
Я всмотрелся. Лицо погибшей при падении не пострадало, и его действительно можно было назвать красивым. Женщина была уже не первой молодости, но очень ухоженная. Над волосами, ногтями и кожей она явно регулярно трудилась.
Через пару минут я уже входил в свою квартиру. Открыл дверь, и в нос мне ударил обалденный запах баранины в чесночном соусе. Что ж, очень кстати. Обед мой давно успел перевариться, а от черешни, которой меня накормила Ксюха, никакого насыщения не чувствовалось.
Светлана встретила меня в прихожей, одетая в свое привычное домашнее кимоно, стоившее примерно половину моей полицейской зарплаты. Дежурно чмокнула, не прерывая телефонного разговора с одной из своих многочисленных подруг. Это ее обычное занятие, по трубке базарить, она буквально не расстается с мобилой. Хотя надо отдать должное, телефонные разговоры она прекрасно умеет совмещать с другими занятиями, будь то приготовление обеда, глажка белья или даже просмотр телефильма. Помню, был случай вскоре после нашей свадьбы, когда во время ее очередной телефонной беседы мы даже ухитрились осуществить полноценное половое соитие, не пропустив ни одной из стадий, начиная с предварительных ласк и заканчивая тем сладострастным ощущением, ради которого люди и занимаются сексом.
Умывшись и переодевшись, я сел за накрытый стол. Светлана как раз в этот момент закончила переговоры с подругой и, не теряя ни секунды, атаковала меня вопросами.
— Что там случилось? Почему полиция приехала?
— Несчастный случай, Светуль. А может, и самоубийство.
— Да ты что?.. Вот это да… И кто погиб?
— Женщина лет тридцати трех. Из соседнего подъезда.
— Ой… А квартира какая?
— Сто двадцать третья.
— Ой, Андрюша, а ее случайно не Маргаритой зовут?
— Да, так и зовут, — с удивлением сказал я, не донеся вилку с насаженным куском мяса до рта. — А ты откуда знаешь?
— Ну а как не знать, это же Маргарита!.. Маргарита Симонович, заместитель генерального директора турфирмы, через которую мы в прошлом году на Сейшелы летали! Забыл, что ли?
Нет, само по себе путешествие на Сейшельские острова я не забыл и забыть не мог, это было бы несправедливо по отношению к прекрасному отелю с первоклассным сервисом, чистейшему пляжу и великолепному Индийскому океану. После женитьбы на Светлане, дочери преуспевающего бизнесмена, отдых на заграничных курортах перестал быть для меня недосягаемым, я успел побывать и на Средиземном море, и на Эгейском, и в Альпах, и на Канарах, так что сравнивать было с чем. Сейшелы показались мне раем земным. После двухнедельного расслабления в отеле, мраморные ступени которого выходили прямо на мелкопесочный пляж, я чувствовал себя помолодевшим на десять лет. Единственное, о чем я там мог мечтать, это чтобы на месте надоевшей Светки оказалась моя тогдашняя любовница, длинноногая смуглянка, работавшая танцовщицей в ночном клубе и время от времени снимавшаяся в фотосессиях для мужских журналов…
— Аа, — протянул я. — Ну так не я же тур заказывал, а ты. Откуда мне ее знать?.. Значит, ты с ней познакомилась?
— Да, конечно. Она тогда просматривала мой паспорт и сама обратила внимание, что мы с ней живем в одном доме. Разговорились. Такая женщина интересная, ты бы знал!..
— Хочешь сказать, заместитель гендиректора сама оформляла тур, принимала документы? Сомнительно как-то.
— Да, я ее об этом тоже спросила, и она сказала, что всякими Турциями да Египтами занимаются рядовые менеджеры, а вот элитные направления обслуживает она сама. Типа хочет быть лицом фирмы.
— И часто вы с ней общались?
— Не очень часто, но иногда созванивались. Времени не хватает со всеми-то поговорить…
Да, это точно. На всех подруг, друзей, знакомых и родственников времени не хватает. Моя жена имеет обыкновение обрастать дружескими связями, как катящийся с альпийской вершины снежный ком. «Интересным человеком» кажется Светке каждый второй встречный. Естественно, это касается только людей, принадлежащих к ее социальному слою. Почти все ее телефонные собеседницы — это жены, любовницы и дочери богатых предпринимателей, банкиров и политических деятелей регионального уровня.
— А что с ней случилось-то? — выпалила Света. — Что за несчастный случай?
— Падение с высоты. Они на двенадцатом живут…
— Вот это да… Жалко-то как. А муж ее что говорит?
— Ничего он пока не говорит. Не в себе. Я врачей к нему вызвал, думаю, в больницу увезут. Не знаю точно, куда в таких случаях помещают, то ли в психушку, то ли в неврологию… А ты что, и с ним знакома?
— Нет, — помотала головой супруга. — Маргарита о нем мало рассказывала. Он в институте преподает. То ли кандидат наук, то ли доктор. Евгением зовут.
В ее голосе мелькнули едва уловимые нотки легкого пренебрежения. Неудивительно: вузовский преподаватель, хотя бы и с докторской степенью, в глазах моей жены значил весьма немного. Вот если бы муж погибшей Маргариты был коммерческим директором крупной корпорации или депутатом областного Законодательного собрания, тогда другое дело.
— Ни о каком самоубийстве пусть твои друзья даже не думают, — уверенно заявила Светка. — Простая неосторожность.
— А что, не могла Маргарита покончить с собой?
— Да ты что, Андрюша, не сходи с ума! И речи быть не может.
— Почему?
— Ну ты глупый, что ли? — начала раздражаться Светка. — Чего ей жизни себя лишать? У нее все было, и внешность, и деньги, и работа нормальная… Из-за чего ей с балкона бросаться, из-за несчастной любви, что ли? Не девчонка сопливая. Кстати, ей не тридцать три, а тридцать пять было.
Это не я глупый, а она сама. Деньги, работа, подумаешь… С таким количеством «интересных людей» общается, так неужели никогда не слышала про долларовых миллионеров, которые совершали прыг-даун с крыши собственного небоскреба? Так ведь это мужики, прошедшие огонь и воду безжалостного бизнеса. А женщине найти повод для самоистребления еще проще. Особенно если она бездетная.
— У них ведь нет детей? — уточнил я.
— Нет.
— А любовник у Маргариты был?
— Любовник? — переспросила Светка. — Нет. Она ни разу не упоминала. Мы вообще о мужиках не говорили, все больше достоинства и недостатки разных курортов обсуждали, она же весь мир объездила…
Мне показалось, что на вопрос о любовнике Светлана ответила неуверенно. Свою жену я знаю довольно неплохо и могу отличить, когда она уверена в своих словах, а когда сомневается. Да мне и самому не верится, что две сравнительно молодые тетки, которые долгое время общаются друг с дружкой, могут совсем уж не касаться «мужской» темы.
— Слушай, Андрюша, и что теперь будет? — спросила Светка, когда я уже допивал чай. — Надеюсь, у твоих коллег хватит ума сообразить, что это был несчастный случай?
Я неопределенно пожал плечами и вышел на лоджию. Задумчиво посмотрел вниз. Как ни странно, только сейчас мне пришла в голову мысль, что квартира у меня точно такая же, как у несчастной Маргариты Симонович. Только этаж не двенадцатый, а седьмой.
— Или, может, они будут подозревать, что ее сбросил муж?
Я повернул голову. Светлана стояла за моей спиной, совсем рядом, и вопросительно смотрела на меня. Она вообще любит поговорить о моей работе, и обычно я ей в таком удовольствии не отказываю. Иногда даже приукрашиваю. Потому что если не приукрашивать, то слишком уже серым и неинтересным получится описание трудовых будней самого обыкновенного участкового уполномоченного полиции.
— Не знаю, Светуль. Но вряд ли. Понимаешь, он ведь по-настоящему потерял сознание. Я его пытался привести в чувство, но не смог. Потом врачи приехали, тоже его осмотрели. Я просто не верю, что такое можно симулировать… А с другой стороны, в несчастный случай мне тоже не верится.
— Это почему? — возмутилась жена.
— Потому что у нас точь-в-точь такая же лоджия, как у них. Ну вот, прикинь, как бы это могло случиться? Вот ты, лично ты, разве могла бы «случайно» выпасть отсюда?
Светка не нашла, что сказать. Лоджии в нашем доме вполне безопасные. Застекленные, с раздвижными рамами. Высота ограждения — стандартная, примерно сто сантиметров. Чтобы с нашей лоджии выпасть по неосторожности, нужно предварительно открыть две створки, а потом очень сильно перегнуться через край. Если верхняя часть тела перевесит нижнюю, то вот тогда можно и кувыркнуться. Но лишь в том случае, если сам этого захочешь.
— Все равно, — мотнула головой жена, с минуту подумав. — Должен быть какой-то способ. Раз она упала, значит, должен быть. Потому что самоубийство — еще более абсурдно.
— А если все же Евгений, муж… — пробормотал я, наблюдая, как из соседнего подъезда выносят носилки, прикрытые белой простыней. — Всякое же бывает.
— Да зачем ему, сам подумай, Андрюша. Маргарита мне о нем почти ничего не рассказывала, но его профессия говорит сама за себя. Ну сколько денег преподаватель поднимает, сам подумай! Двадцать пять тысяч в месяц или около того. Ну, пусть тридцать, если с утра до вечера пашет. Разве это деньги? Только чтобы с голода не подохнуть… А ты хоть помнишь, сколько стоит такая хата, как наша? Так вот они, между прочим, такую квартиру купили в позапрошлом году, причем без всяких кредитов. А еще у них новенький «Шевроле» имеется, на который этому Евгению за год не накопить, даже если на хлебе и воде сидеть…
Аргумент показался мне весомым. Действительно, если дела обстоят так, как утверждает Света, то с финансовой точки зрения Евгений был последним человеком, заинтересованным в гибели своей супруги. Я поразился, насколько наши семьи схожи по составу. Мужья-бюджетники и богатые жены. Разница только в том, что Маргарита Симонович — успешная бизнес-леди, а моя дорогая Светлана — просто дочка «золотого» папы, неприспособленная к жизни лентяйка, не умеющая и не желающая зарабатывать деньги.
— Почти наверняка будет «отказник», — уверенно сказал я, как бы подводя черту под нашей дискуссией. — Никакому следователю лишнее уголовное дело не нужно. Да и операм тоже. Скорее всего, ограничатся доследственной проверкой и откажут в возбуждении.
— А ты сам будешь как-то участвовать в проверке?
— Мое дело маленькое. С жильцами побеседовать, сведения о погибшей собрать. В принципе, я уже делаю это. С твоей помощью, — я широко улыбнулся. — Ты же была знакома с Маргаритой, значит, являешься живым источником информации.
— Ты держи меня в курсе, если вдруг что узнаешь! Интересно же…
Ответив на все вопросы жены, я посчитал себя свободным и пошел принимать душ. Тело ныло от двойной усталости. От двойной — это потому что интимная встреча с Ксюхой по физическим нагрузкам приравнивалась к шахтерскому рабочему дню, а после нее еще ведь и трех часов не прошло. Я хотел поскорее залезть под одеяло и уснуть. Но сразу уснуть не получилось. В тот вечер мне пришлось удовлетворять не только любопытство супруги, но и ее женскую природу. В этом деле я ей старался отказывать как можно реже. Во-первых, я хорошо знал, на какие несуразные поступки способна неудовлетворенная женщина. А во-вторых, у меня имелась устная договоренность с ее папашей, согласно которой я был обязан обеспечивать Светлане хорошее настроение и бодрое самочувствие. Вот и приходилось исполнять супружеский долг, хотя иногда, после встреч с любовницами, исполнение оказывалось неубедительно коротким…

***

Следующий день выдался относительно спокойный. Я сидел в кабинете и занимался рутинной бумажной работой. На обед сходил домой, как обычно. Светки дома не было, она еще с утра уехала в гости, в небольшой коттеджный поселок на окраине Города, где жила ее бывшая одноклассница. Потом до пяти вечера просто валяли дурака, трепались и пили чай вместе с моим соседом по кабинету, любителем сетевых игр и дорогих смартфонов, на которые уходила чуть ли не вся его зарплата.
В шестом часу я отправился выполнять получение следователя Толстова. Побродил по этажам своего дома, пообщался с жильцами. Обычно в многоквартирных домах никто ничего о соседях не знает, особенно если дом сравнительно новый. Вот и о семье Симонович мне никто рассказать не смог. Ответы на мои вопросы были в основном отрицательные. Шум, крики, звон посуды из сто двадцать третьей квартиры слышали? Нет. Подозрительные личности в квартиру захаживали? Нет. Сами у них в гостях были? Опять нет… В такие моменты я завидовал своим коллегам, работающим в сельской местности. Особенно в глухих деревнях, удаленных от очагов цивилизации. Там все про всех знают, каждый наблюдает за соседом и подмечает интересные факты. В большом же городе вы можете десять лет прожить, а с соседом сверху познакомиться лишь тогда, когда он вас случайно затопит.
Один лишь человек сообщил мне нечто заслуживающее внимания. Женщина из сто десятой квартиры, тридцатилетняя, рано располневшая блондинка с прыщеватым лицом. С Маргаритой Симонович она тоже не была знакома, но взглянула на ее фотографию и сразу вспомнила о мелком эпизоде, приключившемся неделю назад.
— Я тогда у подъезда стояла вместе с сыном, — рассказывала она. — В поликлинику его повела, с больничного выписываться. А Ванюшка у меня жутко не любит врачей и вообще все, что с медициной связано. Каждый поход в поликлинику прям как пытка для него. Ну и для меня тоже, получается. Вот, значит, только мы из подъезда вышли, как он раскапризничался, ногами затопал, стал кричать, что никуда не пойдет. Пришлось его успокаивать и уговаривать. А тут как раз эта женщина домой возвращалась, которая у вас на фотке… Она мимо меня прошла. И не одна.
— А с кем?
— А за ней девчонка молодая волочилась, лет двадцати с небольшим. Причем они не как подружки себя вели, а скорее наоборот, как будто ссорились. Девчонке что-то нужно было от этой вашей женщины, она ее чуть ли не за рукав хватала. А та как будто стремилась побыстрее от нее избавиться. Шла быстрым шагом, на девчонку даже не глядела.
— Они молча в подъезд зашли или разговаривали? — спросил я.
— А они не зашли в подъезд. Женщина перед той, молоденькой, дверь захлопнула, перед самым носом. Девчонка ножкой топнула, прям как мой Ванюшка, и прочь побежала…
— Ну так все же, слышали вы какие-нибудь слова или нет?
— Сейчас, — блондинка комично наморщила лоб, напрягла память. — Я всего пару фраз слышала, когда они уже к самому подъезду подошли. Молодая пару раз произнесла что-то вроде «давай по-хорошему договоримся». Да, вот так. А ваша дама с фотографии ей ответила примерно так: «Он не предмет мебели, чтобы его делить. Сейчас он со мной, а я с ним…» Может, не дословно, но смысл такой был. И потом она дверь закрыла.
— Больше ничего не вспомните?
— Нет, пожалуй.
— А девушку смогли бы узнать, если бы увидели?
— Нет, наверное. Помню, что смуглая брюнетка, волосы длинные, прямые. И темные очки чуть не в половину лица…
Я дежурно поблагодарил женщину за помощь, сделал краткую пометку в блокноте и пошел домой, рассеянно размышляя над услышанным. Если эта пышечка не обозналась, то выходит, что у Евгения Симоновича была молодая любовница. Достаточно наглая для того, чтобы явиться к его жене и заявить на бедного мужика свои права. Или, возможно, не любовница даже, а просто молодая девчонка, которая в него влюбилась до беспамятства. Он же вузовский преподаватель, ежедневно со студентами общается, а на гуманитарных факультетах, как известно, всегда преобладал женский пол. Вот какая-то студенточка на него глаз и положила, невзирая на разницу в возрасте… Но вот вопрос: может ли эта история иметь отношение к смерти Маргариты? Заслуживает ли она того, чтобы в ней копаться?.. Чуть погодя я решил, что на всякий случай все же расскажу оперативникам об этом эпизоде недельной давности. Но разбираться в нем все равно придется лишь после того, как супруг погибшей женщины придет в нормальное состояние и сможет отвечать на вопросы. Вот тогда и можно будет разузнать, была ли у него внебрачная связь с молоденькой брюнеткой и могла ли эта связь послужить прямой или косвенной причиной смерти его супруги.

***

Нельзя сказать, что история с погибшей Маргаритой Симонович произвела на меня такое уж сильное впечатление, чтобы я ни о чем другом не мог думать. Для меня это был просто служебный эпизод, один из многих. Конечно, насильственные смерти на моей территории случаются не каждый день, и меня это каждый раз расстраивает. И как человека, и как сотрудника полиции. В данной же ситуации я испытывал еще и чисто мужское сожаление по поводу преждевременной смерти красивой женщины, находившейся в расцвете сил. И мужу ее я сочувствовал вполне искренне. Я был почти полностью уверен, что он не может быть причастен к смерти жены. И вообще как-то не верилось мне в преступный умысел. Суицид или несчастный случай — вот какие варианты я считал возможными. И даже услышанная вчера история о встрече Маргариты с неизвестной девушкой не поколебала мою уверенность.
В воскресенье, сразу после завтрака, мы со Светланой вместе вышли из дома, но сели каждый в свою машину и направились в разные места. Она собиралась сначала посетить салон красоты, выполнить там какую-то омолаживающую процедуру, а потом встретиться с двумя подругами и поехать исследовать торговую галерею, открывшуюся на прошлой неделе в центре Города. А я поехал заниматься своим хобби, которое никогда не стало бы для меня доступным, не будь я зятем финансового гения. У меня бы это увлечение просто не смогло появиться. Откуда бы я узнал, как это прекрасно и весело, скакать во весь опор на породистой лошади, подчинять ее своей воле, перелетать через кусты и канавы?
В конно-спортивный клуб «Буцефал» меня впервые пригласил тесть, Михаил Иванович Ляпин. Увидев, как робко и неуверенно он обходится с лошадьми, я сразу понял, что ему это все «не в кайф». Как оказалось, не ошибся. Тесть был со мной довольно откровенен и по секрету сообщил, что решил заняться верховой ездой по двум причинам. Во-первых, «Буцефал» представлял собой элитное и очень дорогое заведение, его клиентами были весьма серьезные и состоятельные люди, хорошие отношения с которыми Михаил Иванович считал полезными для своего бизнеса. Давно известно, что доверие и дружба чаще всего возникают и укрепляются за каким-нибудь совместным приятным занятием. А во-вторых, мой «золотой» тесть, уже довольно пожилой мужчина, был женат вторым браком на тридцатилетней красавице, бывшей солистке музыкальной группы «Поющие в терновнике», и испытывал некоторые трудности интимного свойства. Возраст, он никого не щадит, ни офисную мелюзгу, ни олигархов… Вот врач и посоветовал Михаилу Ивановичу попробовать древний способ, которым мужики в стародавние времена лечились от половой слабости. Ну, будто бы верховая езда стимулирует определенные мышцы, да так эффективно, что жеребячья сила широким валом вливается в наездника, и он вновь обретает способность творить чудеса на любовном ложе. Не знаю, правда это или нет, но тесть верил.
Мне самому никакие мышцы тренировать не требовалось, и все же я считал потерянными те выходные, когда не удавалось пару часов полетать на гнедой Зебре или вороном Графе. Садясь в седло, я чувствовал, как сливаюсь в один организм с лошадью, и при этом испытывал ни с чем не сравнимый восторг. Примерно такое же ощущение возникало в раннем детстве в новогодние праздники, когда я нетерпеливо разворачивал шуршащую оберточную бумагу и находил там именно тот подарок, о котором мечтал весь год… Я плотно подсел на лошадей, я просто влюбился в них. И они меня тоже любили. Вроде бы никогда раньше не имел опыта верховой езды, да и лошадей видел только на картинке, а стоило только начать заниматься, и сразу же стал делать успехи. Все получалось само собой, легко и непринужденно. Инструктор, человек эмоциональный, только ахал, глядя, как умело я обращаюсь с животными и как уверенно сижу в седле. Наверное, генетика давала о себе знать, я ведь по материнской линии происхожу от донских казаков, а для них ездить верхом было столь же привычно, как и ходить пешком…
В отличие от Михаила Ивановича, я почти не общался с другими посетителями «Буцефала». Жалко было тратить драгоценные часы, отведенные для общения с лошадками, на эти самодовольные физиономии, на каждой из которых явственно читалось выражение собственной богоизбранности. Элита, блин… Если вот эти мутные типы, волею случая дорвавшиеся до кормушки, считаются «элитой» и принимают судьбоносные решения, то понятно, почему наша несчастная Россия который год буксует. Еще можно с толикой уважения относиться к таким людям, как мой тесть, который сам себя сделал, сам построил свой бизнес и сумел преодолеть все трудности, подстерегающие любого российского гражданина, вознамерившегося заняться частным предпринимательством. Но какого уважения заслуживает малограмотный и беспринципный бездельник, вовремя уловивший дух времени и удачно вступивший в правящую партию?..
Если мои взгляды на ком-то из посетителей клуба и задерживались, так это на двух-трех девушках, пробовавших себя в роли наездниц. Но ничего, кроме взглядов, я себе не позволял, даже знакомиться не пытался. Наверняка они были любовницами каких-нибудь финансовых воротил или членов областного правительства. Связываться с такими персонажами у меня желания не было. К тому же о моем романе с клиенткой «Буцефала» наверняка стало бы известно Ляпину, он ведь приезжал туда раз в две недели. Я знал, как он относится к Светлане, и очень сильно не хотел, чтобы он узнал о моей неверности. Помню, состоялся у нас с ним один разговор в тот самый день, когда он узнал о моем намерении жениться на его дочери… Тягостный разговор. Я тогда узнал от Михаила Ивановича кое-что о прошлом моей невесты, о чем она сама не рассказывала. Оказывается, она уже один раз выходила замуж, в двадцать лет. Влюбилась без памяти в какого-то пацана по имени Ярослав, работавшего в фирме ее отца. Парень был очень хорош собой, умел красиво ухаживать, стильно одеваться и вычурно говорить. Отцу Светы парень тоже нравился, так что никаких возражений против их брака не последовало. Состоялась шикарная свадьба и романтическое путешествие в солнечную Италию. Михаил Иванович тогда еще не был олигархом, но деньги у него уже водились, и немалые. По собственной инициативе он купил молодым неплохую квартиру, а лично Ярославу подарил автомобиль и повысил его в должности. Светка тогда еще числилась студенткой третьего курса и делала вид, что учится в Академии Высоких Технологий, на одной из самых престижных специальностей. И вот как-то раз, возвратившись домой то ли с занятий, то ли со студенческой вечеринки, застала она своего молодого супруга в постели с миниатюрной брюнеткой, с которой Ярослав, как выяснилось, не расставался со школьных лет. Ушлый парень просто воспользовался ситуацией: очаровал дочку своего босса, которую природа обделила красотой и обаянием, да и женился на ней, получив доступ к большим деньгам. Брюнетка, настоящая его любовь, прекрасно знала о действиях Ярослава и полностью их поддерживала. Уж не знаю, зачем они так рисковали, встречаясь на супружеской квартире. Могу предположить, что парень хотел похвастаться плодами своего гениального плана. И еще для меня так и осталось загадкой, каковы же были его дальнейшие намерения. Не вечно же он собирался жить со Светланой и украдкой встречаться со своей возлюбленной… Когда Михаил Иванович поведал мне эту историю, я вполне серьезно подумал, что дочери его, возможно, угрожала смертельная опасность. Ярослав ведь мог ей помочь побыстрее расстаться с жизнью, чтобы заполучить свободу вкупе с деньгами. Но озвучивать свое предположение тестю я не стал.
Если бы Светлана устроила мужу скандал, вцепилась сопернице в волосы или еще каким-то бурным способом проявила бы свое недовольство, это было бы полбеды. Но она повела себя иначе. Как только сконфуженные любовники покинули квартиру, девушка достала из шкафа коробку с лекарствами и съела около тридцати разнокалиберных таблеток, запивая их десертным вином. Она ведь не имела богатого любовного опыта, и никогда ей не приходилось сталкиваться с мужской неверностью. Ярослав был ее первым мужчиной, она ему безгранично доверяла, а тут такое... Вот и не выдержала. Повезло еще, что принятая доза оказалась не смертельной. Неделя — в коме, месяц — на реабилитации. Из организма отраву вывели быстро, а вот психическая травма осталась на много лет. От молодых мужиков Светка шарахалась, как от прокаженных. На нее, впрочем, внимание обращали немногие, потому что от модельных стандартов моя будущая жена была столь же далека, как российский школьный учитель от списка «Форбс». Михаил Иванович, с тревогой думавший о будущем единственной дочери, пытался знакомить ее с проверенными и надежными молодыми людьми, но попытки эти не имели успеха. От общения с лицами мужского пола Светка всячески старалась уклониться, а если это не удавалось, то начинала вести себя таким диким образом, что ни о каком налаживании отношений не могло быть и речи. Десять визитов к психотерапевту тоже пользы не принесли. Специалист только руками разводил и говорил Ляпину, что для его дочери слово «мужчина» отныне прочно ассоциируется с болью. С той самой болью, которую она ощутила, когда застукала своего любимого супруга за любовными ласками с другой девушкой. И врач не мог уверенно сказать, есть ли у женщины шанс вернуться в нормальное состояние и какими средствами можно залечить ее травму.
Что же касается Ярослава, то он, понятно, немедленно вылетел и из фирмы, и из квартиры. Машину тоже пришлось вернуть. По словам тестя, парень исчез из Города вместе со своей брюнеткой. Когда Михаил Иванович мне рассказывал эту невеселую историю, у него голос дрожал от ненависти, и я даже подумал, что он намеренно смягчает ситуацию. Возможно, дальнейшая судьба Ярослава была более плачевной, и его потери не ограничились только хатой и работой…
Неизвестно, как бы сложилась жизнь Светланы, если бы не счастливая встреча со мной. Это была огромная удача для нас обоих. Мы оба получили то, в чем отчаянно нуждались последние годы. У нее появился красивый, умный, воспитанный мужик, который, как ей казалось, сумел по достоинству оценить ее скрытые достоинства и проникся к ней неземной любовью. А я наконец получил возможность жить, не считая копейки, и не думать, как дотянуть до очередной зарплаты. Вполне выгодная сделка, как мне казалось.
Не знаю, верил ли в искренность моих чувств Михаил Иванович. Человек, выстроивший такой успешный бизнес, полным дураком быть не может. Наверное, он все же догадывался, что, будь Светлана дочерью автомеханика или контролера ОТК, я бы даже под влиянием смертельной дозы алкоголя не предложил бы ей вступить в брак. Он и сам недавно женился на молоденькой певичке и никаких иллюзий на ее счет не имел, прекрасно осознавая, что их брак есть не что иное, как взаимовыгодная сделка. Но он также понимал, что именно благодаря мне, Шаманову Андрею Сергеевичу, его дочь сможет обрести женское счастье. Сможет выкарабкаться из той кризисной ямы, куда ее затолкал предыдущий супруг… Он мне вполне ясно дал понять, что счастье дочери для него на первом месте и чтоб я даже думать не смел ни о каких внебрачных увлечениях.
Конечно, я тогда согласился и несколько месяцев держался. Но потом не выдержал, сорвался. Слишком уж привык к женскому вниманию. И к разнообразию тоже. Связался сначала с молоденькой девчонкой из Института МВД, проходившей стажировку в нашем отделе. Потом с бывшей одноклассницей, так и не устроившей личную жизнь. С танцовщицей из клуба, о которой я уже упоминал. С еще одной коллегой, из отдела кадров… С еще одной танцовщицей, из другого клуба… Ну и, наконец, с Ксенией.
Слово, данное тестю, я держал, но на свой манер. Я прилагал все усилия к тому, чтобы до жены не дошла информация о моих эротических похождениях. Чтоб она даже не заподозрила ничего подобного. С прекрасным полом встречался только в дневное или вечернее время, преимущественно в рабочее. Ночевал всегда дома. Ездил вместе со Светой на курорты. Вовремя удалял все лишние звонки и эсэмэски из телефона. А самое главное, я всем своим любовницам намекал на то, что из семьи уйти не могу, потому что жена без меня сразу же загнется. Дескать, извини, дорогая, но никакого более серьезного статуса, чем просто «девушка для встреч», предложить не могу. Даже те мои подруги, которые были откровенно глупы, правильно меня понимали. И Ксения тоже понимала… до поры до времени.

Глава 4, написанная доцентом

Только коснувшись головой ортопедической подушки, я сразу же провалился в глубокий сон. Сказалась эмоциональная и физическая усталость. Пару раз за ночь просыпался и в полумраке видел своего нового питомца, клубочком свернувшегося в широком кресле. Наверное, у него тоже накануне был тяжелый день, раз даже не стал исследовать квартиру, как делают в темное время суток все коты и кошки, попадающие в новое место. Умял вчера вечером чашку сметаны и блюдце зернистого творога, купленных еще Маргаритой в предпоследний день жизни. Потянулся довольно, поточил немного когти о ковер, вскарабкался на кресло в спальне и вырубился.
Проснулся я около десяти часов утра с двумя мыслями. Первая: Маргарита! Вторая: Вера! От первой мысли в глазах потемнело, от второй темнота рассеялась. Но тут же подступила тревога: увидимся мы с ней или нет? Ведь она могла забыть обо мне через пять минут после вчерашнего расставания. Номер свой не оставила, точный адрес мне неизвестен. Так что без ее инициативы наша вторая встреча не состоится. И тогда опять наступит мрак…
Я уже позавтракал и покормил котенка, когда в дверь позвонили. В голове у меня мелькнуло: Вера приехала! Я бросился открывать, на ходу сбрасывая халат и надевая рубашку с короткими рукавами. Но на пороге стояла не Вера, а тот самый человек, который на вечные времена будет у меня ассоциироваться с бедой и смертью.
— Добрый день, Евгений Вениаминович, — сказал участковый, внимательно глядя на меня. — Простите за беспокойство, но мне просто необходимо с вами поговорить. Мне вчера сообщили, что вас выписали, вот я и зашел.
— Здравствуйте, — медленно произнес я, стараясь скрыть разочарование. — Проходите в комнату.
Нежданный визитер аккуратно снял ботинки, и я невольно обратил внимание на их фасон и качество. Обувь явно не с вещевого склада МВД. Я краем уха слышал, что несколько лет назад сотрудникам правоохранительных органов подняли зарплату, но не предполагал, что повышение было настолько значительным.
— Вы ведь меня не знаете, — произнес гость, доставая из черной папки чистые листы бумаги. — Шаманов. Андрей Сергеевич. Ваш участковый.
— Очень рад знакомству, — кивнул я.
— Как вы себя чувствуете?
— Хорошо.
— Объяснения дать сможете?
— Смогу.
— У меня к вам всего несколько вопросов. От них, возможно, зависит, будет ли возбуждено уголовное дело по факту смерти вашей жены… Скажите, пожалуйста, в тот вечер, семнадцатого мая, кто из вас пришел домой раньше, вы или Маргарита Николаевна?
— Я. Часа в три.
— А она?
— Примерно в восемь.
— Она вела себя как обычно?
— Вполне. Ничего странного я не заметил.
— Она не выглядела подавленной или расстроенной?
— Нет.
— А если говорить не об одном дне, а последних двух-трех месяцах, то не казалось ли вам, что ее состояние изменилось? Ну, например, раньше она была веселой и беззаботной, а потом стала мрачной и молчаливой…
— Нет, — я уверенно покачал головой. — Какой она всегда была, такой и оставалась до самой смерти. Ну да, случались дни, когда она возвращалась домой в приподнятом настроении, а иногда — в недовольном. Она могла быть уставшей, могла быть сердитой... Но так у любого человека бывает.
— Евгений Вениаминович, в тот вечер я видел на вашей лоджии начатую бутылку вина и один бокал. Ваша жена пила одна?
— Да.
— Это случалось систематически?
— Да, — с неохотой признал я.
— И много выпивала?
— Нет. Два бокала за вечер максимум. Сухое красное вино, итальянское или французское. Если вас интересует, не была ли она алкоголичкой, то — нет. Все бы такими алкоголиками были, как она. Некоторые врачи даже рекомендуют ежедневно выпивать немного хорошего красного вина.
— Да, слышал. А вы сами ей компанию не составляли?
— Нет. Во-первых, я не понимаю вкуса сухого вина. Предпочитаю полусладкое. Во-вторых, просто не люблю спиртное, тем более каждый день. Ну и, в-третьих, я видел, что Маргарите приятнее посидеть одной…
— Почему так? У вас были плохие отношения?
— У нас были прекрасные отношения, — раздраженно сказал я. — Но у каждого человека должно быть личное пространство. Если Маргарита хотела побыть в одиночестве, почему я должен был навязывать ей свое общество?
— А как вы совместно проводили время? Ходили куда-нибудь?
— Мне не нравятся ваши вопросы, Андрей Сергеевич, — заявил я. — Какая разница, где мы с ней бывали и чем занимались?
— Обычные вопросы, — пожал плечами Шаманов. — И задаю я их вам вовсе не из личного любопытства, а в рамках доследственной проверки по факту гибели вашей жены. Это обычная практика, так всегда делается. При невыясненных обстоятельствах погиб человек. Его смерть может оказаться результатом самоубийства, несчастного случая или убийства. Так вот, чтобы на одном из этих вариантов остановиться, нужно собрать сведения о характере и психотипе погибшего, о его отношениях с родственниками, о его радостях и трудностях. Особенно о последних днях его жизни. И важнейшим источником информации являются, само собой, те люди, с которыми этот человек жил под одной крышей… Сейчас с вами разговариваю я, но в ближайшее время, возможно, вам придется говорить с оперативными сотрудниками. И поверьте, Евгений Вениаминович, не в ваших интересах уклоняться от ответов на вопросы. Только ненужные подозрения вызовете…
Несколько мгновений я смотрел на участкового, не понимая, к чему он клонит. Потом до меня дошло. Ну надо же, а ведь за последние дни мне ни разу не пришла в голову мысль, что из-за смерти Риты у меня могут возникнуть проблемы с правосудием.
— Неужели кто-то додумался меня заподозрить в том, что я сам выбросил родную жену с двенадцатого этажа? — с искренним негодованием спросил я. — Совсем с ума посходили вы, что ли?
— Никто не сошел с ума, — парировал Шаманов. — Но это версия, имеющая право на существование и нуждающаяся в проверке. И давайте, Евгений Вениаминович, обойдемся без обид. Вы ведь педагогический работник, кандидат наук, и склад ума у вас должен быть аналитический… Разве в науке не принято подвергать гипотезу проверке?
Я немного помолчал, размышляя над словами участкового. В самом деле, ну чего обижаться на мужика… Почему он и его коллеги должны безоговорочно верить в то, что я Риту не сталкивал? Для меня это — факт. Но не для них.
— Хорошо, Андрей Сергеевич, я вам отвечу, — уже спокойнее заговорил я. — Мы мало где бывали вместе. Последний раз, если не ошибаюсь, в драматическом театре… примерно полгода назад. В гости ходили очень редко. У нас как-то не сложилось общей компании, в которой мы оба чувствовали бы себя комфортно… Я общался со своими друзьями и знакомыми, Рита — со своими… Поймите, Андрей Сергеевич, все семьи разные. Да, есть семьи, в которых муж и жена всегда вместе, кроме рабочего времени. Живут совместными интересами, не позволяют друг другу никуда ходить порознь... При этом могут друг друга бешено ревновать и отчаянно ссориться. А у нас с Маргаритой другая модель семьи. Была… Каждый из нас имел то самое личное пространство, о котором я вам уже упомянул. И ничего в этом плохого нет. Мы с ней изначально были слишком разными людьми, чтобы жить в одной плоскости… Вам понятно, о чем я говорю?
— Да, вполне, — кивнул участковый. — Исходя из ваших слов можно сделать вывод, что между вами не было доверительных отношений. То есть вы вполне могли не знать о душевных переживаниях Маргариты Николаевны, о ее трудностях…
— Нет, не так, — с досадой ответил я. — Она была со мной откровенной. Если бы она попала в трудную ситуацию, обязательно бы рассказала мне.
— Боюсь, вы ошибаетесь, Евгений Вениаминович, — вздохнул Шаманов. — В последние два-три месяца супруга жаловалась вам на здоровье?
— На здоровье? Нет. Она здоровой женщиной была. Ну, голова иногда побаливала. Она принимала таблетку, и все проходило.
— Ну вот, видите. А вы говорите: была откровенной… Евгений Вениаминович, мне вчера звонил наш сотрудник, который занимается делом о гибели вашей жены. Он рассказал мне о результатах судмедэкспертизы. Когда люди погибают вот так, при невыясненных обстоятельствах, то всегда проводится вскрытие… Так вот: у Маргариты Николаевны была злокачественная опухоль. Рак желудка, если точнее.
— Рак? — вскричал я. — Это не ошибка?
— Не знаю, я не патологоанатом. Но судебный эксперт вынес такое заключение. И образовалась эта опухоль не за день до смерти, а минимум за восемь недель.
— Почему же она не говорила?.. — в диком отчаянии прошептал я. — Ну почему, Риточка?.. Послушайте! — вдруг вскинулся я. — Она ведь могла не знать! Ну сколько таких случаев бывает, когда человек долгое время мучается от болей, но даже не подозревает у себя онкологию…
— Опять же, не знаю. У меня медицинского образования нет. Но в ближайшее время этот вопрос прояснится. Мои коллеги наверняка проверят, не обращалась ли ваша жена в онкологический диспансер. Там все обращения фиксируются.
— Наверняка не знала, — убеждал я не столько участкового, сколько самого себя. — Ведь если бы ей поставили диагноз, то и лечение бы назначили. А у нас в домашней аптечке ни одного нового лекарства не появилось. Ну ведь не стала бы она их прятать, черт возьми!..
Обхватив голову руками, я сидел и покачивался из стороны в сторону. На меня опять наваливалась свинцовая тяжесть, как вчера, на могиле Маргариты. Видя мое состояние, участковый проявил неожиданную деликатность, в общем-то не свойственную людям его профессии. Возможно, у него имелись и еще вопросы, но задавать их он не стал, а просто протянул мне лист бумаги, исписанный крупным почерком, и показал место, где нужно расписаться. Я поставил подпись и через пару минут услышал, как захлопнулась дверь.

***

День тянулся медленно и уныло. Как и в клинике неврозов, мне ничего не хотелось делать, только лежать и смотреть в потолок. Но все же родные стены действовали благотворно, да и было чем себя занять. Я ведь с детства приучен к чистоте и порядку, терпеть не могу грязные полы или запыленные поверхности. А в квартире с прошлой среды никто не убирался. Вот я и решил заняться приборкой. Пропылесосил, помыл, пыль протер, обувь в прихожей расставил… Подумалось: а куда девать вещи Маргариты, все ее многочисленные платья и юбки, блузки и костюмы, туфли и сапоги? Не выставлять же на продажу. Или дождаться, пока в моей жизни новая женщина появится, вот ей все эти шмотки и пригодятся?.. Нет, уж это совсем бред. Если и появится новая женщина, то у нее могут быть совсем другие размеры. Я вновь подумал о Верочке. Она ведь на полголовы ниже Риты и на пару размеров тоньше… Впрочем, где она, Вера? Может, я ее никогда больше и не увижу.
На скорую руку я приготовил себе незамысловатую еду, поел сам и покормил котенка. Вот и еще одна проблема, о которой я раньше не задумывался. В нашей семье всегда готовила Рита, за исключением того далекого периода, когда она делала первые шаги в бизнесе и с утра до вечера пропадала в своем офисе. Она умела готовить, хотя и не любила. А я и не люблю, и не умею. За исключением самых простых блюд типа омлета или гречневой каши. Теперь придется или учиться, или покупать готовую еду в ближайшей кулинарии. Не полуфабрикатами же питаться.
Около пяти вечера позвонил Бурковский, заведующий кафедрой истории искусств, на которой я трудился. Выразил соболезнования, поинтересовался моим самочувствием. Спросил, когда я смогу выйти на работу. Вторая половина мая, в Академии самая горячая пора начинается. Так что без меня, по словам Бурковского, наша кафедра никак не обойдется. Я обещал, что приду послезавтра, хотя сам вовсе не имел уверенности, что смогу, как раньше, входить в аудиторию и связно излагать лекционный материал шумной и бестолковой студенческой толпе.
Ближе к вечеру мне пришло в голову, что неплохо бы сходить в продуктовый магазин, пополнить запасы. Не себя же одного теперь кормить нужно, а еще и котенка. А значит, молоко и сметана обязательно должны быть в холодильнике. Я переоделся и вышел во двор. Бросил тоскливый взгляд на ворота, ведущие в подземный паркинг. Там, внизу, стояла наша «Шевроле», купленная Ритой три года назад. Только она одна на ней и ездила. У меня прав никогда не было, и учиться я не хотел. До работы мне очень удобно добираться на автобусе, а больше я никуда и не езжу. Но Маргариты больше нет, и с машиной надо что-то решать. Можно продать. А можно все же пойти на курсы вождения и попробовать себя в роли автомобилиста.
До супермаркета я дошел минут за десять, еще столько же понадобилось, чтобы загрузить пластмассовую корзину продуктами. Помимо съестных припасов я взял еще бутылку вина. Говорят, спиртное помогает заглушать боль… Только на кассе я вдруг вспомнил, что врач из клиники неврозов запретил мне употреблять алкоголь по меньшей мере десять дней, в течение которых я должен был принимать назначенные им антидепрессанты. Два раза в день по таблетке. А я и вчера пропустил прием, и сегодня утром… Сетуя на собственную забывчивость и угрюмо глядя под ноги, я отправился домой. Уже подходил к подъезду, как вдруг…
— Женя!
Я резко поднял голову и обомлел. Передо мной стояла Вера. Такая же стройная и милая, как и вчера. Только вместо платья на ней были светло-синие джинсы и желтая майка. Через плечо перекинута маленькая сумочка.
— Здравствуйте, дорогая Верочка, — улыбнулся я, изо всех сил стараясь не выдать своей запредельной радости. — Вы как здесь?..
— Ой, Женя, я же ваш номер забыла! Хотела позвонить еще с утра, узнать, все ли ту вас в порядке, а проклятые цифры в голове перепутались. Вот я и решила к вам заехать. Как раз какая-то женщина из вашего подъезда выходила, я у нее спросила, в какой квартире вы живете, она ответила — в сто двадцать третьей…
— Да, верно.
— Ну вот, а вас дома не оказалось. Я и решила подождать, по двору погуляла…
— А если б я до ночи не пришел?
— Ну, значит, до ночи бы ждала… Но мне интуиция подсказала, что вы скоро вернетесь. — Она бросила взгляд на мой пакет, из которого выглядывали батон, палка копченой колбасы и горлышко бутылки. — Вы же в магазин ходили?
— Да… Верочка, я очень рад вас видеть.
Она наклонила голову и с хитрецой посмотрела на меня. И я твердо решил, что не отпущу ее от себя до утра.
— Пойдем скорее, я вас кое с кем познакомлю.
— Ой, с кем?
— А я вчера котенка подобрал, вот сразу после того, как вы уехали…
— Котенка?! Как здорово!
Мы поднялись в квартиру и сразу же прошли на кухню. Я начал торопливо выкладывать купленные продукты, а Вера стала гладить моего черно-белого питомца. Глаза ее сияли детской радостью. Несомненно, она любила животных, и мой котенок ей очень понравился. Я на него даже слегка рассердился за то, что он демонстративно не замечал Вериных ласк и во все глаза глядел только на меня.
Девушка сама предложила помочь с ужином, и я легко согласился. В итоге получилось так, что это не она мне помогала, а я выполнял ее просьбы, самые простые, типа помидоры порезать или майонез из холодильника достать. На моей кухне она управлялась так ловко и уверенно, как будто несколько лет варила здесь борщи и строгала салаты. И при этом еще успевала весело болтать со мной. Не о жизни и смерти, как вчера, а всего-навсего о кошках. Об их повадках и привычках. Оказалось, Вера всю жизнь провела с кошками, и мой черно-белый котенок напомнил ей одного из ее питомцев. Она заявила, что мы должны прямо сейчас дать ему имя, и сама же предложила назвать его в честь того самого котенка, много лет назад жившего в ее доме. Я не возражал. Мы со смехом сообщили малышу, что с этой минуты он будет Мешком.
Ужин был готов в кратчайшие сроки. Я с удовольствием принюхивался к запахам сырной закуски, овощного салата и запеченной в духовке курицы.
— Верочка, вы не возражаете, если я открою вино? — спросил я.
— Да, конечно, с удовольствием. Знаете, я из спиртного только вино и пью. На вечеринках пробовала и водку, и коньяк, но как-то не впечатлило…
— Я тоже не любитель крепкого алкоголя. Пойдемте в гостиную, Вера. Там стол накроем.
— А почему не здесь? У вас такая уютная кухня…
— Ну потому что на кухне я привык есть в самые обычные дни, а вот праздничный стол мы всегда устраивали в гостиной. Когда была жива Маргарита.
— А сегодня праздник?
— Да. Мой праздник — вы. Точнее, ваше присутствие.
Мы быстро накрыли стол в гостиной и уселись на диван. Я взял в руки высокий бокал с вином, второй протянул Вере.
— Может, на брудершафт? — предложила она.
— Тогда и целоваться придется, — слегка замялся я.
— А вы против?
— Нет, что вы… Как можно быть против… — мямлил я, чувствуя себя полным идиотом. — Да, давайте на брудершафт.
Мы осушили бокалы, и я потянулся к ее губам. О, это был настоящий поцелуй! Не символический, не мимолетный, а полный экспрессии и чувства! Я уже начал ощущать, как нарастает волна эротического возбуждения, и успел немного растеряться, потому что совершенно не был уверен, что Вера готова ответить мне взаимностью. Но в этот момент она оторвалась от моих губ с легким выдохом. Пару минут мы сидели молча.
— Я тебя не шокировала? — спросила Вера, искоса взглянув на меня.
— Нет. А я тебя?
— Тоже нет… Я сделала то, что хотела. И ты сделал то, что хотел. А значит, мы хотели одного и того же… Женя, давай покушаем.
Я разлил вино по новой, и мы принялись за еду. Она была до умопомрачения вкусной, а беседа с остроумной и нетривиальной Верой придавала нашему застолью еще большую прелесть. На сей раз девушке не удалось избежать моих вопросов о ее жизни, занятиях и увлечениях. Она сообщила, что учится на заочном отделении Архитектурного института, а на жизнь зарабатывает написанием картин и изготовлением сувениров. Разговор плавно перешел на тему искусства, на которую я мог беседовать сколь угодно долго. Кандидат искусствоведения как-никак.
Меня приятно удивило, что художественные пристрастия двадцатилетней девушки Веры практически полностью совпадают с моими. Как и я, она уважала импрессионистов и скептически относилась к футуристам, абстракционистам и прочим любителям оригинальничать. Как и мне, ей нравилась легкая размытость линий, дающая ощущение незавершенности, недосказанности и неопределенности. В работе она предпочитала использовать все оттенки синего и зеленого цветов. Любила неяркие, прохладные тона. И даже любимые художники у нас совпадали — Николай Рерих и Константин Васильев.
— Женя, а есть еще вино?— со смущенной улыбкой спросила моя гостья.
— Нет, — растерялся я. — Но могу сходить. В соседнем доме, в подвале, есть маленький магазин. Подождешь?
— Давай вместе сходим, хочу пройтись, воздухом подышать. Только идти надо прямо сейчас, уже без двадцати одиннадцать, алкоголь скоро будет недоступен…
Долго собираться нам не пришлось. Вышли, в чем были. Держась за руки, дошли до магазинчика. Конечно, ассортимент алкогольной продукции там был не роскошный, да и за качество никто не смог бы поручиться. Посомневавшись, я купил самое дорогое из красных вин, французское ординарное «Бордо».
— Жень, а попроси, чтобы сразу открыли, — шепнула Вера, коснувшись губами моего уха. — И возьми еще пару стаканчиков, здесь они должны быть.
Я слегка удивился, но просьбу выполнил. Когда мы уже вышли из магазина, Вера взяла меня за руку и заговорщически улыбнулась.
— Женечка, я хочу посидеть на свежем воздухе. Во дворе.
— И выпить?.. А разве это не…
— Да, я знаю, есть какой-то запрет на эту тему. Но ведь уже темно, нас никто не увидит. И никому мы не помешаем.
Выглядеть в глазах молоденькой девушки трусливым и законопослушным занудой мне не хотелось. Подумаешь, посидим с бутылочкой вина на детской площадке!.. Дети-то все спят давно.
— Ой, карусель! — воскликнула моя подруга. — Давай я сяду, а ты меня покрути немного. И вино наливай.
Я подал ей наполненный до середины стаканчик и крутанул карусель. В голове у меня назойливо жужжала мысль, что все это уже было. Вот именно такая ситуация. Вечер… Запах сирени… Темный двор с детской каруселью… Бутылка вина… И вот такая же тонкая и стройная девушка, обожающая кошек, увлекающаяся искусством, порой ведущая себя по-детски и в то же время способная по-взрослому рассуждать о жизни и смерти. Я смотрел на Веру, на губах которой застыла улыбка Джоконды, продолжал раскручивать карусель и упорно вспоминать. Вдруг пришло в голову, что обязательно должна быть очень серьезная причина, мешающая мне восстановить картину прошлого. Может быть, чувство вины?
Вера сделала приглашающий жест, и я запрыгнул на карусель со всей ловкостью, на какую был способен. Чуть не расплескал свое вино. Неожиданно увидел шагах в тридцати человеческую фигуру, стоящую возле тополя. Пригляделся и почувствовал тревожный холодок в животе.
— Опять он… — пробормотал я вполголоса.
— Кто, Женя?
— Вестник смерти. Наш участковый… Это он тогда прибежал ко мне и сообщил, что Маргарита разбилась насмерть. И сегодня утром он тоже заходил ко мне. И опять он здесь…
— Женечка, ну что ж ты так близко к сердцу принимаешь? Ну это же его участок, как я поняла. Работает человек, ну и пусть работает. И вообще, прекрати уже думать про смерть жены. Ты ей ничем не поможешь и сам себе покоя не даешь. Не думай о плохом. И не вздумай себя винить. В смерти Маргариты ты не виноват. Живи, Женя, дыши полной грудью, смотри вперед!..
Я внимал словам Веры и краем глаза наблюдал за участковым, который уже быстрым шагом уходил в сторону пятиэтажного дома. Два чувства боролись во мне в тот момент: отчаянье, вызванное смертью Риты и усиленное очередным появлением Шаманова, и надежда, которую давало мне Верино присутствие. Я понимал, что девушка чувствует мое состояние, и был уверен, что она искренне хочет мне помочь. Но в ее ли это силах?
— Весна, весна, пора любви, — вдруг громко продекламировала Вера. — Как тяжко мне твое явленье, какое томное волненье в моей душе, в моей крови…
Я ошеломленно смотрел на Веру. Одной стихотворной строчкой она сломала ту преграду, которая мешала мне вспомнить все. Я как будто вернулся на много лет назад, в такой же теплый весенний вечер, на такую же детскую площадку. И на карусели сидела со стаканчиком в руке не Вера, а другая девушка, хотя и очень похожая. И внешностью, и манерами, и даже именем.
Я решительно спрыгнул с карусели и подхватил Веру на руки. Почти без усилий. Весила она немного, да и силой я обладал немалой, хотя на окружающих людей всегда производил впечатление рыхлого, нетренированного тюфяка. Крепко прижимая к груди свою улыбающуюся подругу, я быстро зашагал к подъезду. Вот теперь уже у меня не оставалось никаких сомнений в настроении Веры и в ее отношении ко мне. Мы оба хотели одного и того же, как и два часа назад, когда целовались на брудершафт. Только сейчас мы хотели несравненно большего…

Глава 5, написанная участковым

Понедельник пролетел быстро. Всю первую половину дня я проторчал в районном отделе полиции. Посидел на двух собраниях, где до нас довели частично полезную, а частично совершенно бессмысленную информацию. Выслушал длинную лекцию подполковника Токарева, начальника нашего структурного подразделения, давно собиравшегося на пенсию, но никак не решавшегося оставить службу. Тема лекции была вполне актуальной, о террористической угрозе. Но, по сути, Токарев не сказал ничего такого, что я мог бы использовать в работе. Усилить бдительность, усилить бдительность — вот главная мысль, которую вбивал в наши головы подполковник. Я порадовался, что на моей территории нет крупных торгово-развлекательных центров или еще каких-нибудь мест массового скопления людей. Обычный спальный район. А то прибавилось бы работы… Впрочем, ее и так прибавится, ведь на участке есть школа и детский садик.
Сложив в плотный пакет отписанные мне материалы, я уже направился к выходу, но повстречал Серегу Волкова, капитана из уголовного розыска. Мы с ним познакомились в прошлом году, когда на моем участке изнасиловали старшеклассницу. Дело он раскрыл, двоих негодяев отдали под суд. Я еще тогда почувствовал симпатию к Сергею. Увидел в нем родственную душу. У нас действительно было много общего. И возраст одинаковый. И в ментовку оба пришли не по велению сердца, а по вынужденной необходимости, и занимали совсем не те должности, которых заслуживали. Оба любим красиво отдыхать и путешествовать. Оба не курим. Оба любим порассуждать на отвлеченные темы, не связанные с профессиональной деятельностью… Тем не менее друзьями мы не стали просто потому, что очень редко виделись. Я не делился с Волковым личными переживаниями, и о моих любовных приключениях он тоже ничего не знал.
Уже миновал час дня, пора было обедать. Мы дошли до соседнего здания, в котором располагалась столовая. За обедом поделились новостями. Я мимоходом упомянул о трагической гибели Маргариты Симонович. Сергея эта тема заинтересовала.
— Да, я слышал, — кивнул он. — На утренней оперативке об этом говорили. Я ведь с этим Симоновичем знаком немного. Как только фамилию услышал, так сразу и вспомнил.
— Да? А по каким делам ты его знаешь?
— Да ни по каким. Просто он работает в том же вузе, который я десять лет назад окончил. Он у нас лекции по культурологии читал.
— Надо же, как бывает… Мир тесен.
— Я тебе больше скажу: погибшая Маргарита тоже училась в нашем институте, только на другом факультете. Она диплом получила на два или три года раньше меня. Но с ней я знаком не был и даже в лицо не знал.
— А они тогда уже были женаты?
— Вроде да. Помню, разговоры ходили, будто наш препод Симонович женат на какой-то студентке со старшего курса.
— Да, мир тесен, — покачав головой, еще раз повторил я. — И что теперь будет, как думаешь? Уголовное дело возбудят?
— Пока непонятно, Андрюха… Доследственная проверка поручена Толстову. Ты его знаешь, он на место происшествия выезжал. Так себе следователь, прямо скажем. У него главный принцип: лишняя соломинка ломает хребет верблюду, именно поэтому он любую работу старается минимизировать. Либо вообще от нее отбиться, либо на другого переложить. Ну, у нас таких много, ты сам знаешь… Так вот. Пока от него поступило только одно поручение нашему отделу. Симоновича сегодня должны выписать из клиники, так вот, Толстов просил, чтобы кто-нибудь из нашего отдела съездил к нему домой и побеседовал.
— И кто поедет, ты?
— Нет, — он покачал головой. — Я был бы не прочь знакомого препода повидать, но сегодня другими делами занят, на мне разбойное нападение висит и три кражи. Или Славик поедет, или Виталик. Они ведь тоже выезжали на труп Маргариты. Но не исключено, что они это дело на тебя свалят.
— На меня?
— Ага. Ты ведь знаешь эту парочку. У Толстова хотя бы минимальная ответственность имеется, уж если ему от ведения дела отвертеться не удалось, так он его до конца доводит. К тому же дело об убийстве Симонович ему все равно вести не придется, его в следственное управление заберут, там же сто пятая статья будет... Так что ему, в принципе, по барабану, возбуждать или не возбуждать. А вот Славику с Виталиком в любом случае работать придется, потому что наш район. А они ни разу не трудоголики, им лишь бы ничего не делать. Если есть возможность спихнуть работу на кого-то другого, они ее никогда не упускают. А ты, как участковый, обязан оказывать содействие уголовному розыску…
Покончив с едой, мы распрощались, и я поехал к себе в отделение. До вечера сидел за компом и работал со своими материалами. Сосед по кабинету отдыхал после суточного дежурства, так что никто меня не отвлекал. Разве что Ксюха один раз позвонила, предложила воспользоваться тем, что Савелий в рейсе, и встретиться. Я немного поколебался, но все же нашел в себе силы соврать, что сегодня у меня с женой запланирован совместный визит к ее отцу, так что… Короче, никак не получится, моя дорогая. На самом деле я просто догадывался, что Ксения опять будет нудить и донимать меня вопросом, когда же я наконец разведусь и приведу ее в свою квартиру. А ответить мне было решительно нечего.


***

Предсказание Волкова сбылось. В половине седьмого мне позвонил Славик. С места в карьер начал жаловаться, что у него завал по работе, что он ничего не успевает, что у него и завтра куча работы по возбужденным уголовным делам… Так не мог бы я, участковый Шаманов, его выручить и поговорить с мужем женщины, в смерти которой наверняка нет никакого криминала?
— Откуда такая уверенность? — поинтересовался я.
— А сегодня пришли данные судмедэкспертизы. Болела она, Андрюха. Раковая опухоль. Не захотела мучиться, вот и спрыгнула.
— Подожди, а ты уверен, что она о своем заболевании знала?.. Онкология — вещь коварная. У меня тетка умерла от рака желудка, так она ни о чем не догадывалась до последних дней. А когда стала от болей загибаться и в поликлинику пошла, сделать уже ничего нельзя было.
— Да, надо проверить. Мы завтра с утра смотаемся в онкоцентр, уточним, не обращалась ли она за помощью. Если обращалась, значит, мотив для суицида просто железный, и можно будет отказывать в возбуждении…
Я пообещал Славику, что навещу Симоновича в ближайшие два дня. В одном доме живем, так что никакого труда это не составит. Да мне и самому интересно стало: а знает ли Евгений Вениаминович о диагнозе своей супруги?
Возвращаясь домой, я зашел в соседний подъезд и поднялся на двенадцатый этаж. Но дверь никто не открыл. Я позвонил соседям, и они сказали, что Симоновича сегодня не видели. Мне это показалось странным. Обычно после больницы люди первым делом едут домой. Помню, лежал я как-то раз в госпитале МВД, так мне за десять дней до того опротивела тамошняя атмосфера, что ни о чем другом и не мечтал, кроме как о возвращении в родные стены. А Евгений Вениаминович куда направиться изволил?
К дверям сто двадцать третьей квартиры я вновь подошел на следующее утро, примерно в одиннадцать часов. На сей раз доцент Симонович оказался дома. Мне бросилась в глаза метаморфоза, приключившаяся с ним при виде моей персоны. Выражение радости и облегчения сползло с его лица, сменившись разочарованием и даже испугом. У меня родилось предположение, что он кого-то очень хорошего и близкого ждал в гости, а тут я нарисовался, совсем не вовремя.
Разговор не занял много времени. Симонович на мои вопросы отвечал с неохотой. Ничего интересного о своей погибшей жене он мне не рассказал. Да и вряд ли мог рассказать. У меня вообще сложилось впечатление, что они только числились супругами, а жили порознь, как соседи. Такое не так уж редко бывает. И все же я был уверен, что Евгений Вениаминович любил Маргариту. По крайней мере, не относился к ней безразлично. Мое сообщение о ее тяжелом заболевании его просто подкосило. Вряд ли он смог бы сыграть такие эмоции, если бы они не были искренними. Я даже не стал спрашивать убитого горем человека о его предполагаемом внебрачном увлечении, то есть о той брюнетке, которая совсем недавно встречалась с покойной Маргаритой возле подъезда. Просто поставил галочку в уме, что этот вопрос еще нужно будет прояснить, и распрощался.
Выйдя из квартиры доцента, я достал из кармана телефон. Надо же, за пятнадцать минут — целых три пропущенных вызова. Один раз мне звонил Славик. И два раза Ксюха. Ее номер я помнил наизусть и всегда набирал по памяти. Сохранять его в телефонном списке было опасно даже под чужим именем. Мало ли, ушел бы я в душ, оставив мобильник в комнате, и позвонил бы мне какой-нибудь «Вася» или «Миша», а моя Света чисто из врожденного любопытства схватила бы трубку и услышала молодой женский голос… Сколько неверных мужей горит на смс-сообщениях и звонках от любовниц, подумать страшно. Я не такой глупый.
Понимая, что разговор с Ксюхой может затянуться, я первым делом перезвонил Славику. Голос у молодого опера был уставшим. Когда бы он успел утомиться, еще и полудня нет. Впрочем, есть люди, которые просыпаются по утрам уже уставшими.
— Андрюха, ты как, ходил к Симоновичу?
— Ага, ходил. Вот только что от него.
— И чего?
— А ничего интересного. Странная какая-то семья. Вроде и вдвоем жили, а вроде и каждый своей жизнью… Во всяком случае, про ее болезнь он ничего не знал.
— Точно не знал?
— Ну, Слав, у меня карманного детектора лжи нет, но думаю, что действительно не знал. Его это просто шокировало. Я даже засомневался, можно ли его в таком состоянии оставлять. Как бы вслед за женой не прыгнул… А у вас что?
— Ничего хорошего. В онкоцентре я справки навел, Маргарита Симонович туда не обращалась. В районной поликлинике она вообще не значилась. Не по статусу типа. Она же богатой дамой была. В трех кварталах от вашего дома есть частная клиника «Виталина», может, слышал о такой. Вот туда она изредка наведывалась. Виталик там уже успел побывать с утра пораньше, посмотрел журнал посещений, поговорил с врачами. За последние четыре месяца Симонович приходила в клинику два раза. Оба — по линии гинекологии. Обычные плановые осмотры, как у всех баб. А вот на боли в желудке она не жаловалась.
— Получается, не знала…
— Выходит, так. Да еще с братом ее какие-то непонятки творятся.
— Это тот самый брат, который похороны организовал? А что с ним?
— Да понимаешь, я ведь с ним два раза разговаривал. На прошлой неделе и вчера, на похоронах. Спрашивал, мол, какие у вас предположения… Так вот, пять дней назад он только руками разводил, ничего вразумительного сказать не мог. В самоубийство Маргариты не верил, больше склонялся к несчастному случаю. А вчера он уже не про несчастный случай говорил, а про убийство. И очень толстые намеки делал, что это муж ее столкнул.
— О, вот как! Интересно. А мотивировал чем?
— Да ничем не мотивировал. Он же не напрямую утверждал, а просто советовал нам «присмотреться» к Симоновичу. Но вот лично мне показалось, будто он подозревает, что у Симоновича есть другая женщина. И что он жену с лоджии сбросил, чтобы остаться обеспеченным вдовцом и зажить со своей любовницей…
— Но никаких имен не называл?
— Вообще ничего конкретного. Только общие слова.
— И что будете делать?
— Проверять, — грустно вздохнул Славик. — Так жаль, блин. Теперь придется знакомых Симоновича опрашивать. Ты, кстати, тоже участвуй. Обойди еще раз жильцов. Может, кто-нибудь его видел с другой бабой… Вот не дай бог, выяснится, что у него на самом деле любовница есть! Тогда точно придется дело заводить…
Я открыл было рот, чтобы рассказать оперу про показания соседки, видевший Маргариту со смуглой брюнеткой, гипотетической любовницей доцента, но передумал. Сам даже не понял, что заставило меня промолчать. Возможно, элементарное человеческое сочувствие. Внутреннее чутье подсказывало мне, что ни следователь, ни оперативники не смогут поговорить с Евгением Вениаминовичем на столь деликатную тему более мягко и осторожно, чем я сам. И еще мне хотелось сначала самому разобраться в любовных делах доцента, а потом уже преподнести коллегам готовые выводы. Такое вот профессиональное тщеславие. Как-никак был и я когда-то сыщиком…

***

Посочувствовав Славкиным неприятностям и пообещав держать его в курсе дела, я попрощался с ним. Тут же перезвонил Ксюхе, и она ответила после первого гудка, как будто держала мобильный телефон в руках. Новость, которую она мне сообщила, буквально ошеломила меня. Я сначала просто отказался верить, но она напомнила мне про одну из наших встреч, состоявшуюся в первых числах апреля, и про допущенную мною неосторожность. Я вспомнил и едва сумел сдержать свою досаду. Договорились, что я зайду к ней ближе к вечеру, и мы спокойно поговорим.
Как назло, день выдался суматошный, пришлось много ходить и много общаться как с сотрудниками, так и с гражданами. Да еще Светка торчала дома, так что я даже на обед заходить не стал, чтобы она по моему лицу ни о чем не догадалась. Наскоро перекусил в уличном кафе. Жевал свои чебуреки с мясом и сыром и не чувствовал вкуса. Только об одном и думал, как бы выйти сухим из ситуации, в которую сам себя загнал. Я прикидывал, как правильнее построить разговор с Ксюхой, какие предложения ей сделать, какие доводы привести. Я старался предугадать ее реакцию на мои слова. Я искал выход… Это была классическая погоня за двумя зайцами. За материальным благополучием, которое обеспечивал мне брак со Светланой. И за чувственными удовольствиями, которые давал роман с Ксюхой. За двумя зайцами погонишься…
Со служебными делами я покончил к половине седьмого. К пятиэтажному дому, в котором жила моя подруга, подошел через двадцать минут. По лестнице поднимался медленно, оттягивая тяжелый разговор. Между вторым и третьим этажами встретил одного из своих подопечных, дважды судимого Сашку Лютикова, который условно-досрочно освободился в декабре и с тех пор находился под моим наблюдением. Несколько раз я бывал у него дома, в однокомнатной квартире на пятом этаже, где он проживал вместе с суетливой и крикливой женой. Не ради удовольствия я к нему заходил, а по долгу службы. Участковый обязан присматривать за судимыми гражданами, живущими на подведомственной территории.
— Андрей Сергеич!.. Ко мне, что ли?
— К тебе, — соврал я. — А ты что, уходишь?
— Ага, — протянул парень. — Я на вокзал. Кореш сегодня освободился, с которым вместе отбывали. Надо встретить.
— Обязательно, — хмыкнул я. — И нажраться на радостях. Да?
— Чего вы сразу, Андрей Сергеич? — обиделся Сашка.
— Ну а как иначе? Сначала вы выпьете, потом вы еще выпьете, потом еще. Потом вам не хватит. А деньги у вас уже закончатся, сами не заметите. И на улицу пойдете, легкой наживы искать. Чем все закончится, знаешь?
— Ничего не будет. Кореш — нормальный мужик, за решку попал случайно.
— Где он жить будет?
— Не на вашем участке, не беспокойтесь, — весело усмехнулся Сашка. — У него родители в каком-то поселке живут, по Московскому тракту. К ним и поедет.
— Ладно, черт с тобой, гуляй. Подожди, ты в прошлый раз говорил, что на работу устроился, в ремонт обуви. Не выгнали еще?
— Опять обижаете, Андрей Сергеевич. Не выгнали. Хотите, позвоните хозяину, он вам все про меня расскажет…
Лютиков вприпрыжку побежал вниз, а я дождался, пока внизу хлопнет дверь, и позвонил в нужную квартиру. Увидев Ксению, сразу отметил необычное выражение ее лица. На нем читались волнение, тревога, решительность и, что самое странное, горделивое осознание собственной значимости, которое свойственно многим женщинам, впервые узнавшим о своей беременности. Я понял, что разговор предстоит действительно нелегкий.
— Вот видишь, как здорово, Андрюша, — произнесла она, обнимая меня, — судьба нас услышала. Все само собой получается…
Мы прошли в комнату. Ксения уселась на разложенный диван, поджав под себя ноги. Я остался стоять, прислонившись спиной к дверному косяку.
— Да? И что получается?
— Ну как, у тебя теперь есть железная причина, чтобы развестись с женой. Ребенок должен расти с отцом. Она тебя точно поймет…
— Подожди, Ксюха, — я помотал головой. — Не все так просто… Да, и скажи-ка мне, твой муж не может внезапно вернуться?
— Нет, он звонил мне час назад из Кыштыма. Сказал, что раньше десяти вечера не приедет. Да какая теперь разница? Я с ним сегодня же и поговорю. Скажу, что ухожу от него, и все дела.
— Ну вот куда ты торопишься! Сначала я должен со Светкой вопрос закрыть. Потом уже ты — со своим.
— Как это «куда торопишься»? — возмутилась Ксюха. — Ты что, Андрей, не понял? Я беременна. Бе-ре-мен-на, — повторила она по слогам. — Во мне ребенок сидит, и он не будет ждать, пока ты соберешься с мыслями! Разводись поскорее со своей, и распишемся.
— А жить мы где будем?
— В твоей квартире, где же еще.
— Ксюша, милая, свою квартиру я давно уже подарил младшей сестре, — ответил я. — Она в позапрошлом году замуж вышла, вот я и отдал им свою жилплощадь… А та квартира, в котором я живу сейчас, она не моя. Она оформлена на Светку.
— Почему? — удивилась Ксения.
— Потому что так захотел ее батя. Это он нам хату подарил. И почти вся обстановка тоже куплена на те деньги, которые он нам дает. Я там никаких прав не имею, понимаешь? Ты думаешь, я на свою зарплату «тойоту» купил? На свою зарплату по теплым странам катаюсь? Ничего подобного, это все деньги Михаила Ивановича… Если я сейчас разведусь с его дочкой, то нам с тобой придется по съемным хатам мыкаться и жить на мои сорок тысяч. Не вдвоем, заметь. С ребенком…
— Вот черт!
Ксюха хлопнула рукой по постели, вскочила на ноги. Она была явно разгневана и разочарована, и я уж было понадеялся на благоприятный исход нашей встречи.
— Крысы они, и жена твоя, и папаша ее! — негромко выкрикнула она. — Я всегда знала, что невозможно разбогатеть и остаться порядочным человеком. Жлобы!.. За бабки свои удавиться готовы, ни с кем делиться не хотят, даже с родственниками… Андрей, почему ты мне раньше об этом не говорил?
— Потому что раньше необходимости не было, — пожал я плечами. — Мы с тобой встречались, любили друг друга… Я же видел, что ты меня не за деньги любишь, а искренне. Зачем бы я стал тебя посвящать в свои финансовые проблемы?
— То есть я правильно поняла, твой тесть просто дает вам деньги, да?
— Да. Примерно по семьдесят штук ежемесячно и еще оплачивает крупные траты типа мебельного гарнитура или авиаперелета.
— А разве ты не сможешь отсудить у них хотя бы часть квартиры, когда вы разведетесь? Ты же мент, законы знать должен.
— Ксюшенька, да у Ляпина целый штат юристов-профессионалов, специалистов по гражданскому праву. Он костьми ляжет, но просто из принципа мне ничего не отдаст. Как думаешь, много ли шансов у участкового мента выиграть суд у олигарха?
Девушка опять опустилась на диван, помолчала немного. На лице ее отра­зилась сложная борьба чувств, потом она примирительно вздохнула.
— Ну и наплевать, — заявила она. — Наплевать на их бабки и квадратные метры. Пусть подавятся, крысы. Скоро все равно очередная революция будет, ты посмотри, что в стране делается. У них и так все отберут… Короче, Андрюша, просто уходи от нее, и все. Мои предки олигархами не были, но как-то меня подняли. Ребенку в первую очередь отец нужен, а не деньги. А ты классный отец будешь… Кстати, ты кого хочешь, пацана или девку?
— Пацана.
Я ответил машинально, еще не успев прочувствовать весь ужас ее заявлений. Она что, издевается надо мной? Или материнский инстинкт лишил остатков разума?
— В общем, мы все решили, — продолжала весело щебетать девушка. — Ты поговори сегодня со своей, а я со своим Савелием все решу… Блин, он тоже куркуль прижимистый, а то можно было бы хотя бы от этой хаты кусок отгрызть… Не прокатит, нет. Ну ничего, поживем в съемной, пол-России так живет. Я еще месяцев пять работать смогу, а то и больше. Ну и машину твою продадим, возьмешь что-нибудь попроще, а на разницу купим детские вещи…
Пора было заканчивать затянувшуюся юмореску. Мне совсем не хотелось, чтобы Ксения в своих фантазиях дошла до колясок и распашонок. Я подошел к дивану и обнял девушку за плечи.
— Ксюшенька, милая моя, — произнес я, стараясь, чтобы голос звучал максимально проникновенно, — это невозможно. Прости, но я не готов к таким трудностям. Я слишком долго жил в бедности. Меня воспитывала одна мама, отца я не знал. Мы питались дешевыми продуктами, закупая их на оптовых рынках, чтобы сэкономить. Из одежды у меня было только самое необходимое. На море я впервые попал в пятнадцать лет, да и то на Азовское… После школы поступил в школу милиции, не по призванию, а только потому, что там стипендия большая была… Я только последние четыре года и живу нормально, понимаешь? И опять все терять, опять возвращаться к нищете? Ты говоришь, так пол-России живет. Пускай. Но я так жить не хочу.
— Андрей, ты сам себя слышишь? — возмущенно спросила девушка. — Тебе деликатесы в холодильнике и брендовые шмотки в шкафу дороже меня? Дороже своего ребенка? Ты нас готов променять на бабки своего тестя?! Почему ты молчишь?
Я молчал потому, что говорить было нечего. Еще пять минут назад я собирался сказать Ксении, что ее беременность легко можно прервать медицинским путем. А теперь сообразил, что стоит мне только произнести слово «аборт», и Ксюха сразу шандарахнет меня вон той тяжелой вазой, стоящей на тумбочке.
— Нет, что ты. Я не отказываюсь от ребенка, и я не собираюсь с тобой расставаться. Рожай, и все будет как раньше.
— То есть как?
— Ну, продолжай жить с Савелием. Пусть он думает, что ребенок — его. А я буду по мере возможностей участвовать в воспитании…
— Ты идиот?.. Нет, Андрюша, это не вопрос, это утверждение! Во-первых, Савелий не поверит, что ребенок от него. Он знает, что это невозможно, потому что он всегда презерватив надевал. А во-вторых, я не желаю, чтобы мой ребенок рос с чужим человеком. Тем более с таким, как мой муж. Что он может дать мальчику или тем более девочке, чему может научить?..
— Ну хорошо, хорошо, — в отчаянии сказал я. — Разводись с ним. Снимешь квартиру где-нибудь неподалеку, и будем с тобой встречаться. Часто будем встречаться, обещаю. И ребенок будет знать, что я — его отец.
— И на что я буду жить?
— Я буду тебе помогать. Много дать не смогу, я тебе уже объяснил, что финансами в нашей семье я не распоряжаюсь. Десять, даже пятнадцать штук в месяц смогу выделять из зарплаты…
Ксения молча смотрела на меня снизу вверх. Не обязательно было иметь навыки психолога, чтобы прочесть в ее взгляде разочарование и презрение.
— Не думала я, что ты так поведешь себя в ситуации, когда нужно будет принять трудное решение. Вот вы какие, мужики… Ты очень слабый человек, я теперь вижу. Нет, я не верю, что тебе на нас плевать, на меня и на нашего ребенка. Ты не подонок. Ты хороший и добрый, ты нас любишь. Ты просто слабый. Ты боишься выйти из… как это называется… я недавно по телевизору слышала, в реалити-шоу… Из зоны комфорта, во! Ну хорошо, я тебе помогу. Твоя жена сейчас дома?
— Не знаю.
— Впрочем, какая разница… Все равно я ее увижу, я же знаю, где вы живете. Я сама ей все скажу. Я заберу тебя у нее. Похоже, в наше время с мужиками только так и надо, как с мешками. Сами вы ничего не можете… Если ты боишься, можешь не присутствовать при нашей разборке. Побудь здесь, попей пока чаю, а я схожу к твоей.
В ее голосе сквозила такая твердость и непреклонность, что я сразу понял: дальнейший спор не имеет смысла. Передо мной не девушка и не женщина, передо мной будущая мать. И этим все сказано. Давить логикой, взывать к разуму — бесполезно.
— Милая моя Ксюшенька, — произнес я, просительно заглядывая ей в глаза. — Ты права, ты полностью права. Да, я поддался слабости. Да, спасовал перед трудностями… Ты думала, что раз я мент, значит, должен быть героем, да? Отважным и мужественным, да? А я слабый на самом деле. Вот потому и испугался… Но я справлюсь. Конечно, мы с тобой будем вместе. И малыша ты родишь, обязательно. И будем жить одной семьей. Я обещаю тебе, сегодня же скажу Светлане, что ухожу от нее. Считай, что я уже разведен… Не дуйся на меня, Ксюха. Я тебя и нашего сына не променяю ни на какие бабки…
Я говорил и говорил, не отводя взгляда от ее лица. Я говорил те слова, которые Ксюха хотела слышать. И видел, как меняется, оттаивает и расслабляется ее лицо. Она мне верила. Как и всегда, она верила в то, во что ей хотелось верить. Бывают такие натуры…
— Я знала, что ты одумаешься, — широко улыбаясь, промолвила Ксения. — Не наговаривай на себя. Вовсе ты не слабый, ты умный и сильный. На минутную слабость имеет право даже самый сильный человек. Молодец, что одумался… Все, Андрюша, договорились. Ты сегодня объяснишься со своей, а я — с Савелием. А завтра… Есть у меня одна подруга, она как раз квартиру сдает. Далеко, правда, в Заозерном районе, тебе на работу неудобно ездить будет. Но ничего. Поживем пока у нее, а потом найдем более подходящее жилье. У нас с тобой классная семья будет, увидишь!..
Она ласково обхватила ладонями мою голову и прижала к себе, так что мой нос оказался в ложбинке между ее грудей. На нашем альковном языке это означало приглашение к любви. Я томно вздохнул и потянулся к ней, но в этот момент завибрировал мой телефон. Звонила Светка. На звонок я не ответил, но и продолжать любовные игры тоже не стал. Нужно было торопиться.
Выйдя из квартиры Ксюхи, я первым делом перезвонил жене и заверил ее, что через несколько минут буду дома. Спустился вниз и возле подъезда увидел того самого Сашку Лютикова, которого полчаса назад повстречал на лестнице. Только теперь он выглядел раздраженным и злым.
— Андрей Сергеевич, пойдемте, покажу, что с нашей тачкой сделали, гады! Руки бы с корнями вырвать, блин…
За домом располагалась небольшая автостоянка. Просто асфальтированный пятачок, без всякого ограждения. Мы подошли к «Ладе» тринадцатой модели, которую Сашка купил незадолго до того, как получил срок. Я сразу понял, чем вызвана перемена в его настроении. Через всю левую сторону машины, от переднего крыла до заднего бампера, тянулись корявые буквы, исполненные краской ядовито-малинового цвета: «ВЕРНИ ДОЛГ!»
— Коллекторы, мать их, — выругался Лютиков. — Я ж тачку эту взял как раз на кредитные деньги. Думал, быстро расплачусь. Работа была… Не думал же, что посадят.
Странная у таких людей логика. Как это — не думал, что посадят? Он, наверное, считает, что богиня правосудия наугад пальцем тыкает, и те, в кого она случайно попала, отправляются в места лишения свободы. Вне зависимости от своих поступков. Как будто это не он два года назад вынес все ценные вещи из квартиры своего знакомого, который напился до чертиков и заснул… Радовался бы, что по УДО вышел.
— В каком банке кредит брал?
— Не помню я, у них название несколько раз поменялось. Да и неважно. Они мой долг коллекторам продали. Вот нас и одолевают телефонными звонками, и меня, и Вальку. Один раз домой к нам приходили из их конторы. Какой-то вышибала приперся, вопросы задавать начал, типа на что мы живем, где работаем…
— Послали бы его на три советские буквы, да и все дела.
— Да? Чтоб меня снова посадили?
Мысленно посетовав на юридическую безграмотность населения, я вырвал из блокнота листок и записал номера двух федеральных законов, регламентирующих банковскую и коллекторскую деятельность. Вручил листок Лютикову.
— Ознакомься на досуге, умнее станешь. А по поводу твоей тачки… Если хочешь, Саня, пиши заяву. Но имей в виду, смысла нет. Камер наблюдения я здесь не вижу. Даже если найдем свидетелей, которые видели этих «художников», то как докажем их связь с коллекторским агентством?.. Короче, растворитель тебе в помощь. Не сразу, но ототрешь-отмоешь. Они ведь не тачку хотели испортить, а психологическое воздействие на тебя оказать, так что использовали самую обыкновенную краску, а не какую-нибудь несмываемую… Кстати, ты проверь, машину-то хоть не вскрыли? Так сказать, для усиления запугивающего эффекта… А то я недавно читал одну историю, как коллекторы из должника долг пытались выбить. Ему и камни в окно кидали, и почтовый ящик жгли, и к сыну-первокласснику возле школы цеплялись. А еще в тачку залезли и весь салон каким-то химическим реактивом облили, да так, что за неделю запах не выветрился…
Пока я рассказывал, Лютиков распахнул правую дверь, осмотрел салон. Похлопал обивку кресел, принюхался.
— Вроде чисто… А ну, попробую эту гадость мокрой ветошью потереть.
Он открыл багажник, вынул тряпку и пятилитровую канистру с водой. Намочил тряпку, стал тереть по кузову. Малиновые буквы поплыли, на глазах превращаясь в уродливые бесформенные пятна.
— Да не майся дурью, — посоветовал я. — Все равно без растворителя тут не обойдешься… Ух ты, какая у тебя магнитола классная, — похвалил я, заглядывая в салон. — Это сколько ж бабок ты в музыку вложил?
— Нормально вложил. Не жалко. Я люблю, когда по трассе летишь и музон из динамиков долбит.
— Ты б лучше долги свои закрывал, чем на ерунду бабки тратить, — посоветовал я. — Впрочем, твое дело. Давай, пока.
Оставив Лютикова разбираться с машиной, я поспешил домой. За ужином рассказал Светлане про оригинальные методы работы коллекторов, и она от души посмеялась. Впрочем, ее гораздо больше заинтересовал мой разговор с доцентом Симоновичем, а также известие о тяжелой болезни его жены. Уже когда мы покончили с ужином, она неуверенно предположила, что, может быть, Маргарита все же добровольно ушла из жизни, а не погибла в результате несчастного случая. Я сам теперь был в этом почти уверен, но разговор продолжать не стал. Устал за день, да и голова была занята совсем другими мыслями.

***

Телефон запиликал как раз в тот момент, когда я уже присел на край постели, где меня ждала Светка, укрывшаяся покрывалом до самого подбородка.
— Кто в такое время? — недовольно буркнула она. — Одиннадцать часов…
— Не знаю.
Учитывая специфику моей работы, мне приходилось принимать звонки в любое время. Могли позвонить и в два ночи, и в шесть утра. После некоторых ночных звонков я просто переворачивался на другой бок и снова засыпал, но иногда приходилось вставать, торопливо одеваться и бежать туда, где случилась беда. К счастью, такое происходило не каждый день, иначе я бы давно оставил службу.
Я взял в руки мобильный телефон и увидел на дисплее имя Савелия Коновалова. Мужа Ксюхи. Его номер был у меня записан уже несколько месяцев, но за это время мы ни разу не звонили друг другу.
— Сергеич, ты?..
— Я.
— Это Коновалов, из пятого дома. Слушай, ты можешь вот прямо сейчас подойти?
— А что случилось?
— Да, короче… Ксюху убили.
— Что?!. — вскричал я. — Савелий, ты точно не пьяный сейчас?
— Блин, Сергеич, какое пьяный, я только с рейса! Домой зашел, а она… мертвая… лежит… Что делать, а, Сергеич?
— Ты в полицию звонил?
— Нет.
— Ладно. Сам позвоню. Ничего не трогай, по квартире не ходи. А лучше выйди на площадку и подожди там. Я через десять–пятнадцать минут подойду… Стой, стой! А ты уверен, что в квартире никого больше нет?
— Ну да, как бы… Где у нас прятаться-то? Одна комната, да кухня, да ванная. Никого здесь нет.
— Все, жди меня.
Положив телефон на тумбочку, я стал быстро одеваться. Руки у меня слегка дрожали, в голове метались обрывки тревожных мыслей, но я изо всех сил старался выглядеть спокойным. На вопросительный взгляд Светланы ответил, что в пятом доме произошел несчастный случай, нужно сходить и разобраться. На секунду задумался, держа в руках форменные брюки, повесил их обратно и надел джинсы и легкий свитер. В конце концов, мой рабочий день закончился пять часов назад, необязательно мне быть в форме.
Выскочив из подъезда, я сразу же позвонил в дежурную часть и сообщил, что по такому-то адресу произошло убийство. Быстрым шагом поспешил к знакомому дому. Сердце колотилось как бешеное. Не от ходьбы, конечно, а от переполнявших меня эмоций. На полпути мне даже пришлось остановиться, чтобы унять телесную дрожь. С минуту я постоял, прислонившись спиной к стволу молодого тополя. Вдруг со стороны детской площадки до меня донесся негромкий скрип и мужской голос. Слов я не разобрал, но голос узнал сразу. Он принадлежал доценту Симоновичу, с которым мне довелось беседовать утром. Я вгляделся во тьму и увидел очертания его массивной фигуры, восседающей на медленно вращающейся и поскрипывающей детской карусели. Даже белый стаканчик в его руке я рассмотрел. Такой необычный для взрослого человека способ времяпровождения меня очень удивил. Симонович явно был не один, раз он разговаривал вслух, однако рассмотреть его спутника мне не удалось. Я решил, что это непременно должна быть женщина, потому что очень уж много нежности и мягкости сквозило в интонациях Евгения Вениаминовича. В другое время мне обязательно захотелось бы выяснить, с кем это катается на карусели несчастный вдовец, но в тот момент я мог думать только о смерти Ксюхи. До ее дома уже было рукой подать. Я оттолкнулся от дерева, вновь перешел на быстрый шаг и уже через пару минут оказался возле двери ее квартиры.

Глава 6, написанная доцентом

По моему убеждению, русский язык не приспособлен к описанию сексуальных сцен. У меня за плечами — гора прочитанных романов, повестей и рассказов, но только у двух авторов мне встречалось действительно красивое, яркое и выразительное описание любовных ласк. Без явной пошлости, но и без ханжеской стыдливости. Без излишних анатомических подробностей, но и без глупых, «будто бы красивых» метафор, претендующих на оригинальность. С оптимальным соотношением духовного и телесного, идеального и материального… Может, высшие силы намеренно сделали наш язык таким «асексуальным», чтобы тяжело и мучительно было рассказывать о том, что касается только двоих?
Как бы то ни было, но сам я не чувствую в себе такого таланта, чтобы подробно описывать постельные сцены и при этом не бояться, что у читателя случится приступ смеха или отвращения, а то и взрыв эрекции. Поэтому скажу коротко: ночь с Верой стала для меня самым ярким эротическим эпизодом за последние двадцать лет.
Поздним утром меня разбудил солнечный луч. Еще не до конца проснувшись, я всем телом ощутил некую странность. Как будто на мне спали сразу две пушистые кошки. Неужели Мешок настолько обнаглел, что забрался в хозяйскую постель, едва появившись в доме? Я открыл глаза и сразу все понял. Верочка лежала на боку, закинув на меня руку и ногу. Точно так же обожала засыпать и просыпаться та… другая Вера, оставшаяся в туманном прошлом. Та, о которой я предпочел забыть. И которая на самом деле носила немного другое имя…

***

Жил я тогда не в Восточном районе, а в Северном, чуть ли не на окраине Города. Поэтому мне приходилось почти каждый день пользоваться единственной веткой нашего метрополитена. Она тогда была короче, чем сейчас. Всего шесть станций. Вот я все шесть и проезжал, от одного конца до другого. Очень удобно. Выходил из дома и уже через десять минут стоял на платформе. Плюс еще пятнадцать минут — движение под землей. И еще семь-восемь минут — пешком до Академии, которая в ту пору скромно именовалась институтом.
В один прекрасный весенний день я ехал на занятия ко второй паре. Утренний пик уже прошел, вагон был полупустой. На второй станции народу прибавилось, почти все сидячие места оказались заняты. Рядом со мной уселась русоволосая девушка лет двадцати. Неброско накрашенная, скромно одетая. Я на нее и внимания-то не обратил, мысли были заняты книгой о трагических судьбах русских эмигрантов первой волны, которую я дочитал вчера вечером. Исторические темы меня всегда интересовали, и я даже подумывал одно время, а не подать ли документы на истфак, но потом все же остановился на культурологии… И была у меня еще особенность: если попадалась мне интересная книга, то после прочтения я несколько дней мысленно жил с ней, переваривал и передумывал, представлял себя на месте главных персонажей и воображал, как бы сам поступил в том или ином эпизоде.
Решающую роль сыграла папка. Самая обыкновенная черная папка из кожзаменителя, которую девушка раскрыла через минуту после того, как села на место. Не окажись при ней этой папки, и ничего бы не произошло. Я бы не заговорил с ней, не узнал бы ее имени, не полюбил бы ее, не женился бы на ней… Но случилось, как случилось.
Моя соседка вынула из папки несколько листов бумаги. Я машинально взглянул на них и уже не смог оторваться. Вроде бы ничего особенного, обычные карандашные наброски. Я тогда учился на четвертом курсе и в изобразительном искусстве разбирался неплохо. Рисунки, лежащие на коленях девушки, были выполнены не на очень высоком профессиональном уровне, хотя и довольно старательно. Но меня заинтересовал даже не уровень, а тематика. Борющиеся с огнедышащими драконами рыцари в доспехах и шлемах, спускающиеся с неба белокурые красавицы с копьями и мечами, хищные птицы с распростертыми крыльями, длиннобородые старцы… Без сомнения, это были зарисовки с картин Константина Васильева, на мой взгляд, одного из величайших художников современности.
Вот сейчас, восстанавливая в памяти всю свою нескладную жизнь, не могу припомнить другого случая, чтобы я заговорил с незнакомой девушкой в транспорте. У меня вообще с женским полом долгое время не клеилось. Не умел я знакомиться с девушками, не умел легко и непринужденно общаться, остроумно и в тему шутить, весело флиртовать. Скажу прямо: боялся я женщин. Теперь, с высоты прожитых лет, легко могу диагностировать причину этого страха. До пятнадцати лет я каждодневно наблюдал взаимоотношения родителей, вот они-то и повлияли на мою неокрепшую подростковую психику. Мама была женщиной сильной и властной, с мнением других людей не считалась, имела собственную точку зрения по любому поводу и считала именно ее единственно правильной. Блеклый и невыразительный отец на ее фоне терялся, как бледно-коричневая тощая курочка на фоне матерого разноцветного петуха с роскошным хвостом. Мне очень трудно было видеть в нем отца. Скорее уж, старшего брата. Мы с ним находились примерно в равном положении, одинаково бесправном. Как нам одеваться, чем питаться, какие лекарства принимать, какие фильмы смотреть, куда ездить отдыхать — все решала мама. С одной стороны, это было даже удобно: раз не принимаешь решений, то и ответственности не несешь. А с другой стороны, я сейчас отчетливо понимаю всю ненормальность и противоестественность такого семейного устройства. И не имею никаких претензий к отцу, который ушел от матери, когда мне исполнилось пятнадцать. Ушел, в чем был, ничего из имущества себе не взял. Оказалось, он уже несколько лет тайком встречался с другой женщиной. Ждал, пока я подрасту. Дождался — и ушел. И правильно сделал, по моему мнению. С отцом я неоднократно виделся после родительского развода и с его новой супругой тоже познакомился. И совсем нетрудно мне было сообразить, почему отец променял на нее мою мать. Рядом с простоватой, робкой и застенчивой женщиной, готовой всю себя посвятить любимому человеку, он сам себе казался настоящим Мужчиной с большой буквы.
Вот этот липкий страх перед тем, что моя потенциальная спутница жизни подомнет и раздавит мою личность, лишит меня всякой самостоятельности, превратит меня в предмет домашнего интерьера, — страх этот и мешал мне строить отношения с девушками. Не знаю, есть ли такое понятие, как мужская девственность, но если есть, то я утратил ее непозволительно поздно, в двадцать лет. Само собой получилось. Пришел как-то в гости к однокурснику на день рождения. Там компания собралась, человек восемь. Напились мы порядочно, в лучших традициях студенческого братства. Среди нас оказалась девушка по имени Алена, с неудачным лицом и умопомрачительно красивым телом. Как я потом узнал, все парни, присутствовавшие на нашей вечеринке, раньше были ее любовниками. Не одновременно, правда, а каждый в свой час. Даже нет, не любовниками. Любовник — от слова «любовь». Половыми партнерами были, вот как надо сказать. Все, кроме меня. И вот ее, Алену, этот факт явно обеспокоил. Полвечера она мне демонстрировала свою готовность, вплоть до того что на колени ко мне усаживалась. Друзья меня в бок толкали, дескать, Жека, чего теряешься, вон же комната свободная… Ну, я и не устоял. Взбалмошная Алена ураганом прошлась по моему телу, оставив после себя миллион воспоминаний и мерзопакостную инфекцию, от которой, к великому счастью, меня весьма успешно пролечили в кожно-венерологическом диспансере. Хорошо, что мама так никогда и не узнала об этом позорном эпизоде из жизни своего сына…
Случилась эта история за три месяца до той самой поездки в метро, во время которой я познакомился со своей первой женой. Искоса поглядывая на ее рисунки, я мучительно придумывал какой-нибудь эффектный способ привлечь ее внимание и завязать разговор. Проклятые подростковые комплексы мешали, в голову ничего не приходило. А ехать оставалось всего две станции.
— Девушка, а вы свою Брунгильду перед зеркалом рисовали?
Эти слова мой язык произнес независимо от воли своего хозяина. Услышав их, незнакомка недоуменно взглянула на меня, потом перевела взгляд на свой рисунок. Задумчиво улыбнулась, опять посмотрела мне в глаза.
— Нет, конечно. А что, разве мы похожи?
— Очень.
— Странно. Никогда бы не подумала. Брунгильда — она же валькирия. Женщина-воин. Сильная, жесткая, не ведающая сострадания… Холодная, закованная в броню доспехов… И что, неужели я произвожу такое впечатление?
— Совсем нет, — мотнул я головой. — Вы не такая. Но и Брунгильда не такая, как вы только что описали. Она вполне способна и на человеческую теплоту, и на сострадание. Как раз из-за этой своей слабости она в конечном итоге и пострадает…
— Пострадает? Как?
— Ее навечно усыпил бог Вотан за непослушание. За то, что помогла воину Зигмунду, которому не имела права помогать… Ну, вернее, ее усыпили не навечно, а до того момента, когда какой-нибудь герой ее разбудит, и она должна будет стать его женой… Короче, что-то типа сказки о мертвой царевне…
— Ничего себе. Откуда вы это знаете? — спросила девушка, с искренним интересом выслушав мои пояснения.
— Ну как же. Есть опера, так и называется, «Валькирия». Я ее не слушал, но читал либретто…
— Да, точно-точно. Вспомнила. Рихард Вагнер… Просто я по натуре совсем не музыкальная, в опере не разбираюсь.
— А бывали когда-нибудь в нашем оперном театре?
— Нет… Я в Городе второй год живу, не успела еще. Из маленького городка приехала.
— А давайте вместе сходим! — выпалил я. — На что-нибудь такое, что вам обязательно понравится. На того же Вагнера, например.
— Так может, мы для начала познакомимся?
— Да, точно… Я Женя. А вас как зовут?
— Вероника.
Поезд с ревом вылетел на конечную станцию и остановился. Вероника аккуратно сложила свои рисунки в папку, и мы с ней поднялись по эскалатору на поверхность земли. Мне жутко не хотелось с ней прощаться. Думал: вот разойдемся сейчас в разные стороны, и что, если никогда больше не увидимся?!.. Но и пропускать вторую пару тоже не хотелось, там не лекция была, а семинар. Нас преподаватель предупреждал в начале семестра, что активная работа на семинарских занятиях позволит получить «автомат» на экзамене. Да и по поведению девушки видно было, что она спешит.
— Может, нам по пути? — с надеждой спросил я.
Пару месяцев спустя, когда дело уже близилось к свадьбе, Вероника со смехом вспоминала вот эту мою фразочку. Говорила, что в тот момент восприняла ее как предложение: дескать, а не созданы ли мы друг для друга, не пойдем ли по жизни вместе…
— Мне туда, — она махнула рукой. — Я учусь в Архитектурно-художественном колледже. У меня пара через десять минут… Как жаль.
— А мне туда, — вынужден был я кивнуть в противоположную сторону, где виднелись бурые стены моего института. — Я на факультете культурологии учусь.
— А девушка-то у тебя есть? — вдруг спросила Вероника.
Я растерялся и не нашел, что сказать. С одной стороны, если Вероника мне понравилась (а она понравилась!) и если я хотел, чтобы она относилась ко мне серьезно, нужно было дать ей понять, что я совершенно свободен. Ни одна в мире женщина не захочет быть запасной или дополнительной. А с другой стороны, мне всегда было неловко признаваться в том, что у меня нет постоянной девушки. В нескольких умных книгах я встречал мысль, что о всяком мужчине можно судить по женщине, которая есть рядом с ним. Красивая, умная и ухоженная — значит, и мужик не промах, раз сумел такую завоевать. Ну, а если женщина ни красотой, ни интеллектом, ни талантами не блещет, то можно предположить, что мужик только такую и способен увлечь, потому что сам никакими достоинствами не отличается и ни на что лучшее рассчитывать не может. А что сказать про такого, у которого подруги вовсе нет?..
— Сам не помнишь, что ли? — усмехнулась Вероника, наблюдая за борьбой чувств, наверняка отразившейся на моем лице.
— Помню. Нет у меня девушки.
— Ничего, это поправимо. У тебя есть куда номер записать?
— Какой номер? — не понял я.
— Телефона, конечно, какой же еще, — засмеялась девушка. — Или ты, Женя, уже передумал меня в театр приглашать?..
Вот так все и закрутилось. На семинар я тогда еле успел. Весь день думал только о своей новой знакомой. Мне казалось, что над моей головой грациозно парит Счастье в виде белой бабочки. Парит очень низко, едва не задевая меня кончиками крыльев. Я понимал, что легко могу спугнуть бабочку неосторожным жестом или излишне громким звуком. И что же мне сделать, чтобы она не улетела прочь, а опустилась на мое плечо?..

***

«Счастье подобно бабочке. Если будете за ним гоняться, оно неминуемо будет ускользать от вас. Но если вы замрете, оно обязательно сядет вам на плечо…» Не помню, какому мудрецу принадлежит сей афоризм. Лично я всегда сомневался в его правильности. За счастье нужно бороться, счастье нужно заслужить — не этому ли учит нас мировая литература? Но встреча с Вероникой заставила меня пересмотреть свои взгляды на жизнь.
Наш роман развивался легко и стремительно, практически безо всяких усилий с моей стороны. Я звонил, приглашал ее на свидания, и она всякий раз соглашалась. Мы гуляли по тихим улицам и городским паркам. Заходили в уличные кафешки, стараясь не нанести непоправимый ущерб моему студенческому бюджету. По моей инициативе сходили в оперный театр, на ту самую «Валькирию», и Вероника потом горячо благодарила меня и говорила, что я открыл ей новый прекрасный мир, о котором она раньше и не подозревала. И восторг ее был неподдельным, я это ясно видел.
Без малейшего напряжения разрешился и вопрос о телесной близости. До поцелуев и страстных объятий у нас дело дошло уже на втором свидании. А кульминация случилась на пятом или на шестом, сейчас уже и не вспомнить точно… Кажется, я в тот день сдал на «отлично» самый сложный экзамен летней сессии и предложил Веронике отметить мой успех. Мы встретились возле ее станции метро. Часа два бродили, взявшись за руки, по нашему микрорайону. К себе домой я не решался ее приглашать, потому что пришлось бы знакомить с мамой, а этого я очень боялся. У Вероники тоже квартира не пустовала. А погода стояла такая изумительная, что ни в какие помещения заходить не хотелось. Я помню детскую площадку с качелями, на которых мы сидели, попивая белое вино и закусывая купленными в киоске вишнями. Помню белую бабочку, которая мельтешила над нами, словно благословляла нас взмахами своих тончайших крыльев. Помню обширный парк неподалеку от моего тогдашнего дома, куда мы забрели, когда вино было допито и на город начала опускаться ночная тьма. Помню одуряющий запах сирени, который опьянил нас куда сильнее, чем алкоголь… Мы вполголоса читали друг другу любимые стихи и перебрали чуть ли не всех поэтов Золотого и Серебряного века. А потом Вероника вдруг продекламировала вот это пушкинское «Весна-весна, пора любви…», и посмотрела на меня таким выразительным взглядом, что я мгновенно понял: все состоится здесь и сейчас. Собственная одежда, разложенная на траве, послужила нам любовным ложем. Это были умопомрачительные минуты, я буду их вспоминать до конца жизни. Когда все уже закончилось и я лежал на своей рубашке, поглаживая волосы Вероники, внезапно пришла в голову мысль: а ведь с той самой Аленой, которая похитила мою мужскую девственность, все было совсем не так! И тут же меня молнией поразила разгадка: ну конечно, не так! У Алены-то я был едва ли не сороковым, судя по рассказам моих однокурсников. А у Вероники я оказался первым…

***

И у Веры тоже!.. Она тоже оказалась девственницей. И меня это нисколько не удивило, хотя, казалось бы, обладательница столь привлекательной внешности давно должна была познать радость плотской любви. Немногие из современных двадцатилетних девчонок могут похвалиться своей «нетронутостью»…(Впрочем, «похвалиться» — неуместное в данном случае слово. Скорее уж — «постыдиться», в наше-то продвинутое время!) А не удивился я потому, что к тому моменту Вера и Вероника слились для меня в одно целое. Я смотрел на одну, а видел другую. Выражением глаз, чертами лица, мимикой, походкой, жестикуляцией, манерой речи — всем, абсолютно всем одна девушка напоминала другую. И не только физическими особенностями, но и духовной сущностью тоже. Они обе были связаны с миром искусства и обладали тонким художественным вкусом. Они обе умели рисовать, обе любили русскую поэзию, обе имели нестандартное мышление и могли простыми словами говорить на сложнейшие темы… От них исходил одинаковый аромат, вот как я бы сказал. С обеими я был настроен на одну волну. Я всей кожей ощущал душевую близость с Верой и Вероникой и был уверен, что и они тоже чувствуют и понимают меня… Никогда прежде мне не встречались двое столь похожих людей. Так можно ли было удивляться, что и в сексуально-физиологическом плане они тоже оказались двойниками?
Наутро Вера уехала, и я проводил ее до остановки. А вечером я ее на той же остановке встретил, и мы опять совместно готовили ужин, потом наслаждались результатами своего кулинарного труда, а потом, благо погода стояла теплая, долго сидели на лоджии, приоткрыв все рамы. Держались за руки и разговаривали, попивая настоящее итальянское «пасситодипантелерия», которым я предусмотрительно запасся днем. Во мне не оставалось ни капли стеснения и напряжения, я был полностью умиротворен и расслаблен. Я уже не боялся, что утром Вера снова уедет и я никогда ее не увижу. Я был уверен, что она обязательно вернется и будет со мной...

***

Несколько дней я блаженствовал. Ходил на работу, читал лекции и проводил семинарские занятия. Общался с коллегами. Многие из них словесно выразили мне свое сочувствие по случаю гибели Маргариты. Я скорбно поджимал губы и опускал глаза, вздыхал, благодарил, но уже не чувствовал того отчаянья, во власти которого находился в первые дни после смерти жены. После занятий возвращался домой, наведываясь по пути в продуктовые магазины. Решал какие-то мелкие бытовые вопросы, прибирался в квартире, кормил котенка, смотрел телевизор… Одним словом, жил прежней жизнью. Той жизнью, которая прервалась семнадцатого мая, когда погибла Рита. С одной разницей: по вечерам ко мне приезжала Вера, и до утра мы были вместе.
Верочка была превосходным слушателем, а я, будучи классическим российским интеллигентом, всегда любил порассказать о себе. Потому так и получилось, что даже после семи совместно проведенных вечеров я знал о своей подруге весьма немного. Зато она узнала обо мне практически все… Чувствуя себя кающимся грешником на исповеди, я рассказал ей даже о том, о чем много лет пытался забыть. В том числе и об отношениях с моей первой женой, которые так славно начались и так постыдно и некрасиво закончились…
Четверть века назад я был порядочным юношей, воспитанным на классической литературе. Долг, честность, ответственность и уважительное отношение к женщине не были для меня бессмысленными буквосочетаниями. Поэтому я завел с Вероникой разговор о вступлении в законный брак уже на другой день после той волшебной сцены в городском парке. Нет, я не принуждал себя и не приносил себя в жертву собственным принципам. Я просто любил ее. Мои желания полностью совпадали с моим долгом, что в обыденной жизни случается не часто.
Вероника согласилась. Я познакомился с ее родителями, очаровательными, хотя и слегка простоватыми людьми. Жили они в полутора часах езды от Города, в небольшом поселке. А потом я привел ее к нам домой, для знакомства с мамой. Побаивался, конечно… Мама вела себя с будущей родственницей сдержанно и прохладно, хотя и не позволила себе ни одного грубого слова. Но потом, когда мы остались одни, четко и недвусмысленно дала понять, что не одобряет мой выбор и не желает, чтобы рядом со мной была «такая» девушка. Я поинтересовался: что значит «такая»?.. Мама стала говорить о недостатках Вероники, которые она будто бы увидела или почувствовала шестым чувством. (Ни один из названных ею недостатков впоследствии не подтвердился.) Потом заговорила о том, что мы оба очень молоды, что в таком возрасте люди не могут правильно оценивать друг друга, не могут рационально мыслить и принимать верные решения. Да и собственных доходов у нас нет, если не считать моей крошечной стипендии. И жить нам негде, кроме как в квартире моей мамы, а она от такой перспективы вовсе не в восторге. В общем, много было аргументов. Но только спустя несколько лет до меня стало доходить, что истинная причина маминого недовольства крылась совсем в другом. Расставшись с моим отцом, она свою личную жизнь так и не устроила. Потому и не желала делить меня, единственного сына, с другой женщиной. Не в Веронике дело, не в ее достоинствах и недостатках. На ее месте могла быть любая другая девушка, мать все равно протестовала бы против моего брака.
— Теперь уже поздно об этом говорить, мама, — решительно заявил я, исчерпав все контраргументы. — У меня с Вероникой БЫЛО. И я просто обязан на ней жениться.
— Что у вас «было»?
— Ну… Это… Близость была. И я у нее первый мужчина, — с некоторой гордостью заявил я. — И как я буду выглядеть, если расстанусь с ней?..
Лучше бы я этого не говорил. В адрес моей подруги тут же была брошена куча обвинений из серии «ни одна приличная девушка до свадьбы не…». Хорошо, что она не слышала эпитетов, которыми наградила ее моя мама…
Да, я был послушным сыном и очень любил мать, но и Веронику я тоже любил и хотел прожить с ней всю жизнь. Потому и поступил так, как считал нужным. Совместно с ее родителями мы организовали скромную свадьбу, которую моя мама проигнорировала, и поехали в двухнедельное турне по Волге. А потом приехали и поселились в маминой квартире. Где ж еще? Другой жилплощади у меня не было, равно как и денег на съем квартиры. Сама Вероника до встречи со мной жила в квартире хороших знакомых, которые вовсе не горели желанием предоставлять квадратные метры еще и мне, совершенно постороннему для них человеку. Ну а вариант проживания у ее родителей даже не обсуждался: мы бы каждый день чертову уйму времени тратили бы на дорогу. Не прерывать же обучение в институте и колледже…

***

К сожалению, я был не только послушным сыном, но и слабовольным, мягкотелым человеком, не приученным к преодолению жизненных трудностей и не умеющим принимать сложные решения. Теперь в этом уже можно честно признаться, не боясь выглядеть смешным и нелепым в глазах окружающих.
Меня хватило всего на один год. Это было тяжелейшее время. Я постоянно находился в эпицентре малых, средних и крупных конфликтов. Любая ерунда могла стать поводом для очередного скандала между мамой и женой. Настоящих, классических скандалов, сопровождающихся битьем посуды и матерной бранью, было немного. Можно даже сказать, их совсем не было. Все-таки моя мама имела высшее образование и флегматичный темперамент, а Вероника чисто из принципа никогда не повышала голос и не переходила на оскорбления. Но мне от этого легче не становилось. Тихая, затяжная ссора — она порой похуже шумной перепалки. В нашей двухкомнатной квартире царило перманентное напряжение. Мать находила тысячу и один способ, чтобы продемонстрировать свое пренебрежительное отношение к Веронике. Делать это ей было нетрудно, потому что жили-то мы в первую очередь на ее деньги, хотя тесть с тещей иногда и отправляли небольшие суммы. Не проходило и дня, чтобы мы не услышали в свой адрес какой-нибудь колкости, связанной с финансовым вопросом. Дескать, двое малолеток ни с того ни сего вообразили себя взрослыми, поженились, а сами живут в родительской хате, на родительские деньги… Казалось, мать целенаправленно прилагала все усилия для того, чтобы сделать нашу супружескую жизнь невыносимой. Одни только наши занятия любовью чего стоили. Стены-то в квартире тонкие, звукопроницаемость хорошая. Так вот, каждый раз, когда мать слышала, что у нас «начинается», она начинала колотить кулаком или тапочком в стенку и кричать, что мы мешаем ей спать. Легко представить, как подобные эксцессы сказывались на нашем эмоциональном состоянии…
Кто-нибудь на моем месте, наверное, и смог бы «разрулить» ситуацию. А я не смог. Мне казалось, что выбранная мною позиция абсолютного нейтралитета является наиболее подходящей. Я не хотел принимать ни сторону матери, ни сторону жены. Не хотел портить отношения ни с той, ни с другой. Издержки «правильного» воспитания, что с ними поделаешь… Никто не объяснил мне в детстве, что пассивный путь наименьшего сопротивления и «сбережения сил» не всегда является самым правильным. А в итоге я потерял свою первую семью…

***

Никому и никогда я не рассказывал историю своих отношений с Вероникой. Разве что Маргарите, своей второй супруге. Но даже она не знала всех подробностей нашего расставания. Мне страшно не хотелось выглядеть в ее глазах слабовольным и трусливым хлюпиком. Мне было просто стыдно!..
А вот с Верой как-то так получилось, что я рассказал ей о своем первом браке уже на третий день знакомства. Там же, на лоджии. Стыда не было. У меня было другое чувство. Как будто моя душа — это большой дом, и я из всех уголков этого дома выгребаю накопившийся за много лет мусор. Голыми руками. Да, это неприятно, и лучше бы это сделал кто-то другой. Но в то же время я чувствую, как становится легче дышать, как уходит смрадный запах из моего дома, как комнаты наполняются чистотой и свежестью. Помню свою единственную в жизни исповедь в православном храме. Мне тогда было лет пятнадцать. Суть христианства я тогда не понимал, да и в Бога не очень верил, но у меня был переломный возраст, я мучительно искал нравственные ориентиры и ради интереса зашел в церковь. Так вот, после беседы с седобородым священником у меня было такое же ощущение, как после разговора с Верой.
— Да, я тебя очень хорошо понимаю, — задумчиво произнесла она, выслушав мое унылое повествование. — И не осуждаю. Две хозяйки на одной кухне — это всегда тяжело. Когда у мамы тяжелый характер — это тяжело вдвойне. А уж когда мать ревнует собственного сына к его жене и мечтает их развести — это просто ужасно… У меня есть одна знакомая семья, там такая же история приключилась. Только им не повезло еще больше. У молодого человека было слабое сердце, и он не выдержал этого ежедневного напряга, надутых молчанок и косых взглядов. Однажды уснул и не проснулся…
— Грустно, — согласился я. — Вот и мне порой умереть хотелось. Очень живо представлял, как лежу в гробу, а они обе рядом стоят, помирившись и обнявшись…
— А чем закончилось? — спросила Вера. — Кто был инициатором расставания, ты или твоя жена?
— Как сказать… Видишь ли, я так устал за год, что уже был морально готов к тому, чтобы оставить Веронику. Но кое-что меня удерживало. Во-первых, я ее любил. Во-вторых, мне не хотелось, чтобы она считала меня непорядочным человеком, способным бросить свою женщину из-за трудностей, которые мы оба считали временными. А в-третьих, мы оба, Вероника и я, в том году заканчивали свои учебные заведения. Я получил диплом о высшем образовании, она — о средне-специальном… Я поступил в аспирантуру и рассчитывал, что теперь буду получать хоть какие-то деньги. Жена тоже куда-то устроилась, не помню куда, но не по специальности, это точно. Мы уже начали присматривать банк, который мог бы предоставить нам кредит на приобретение жилья. Но…
— Что у вас случилось? — спросила девушка, пристально глядя мне в лицо. — Плохое что-то, да?
— Не плохое, а ужасное. У меня ведь Вероника была, по сути, первой женщиной. Не считая одного малозначительного эпизода… То есть большого опыта отношений с женщинами у меня не было. Например, я никогда раньше не сталкивался с таким явлением, как измена. Можешь себе представить, каково мне было узнать, что моя жена в течение долгого времени встречается с другим мужиком?!
— Она тебе изменила?
— Да. С парнем из ее колледжа. Он получил диплом на год раньше Вероники и сразу же уехал в свою провинцию. То ли Тюмень, то ли Тавда, не помню уже. Но время от времени он приезжал в Город, и вот в эти его приезды моя жена с ним и встречалась. В гостиницах или на съемных квартирах. И у них все было. Понимаешь?
— Конечно, понимаю. Не дура. Но я другого не понимаю, Женя: ты-то сам как узнал об их романе?
— Да прямо как в мелодраме. Однажды, когда Вероники не было дома, я случайно нашел в ее вещах пакет, а в нем были письма. Штук десять. Тот парень писать любил и умел, в каждом письме распространялся на несколько тетрадных листов. Так красиво писал про свои чувства, строил планы на будущее, смаковал пикантные подробности их встреч… Кое-что и про меня было. С такой, знаешь ли, недоброй издевкой.
— Неожиданный поворот… А письма от самой Вероники там были?
— Ну ты что, Верочка? Письма от Вероники — у того парня, естественно.
— Ой, точно. Туплю чего-то. Я все забываю, что это было в прошлом веке, когда письма на бумаге писали и в почтовый ящик опускали. А не как сейчас, по электронной почте… Слушай, Женя, а как же она эти письма получала, если вы все вместе жили? Ведь и ты, и твоя мама могли бы любое из них первыми заметить в ящике.
— А Вероника их на почте получала. Что такое «письмо до востребования», знаешь?
— Ну, смутно представляю.
— Вот. Так они и общались.
— И что ты сделал?
— Что сделал… Я перечитал все письма, потом взглянул на часы и понял, что Вероника скоро придет домой. И как мне вести себя?.. И я решил позвонить этому парню. В одном из писем был указан его телефон…
— Подожди, если у него был телефон, зачем же они письма писали?
— Во-первых, им это просто нравилось. Многие люди раньше любили письма писать. Я и сам любил. А во-вторых, не забывай о квитанциях на оплату междугородних разговоров. Как бы Вероника объяснила свои регулярные звонки в Тюмень… или Тавду, никак не могу запомнить…
— А, поняла.
— Ну вот. Я позвонил, и он оказался дома. Я ему с ходу бухнул, что все знаю об их шашнях. Он сначала притворялся, будто вообще не понимает, о ком речь идет, а потом почувствовал, что отпираться бессмысленно. В общем, поговорили с ним. Парень вполне приличный оказался, интеллигентный и рассудительный, как и я сам. Он мне много чего сказал тогда… Главное: они с Вероникой любят друг друга, и она мечтает к нему уехать, а останавливает ее исключительно жалость ко мне. Боится, как бы чего-нибудь с собой не сделал или не спился… Ты знаешь, Верочка, меня вот эти слова взбесили больше, чем сама измена жены. Получается, любит она другого, а со мной живет просто из жалости?! Да зачем оно мне надо?
Вспоминая печальную историю двадцатилетней давности, я разволновался и стал расхаживать по лоджии из конца в конец. Вера сочувственно смотрела на меня.
— К возвращению Вероники я уже принял решение. Я решил с ней порвать. Уж лучше сделать это сейчас, думал я, чем через несколько лет, когда ее проклятая жалость иссякнет… Когда она пришла, радостная такая, улыбающаяся, как будто миллион долларов на улице нашла, я все ей выложил. Показал письма, рассказал о разговоре с этим парнем. Сказал, что освобождаю ее от всех обязательств и что не буду возражать против развода…
— А она что?
— Она?.. О, она была удивительной девушкой, экстраординарной. Вот вроде тебя. И реакция у нее тоже была удивительной. Она просто молчала. Слушала меня, перебирала письма и молчала. Причем молчала не как подсудимый, которому нечего возразить, а как сытая тигрица, которую вздумали судить бурундуки… В этот момент пришла моя мать. Она сразу поняла, что у нас что-то случилось. Мне пришлось рассказать ей… Она высказалась в духе «а я чего-то подобного и ждала» и ушла в свою комнату. А я остался наедине с женой. Глядел на нее и ждал, что она хоть что-нибудь скажет в свое оправдание. Ну, или во всем признается и попросит прощения. Но она не сделала ни того, ни другого. Она неторопливо собрала свои вещи — только те, которые принадлежали лично ей! — и ушла. И больше я ее никогда не видел.
— Никогда?
— Нет. Никогда. Даже случайно. Я ничего не знал о ее дальнейшей жизни, да и не интересовался, честно говоря. Соцсетей тогда не было, это сейчас у каждого человека, за исключением пенсионеров, имеется по две-три страницы на разных сайтах, и по ним можно все что угодно узнать, вплоть до цвета купальных трусов, в которых человек загорал во время последнего отпуска… А тогда было не так. Понятно, за год совместной жизни у нас появились общие знакомые, но у меня такое чувство, что после расставания со мной она и с ними тоже перестала общаться. Как сквозь землю провалилась. Правда, спустя два или три года я случайно узнал от знакомых, что она будто бы живет на Кипре с новым мужем. И даже ребенка родила вроде бы. То ли мальчика, то ли девочку, не помню уже… Да и не факт, что это правда. Может, те люди, которые мне о ней рассказали, просто обознались.
— А с ее родителями ты тоже больше не общался?
— Нет. А о чем? О чем мне с ними разговаривать? Они наверняка стали бы меня стыдить, давить на мою совесть. А я ведь и сам ощущал себя виноватым. Хотя почему, казалось бы? Не я же ей изменил, а она мне.
— Да, изменила она, но как-то слишком уж легко ты от нее отказался, — задумчиво промолвила Вероника. — Ну ладно, пусть даже изменила…
— Не изменила, а изменяла! — возбужденно воскликнул я. — Регулярно изменяла, на протяжении года!
— Пусть так. Но ты мог бы разобраться в ситуации, узнать все подробности, а потом уже принимать решение. Да и от Веры все же нужно было добиться объяснений…
— Я спрашивал, она молчала. Не мог же я из нее силой показания выбивать, как тупой следователь из подозреваемого!.. А хотя знаешь, ты частично права. Подсознательно я и не хотел ничего выяснять. Наверное, в глубине души даже рад был, что появился такой удобный повод расстаться с Вероникой. Я очень устал, Вера. Устал от напряженной и нервозной обстановки. Устал от совместного существования под одной крышей с мамой… Ну да, мы могли в скором времени решить жилищный вопрос, но тогда появились бы другие трудности. Пришлось бы взять на себя все заботы о семье. В том числе и о будущем ребенке, понимаешь? Вероника очень хотела иметь детей. Постоянно мечтала о том, как родит малыша и как мы будем его растить. И мы усиленно пытались этого малыша заделать, — смущенно улыбнулся я, вспомнив наши попытки «сделать все бесшумно, чтоб мама не проснулась». — Нет, я не чувствовал себя готовым на такое…
— И поэтому ты так легко расстался с ней?
— Да, — опустив голову, проговорил я. — Наверное, так. Верочка, ты первый человек, которому я обо всем этом рассказываю. Я даже самому себе не признавался в истинных мотивах своего поведения. Очень не хотелось расписываться в собственной слабости.
Вера взяла меня за руку и мягко усадила в кресло. Сама уселась ко мне на колени, обняла за шею и прижалась ко мне.
— Ты ни в чем не виноват, Женечка, — прошептала она. — От молодого парня, выросшего в интеллигентной семье и не знавшего трудностей, нельзя требовать слишком многого. Не вини себя.
И так искренне, так душевно она эти простенькие слова произнесла, что мне вдруг стало легко и спокойно. Если Вера меня не осуждает, значит, и никто другой меня осуждать не вправе. Не за что осуждать и не за что порицать.

***

О моем первом браке мы с Верочкой поговорили только один раз. Тогда, на лоджии. А вот о чем мы говорили чуть ли не ежедневно, так это о жизни и смерти Маргариты.
Я поведал Вере всю незамысловатую историю своего знакомства с Ритой. Я подробно рассказывал, как мы встречались, о чем разговаривали, как наконец пришли к решению вступить в официальный брак. Вера сама поощряла меня на эти откровения и внимательно слушала. И я уверен был, что слушает она не из вежливости, а потому что ей действительно интересна моя жизнь. В том числе — мои отношения с другими женщинами.
Во время таких бесед я часто срывался на самобичевание. Начинал самого себя упрекать в гибели жены. Причем я и сам не понимал, в чем конкретно моя вина. Но в том, что вина моя есть, я не сомневался. Возможно, был недостаточно внимателен и не разглядел суицидальных намерений Риты. Или, допустим, в силу своих личных качеств так и не стал для нее пресловутой «каменной стеной», за которой мечтает спрятаться от проблем и невзгод любая женщина. Или, скажем, не смог дать ей ощущение семейного счастья, которое могло бы удержать ее от самоуничтожения… Короче, никаких конкретных причин, одни общие слова.
Вера, ангелочек мой, всякий раз принималась меня успокаивать и убеждать в том, что никакой вины на мне нет. У нее была просто феноменальная способность находить такие слова, что нельзя было к ним не прислушиваться и над ними не задумываться. Очень убедительно говорила. К тому же она натолкнула меня на мысль, которая раньше вообще не приходила мне в голову.
— Вот ты, Женя, все ищешь причину в себе, — однажды сказала она. — Ты все винишь себя в том, что не распознал намерений своей жены. Не заметил перемен в ее настроении. Ну и, как следствие, не предотвратил ее смерть… А может, ты никаких дурных признаков не заметил не из-за того, что ты черствый, грубый и невнимательный, а из-за того, что их просто не было?..
— Да быть такого не может, — возразил я. — Маргарита была нормальной женщиной, со здоровой психикой. Она не смогла бы совершить такой ужасный поступок импульсивно, поддавшись сиюминутной слабости. Она могла на такое решиться только после длительных раздумий, если поняла, что никаких других выходов просто не существует. Это решение должно было в ней вызревать постепенно. В течение нескольких недель как минимум. И любой другой мужик на моем месте непременно заметил бы, что с любимой женщиной творится что-то неладное…
— Вот именно. А ты не заметил. Хотя ты совсем не производишь впечатление классического ученого червя из анекдотов, который живет в мире научных идей, ничего вокруг себя не замечает и способен полчаса искать свои очки, держа их в левой руке… И ты любил Маргариту, сам говоришь. Значит, она тебе не была безразлична. И если бы какие-то внешние суицидальные признаки были, ты бы их непременно увидел.
— Что же ты хочешь сказать?
— А может, не было никакого самоубийства? — слегка приподняв брови, произнесла Вера тихим голосом.
Я открыл рот, но так и не нашел, что ответить. До того момента у меня и тени сомнений не было, что Рита выбросилась с лоджии по собственному желанию. Но аргументы Веры были действительно весомыми, мне трудно было ей возра­зить. Я постарался свернуть тему, но почувствовал, что абсолютной уверенности у меня уже нет.
Этот разговор состоялся на второй день после того, как мы с Верой стали «плотью единой». Двадцать четвертого мая, в среду. А уже двадцать пятого, в четверг, я отправился на работу. Отчитал три лекции, пообщался с коллегами, выслушал их соболезнования. Все советовали мне «держаться». Странное пожелание, никогда не понимал его смысл, хотя сам частенько его высказывал другим людям… Да, я «держался». Потому что знал, что у меня есть Вера. А не встретил бы я ее три дня назад, так и не пошел бы сейчас ни на какую работу, не стал бы рассказывать студентам про импрессионистов и передвижников. Так бы и лежал в своей опустевшей квартире и смотрел невидящим взором в потолок, пока меня бы снова в стационар для психов не определили, только уже не на четыре дня, а навсегда…
Пока ехал в автобусе, думал о Вере. Пока шел с остановки, думал о ней же. И до того задумался, что взял неверное направление. Прошел несколько дворов в сторону, противоположную от дома. Обругал самого себя за рассеянность и уже двинулся в обратный путь, как вдруг заметил красную табличку на фасаде одной из многоэтажек. Тут же вспомнил: да, ведь именно здесь расположено участковое отделение полиции, обслуживающее наш микрорайон. Опорный пункт, как раньше говорили.
Я немного подумал. Вспомнился вчерашний разговор с Верочкой, вспомнились ее предположения. А что, если так и есть?.. Вдруг Маргарите на самом деле помогли спрыгнуть с лоджии? Не знаю, как такое возможно, я ведь в тот момент был дома, хотя и в ванной комнате. Маловероятно, что кто-то проник в нашу квартиру именно в этот момент, незаметно подкрался к Рите и ухитрился выбросить ее, не оставив никаких следов борьбы… Да, маловероятно. Но маловероятно — не значит невозможно. Как ученый, я обязан четко разграничивать эти понятия. После разговора с Верой мне казалось еще менее вероятным спонтанное и немотивированное самоубийство моей жены. Трудно поверить в убийство, но столь же трудно поверить в суицид. И что же мне, до конца жизни сомневаться придется? Ну нет, не такой у меня склад ума. Что в науке, что в жизни я придерживаюсь золотого правила: если есть две взаимоисключающие гипотезы, нужно разобраться и установить, какая из них истинная, а какая — ложная. Тем более речь идет не о каком-то абстрактном вопросе, а о женщине, с которой я много лет прожил под одной крышей. Нужно выяснить… А кто мне может помочь? Кто, если не сотрудники правоохранительной системы, для которых расследование вот таких подозрительных смертей является работой и обязанностью?
Я решительно направился в сторону отделения. Тот, кто мне был нужен, оказался на месте. Теперь он уже не казался мне «вестником смерти», как два дня назад. Обычный молодой мужик, очень симпатичный, кстати, девчонки на него наверняка гроздьями вешаются. Ну, выпала ему такая участь, обнаружить тело Маргариты и сообщить мне о ее смерти. Его ли в том вина?..
Да, участковый Шаманов оказался на месте, но к конструктивному разговору явно был не готов. Во-первых, от него слегка разило алкоголем. То ли вчерашним, то ли сегодняшним, я такие тонкости определять не приучен. Во-вторых, он явно был озабочен какими-то личными переживаниями, и на мои проблемы у него просто не оставалось душевных сил. На мои вопросы он отвечал скупо и неуверенно. Никаких фактов, которые могли бы прояснить ситуацию, я от него не узнал. Судя по словам Шаманова, ни он сам, ни кто-либо из его коллег не верил в то, что Маргарите помогли умереть, и со дня на день должно было родиться постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Либо самоубийство, либо несчастный случай — вот так.
О визите к участковому я тем же вечером рассказал Вере. И она опять, уже в который раз, продемонстрировала неплохое знание жизни. Подсказала мне правильную мысль, до которой я почему-то сам не додумался. Ну конечно, деньги! Все проблемы решаются с помощью денег, все механизмы начинают крутиться, только если их хорошо «смазать». Как я мог забыть, что живу в России... Понятно, что ни нашему участковому, ни его коллегам из районного отдела нет никакого интереса копаться в подробностях жизни и смерти какой-то Маргариты Симонович, заместителя генерального директора заурядного туристического агентства. И уж тем более они не заинтересованы в том, чтобы признавать ее гибель результатом преступного умысла. Это ж работать придется, преступление расследовать, время и силы тратить. Кто захочет взваливать на себя дополнительную работу? Кто угодно, только не сотрудник российских правоохранительных органов, как их ни называй, хоть милицией, хоть полицией.
Осознав свою ошибку, я на следующий день вновь посетил Шаманова. На этот раз он был трезв и свеж. Состоялся деловой разговор. Не как между ленивым ментом и назойливым потерпевшим, а как между наемным работником и щедрым работодателем. Парень заинтересовался моим предложением и обещал помочь.
Прошло еще два дня, наступило воскресенье. Вера приехала ко мне в половине первого, и мы отправились гулять, держась за руки, как школьники. Дошли до близлежащего парка и долго бродили по тропинкам, присыпанным прошлогодними листьями и пожелтевшими сосновыми иголками. У девушки при себе оказался пакетик орехов-кешью и кулек семечек, так что нам было чем угостить маленьких обитателей парка. Я с умилением смотрел, как Вера кормит белок и птиц, и поражался: насколько сильно они ее любят, насколько доверяют!.. Ну, белки — еще ладно. Во всех парках нашего города белки относятся к людям весьма доверчиво. В руки не даются, но на плечо запрыгнуть могут и еду берут прямо из рук. Но с Вериных ладошек хватали орешки и семечки не только белки, но и свиристели, и сойки, и еще какие-то коричневые птички с оранжевым ободком вокруг шеи!.. И она не удивлялась, не ахала, она только улыбалась и слегка пощелкивала языком, словно приманивая их. И даже когда последний орешек был скормлен, две пушистые белки еще долго семенили вслед за нами, а над нашими головами юрко перелетали с ветки на ветку две сойки. Судя по раскраске, самец и самочка.
Домой мы вернулись в пятом часу, и я тут же стал угощать гостью «греческим» салатом и фаршированными перцами, которые приготовил с утра. Не помню, чтобы когда-то мне приходилось готовить столь сложное блюдо. Однако, несмотря на мои опасения, Вера восхитилась моим кулинарным мастерством, и я видел, что ей действительно вкусно. Во время нашей застольной беседы она поинтересовалась, нет ли новостей от Шаманова. Я ответил, что пока нет, и она высказала еще одну здравую мысль. Деньги — это очень хорошо, это волшебный ключик, открывающий любые двери, но есть и другой ключик. Личные связи, полезные знакомства. Нет ли у меня знакомых в правоохранительной системе? В полиции, в прокуратуре, в следственных органах, например. Если есть, то сейчас самое время их задействовать.
Вера была права. Я тут же начал усиленно вспоминать. Казалось бы, откуда у меня могут быть знакомые менты? Вся моя жизнь протекала в стороне как от криминального мира, так и от борцов с преступниками. Учеба в гражданском вузе, потом аспирантура, потом преподавательская деятельность… И среди моей родни тоже никто погоны не носил, да и родственников-то у меня почти не осталось, по крайней мере в пределах нашей области.
Верочка предложила мне вспомнить школьные годы. Одноклассники — это совсем не то, что однокурсники. Они разлетаются по жизни гораздо шире и дальше хотя бы потому, что судьбы их расходятся на пять лет раньше. Двое парней, вместе сидевшие за одной партой, могут выбрать совершенно разные дороги. Вплоть до того, что через десяток лет один полетит на международную космическую станцию, а второй будет продавать китайские шмотки на оптовом рынке. В случае с моими одноклассниками такое тоже могло быть. Тем более ни об одном из них я толком ничего не знал, последний раз мы собирались еще в девяностые, да и то не в полном составе.
Долго ли, коротко, но тем же вечером я вспомнил одного парня, который в старших классах приходился мне если не близким другом, то, по крайней мере, хорошим товарищем. И после школы мы несколько раз виделись. И я точно знал, что он поступил в Высшую школу милиции, которая сейчас называется Юридическим институтом МВД. Если он до сих пор служит в органах, то должен занимать неплохую должность, он ведь мой ровесник. А чем выше должность, тем проще ему будет мне помочь… Оставалось немногое: найти его, напомнить о себе, если забыл, и попросить о помощи. Вот и все.


Глава 7, написанная участковым

Савелий Коновалов сидел на ступеньках, подложив под себя сложенную газету. Курил. Рядом с ним стояла большая дорожная сумка. Поздоровавшись с парнем, я заметил, что у него слегка подрагивают губы.
— Группа будет через несколько минут, — сообщил я. — Ты уверен, что Ксения мертва?
— Сергеич, ну у нее голова разбита… Я ее за плечо потрогал. Холодная уже…
— Где она лежит?
— Между прихожей и комнатой. Дверь приоткрой, сразу увидишь.
Я последовал его совету. Не переступая порога, заглянул в квартиру и увидел лежащую на полу Ксюху. Точнее, ее голову и туловище. Ноги уходили в комнату, их не было видно. Рядом с головой виднелась небольшая кровавая лужица, а по полу были разбросаны хрустальные осколки. Самый крупный из них представлял собой донышко вазы. Той самой вазы, на которую я с опасением поглядывал несколько часов назад, когда убеждал Ксюху в невозможности моего развода. Вот оно, орудие убийства.
Снизу послышались голоса и шаги. По лестнице поднимались люди, пять человек. К моему удивлению, среди них оказался и Сережка Волков. С другим опером я не был знаком, равно как и с двумя экспертами. Пятым был следователь Толстов.
Началась обычная для таких случаев работа: осмотр, фотосъемка, снятие отпечатков, протоколирование… Лично мне нечего было делать непосредственно на месте происшествия, поэтому Толстов попросил меня пообщаться с соседями. Легко сказать «пообщаться», в двенадцатом часу ночи! Но, с другой стороны, не мелкая кражонка произошла, а убийство. Так что я не постеснялся позвонить в две соседние квартиры. После долгих уговоров хозяева открывали двери, растерянно хлопали глазами, пытались отвечать на мои вопросы, но ничего важного в итоге так и не сказали. Нет, посторонних в подъезде не встречали. Нет, шума и криков не слышали. Нет, с супругами Коноваловыми дружеских отношений не поддерживали.
Устраивать такой же переполох на других этажах я не стал. Пусть рабочий класс выспится. Провести полноценный поквартирный обход можно и завтра. Я уже решил вернуться в Ксюхину квартиру, как вдруг вспомнил о Лютикове. Интересно, где он со своим откинувшимся корешем бухать собирался, дома или в кабаке? Наверное, все же дома. Для широкой гулянки в ресторане нужны деньги, а откуда они могут взяться у только что освободившегося из мест лишения свободы мужика? Значит, все расходы ложатся на самого Сашку. А у него финансовое положение наверняка аховое, он же сам сегодня сказал, что последние деньги на автомобильную акустику потратил. Лучше бы по своему кредиту расплатился, чудик.
Я поднялся на пятый этаж и сразу понял, что не ошибся. Из квартиры Лютикова доносились громкая музыка и смех, мужской и женский. Я позвонил в дверь, и музыка сразу стихла. Через минуту на пороге нарисовалась жена Сашки, Валентина. Страшненькая, с подпухшим лицом. Зато раскрасневшаяся, улыбающаяся, явно пребывающая в состоянии радостно-алкогольной экзальтации.
— Музыку убавить не желаете? — строго спросил я.
— Ой, а мы на время и не смотрим, — засмеялась она. — Вас что, ради такой чухни соседи вызвали?
— Нет. Я здесь по другому делу. Просто услышал ваш галдеж, решил заглянуть. Супруг твой дома? Пусть выйдет, покажется.
Валентина скрылась в глубине квартиры. Появился Лютиков, такой же веселый и румяный, как его зазноба. В спортивном адидасовском костюме, с сигаретой в руке.
— Веселье в разгаре? — спросил я.
— Ну да, — нечетко ответил он. — А что, какие вопросы? Музон сейчас убавим, пусть соседи не беспокоятся. Мы порядок знаем…
— Да наплевать на твой музон. Ты лучше скажи, ты сегодня долго своей тачкой занимался, после того как мы с тобой попрощались?
— Минут двадцать, — неуверенно сообщил Сашка, наморщив лоб. — Я сначала водой пытался отмывать эту дрянь, еще при вас. Только размазал. Потом поднялся домой, взял растворитель. Потер немного, но до конца не доделал, потому что надо было уже на вокзал ехать, друга встречать.
— Вот. И во сколько ты от дома отчалил?
— Да не помню я, Андрей Сергеич! Около восьми примерно. Может, без десяти, а может, и без двадцати… Я даже опоздал чуток на вокзал, кореш уже подумал, что я про него позабыл…
— А когда тачку отмывал, по сторонам смотрел? Не видел, чтобы кто-то в подъезд входил или выходил?
— Да я как бы своим делом занимался… Не, не видел никого. — Сашка затянулся сигаретой, выпустил дым. — А, только бабка заходила, которая на втором этаже живет. Больше никого… А что случилось-то?
— Завтра узнаешь. Трезвый будешь, побазарим еще.
В квартиру Ксении я вернулся через полчаса. Угрюмо сидел на кухне, делая вид, что убийство гражданки Коноваловой является для меня очередным служебным эпизодом, досадным и неприятным, из-за которого пришлось прервать ночной отдых. Я твердо решил, что буду молчать о своих отношениях с Ксенией. Расскажу о них, только если не окажется другого выхода.
— Что за напасть на тебя, Андрюха? — насмешливо спросил Волков, заходя на кухню. — Вторая насильственная смерть за шесть дней. На твоем участке.
— Тогда был суицид, — запротестовал я. — А вот сейчас…
— А вот сейчас точно убийство, — подхватил он. — Ей разбили голову вазой. Очень сильный удар. Других повреждений нет. Обстановка не нарушена. Так что драки здесь не было. Один удар — и крышка… Давай делись информацией. Что ты о них знаешь?
Если бы я рассказал все, что мне было известно о Ксении и ее супруге, Волков бы окосел от удивления. Не мог я столько знать, если бы не был другом, любовником или родственником убитой девушки. Она ведь мне и о детстве о своем рассказывала, и о родителях, и даже о подробностях интимной жизни с мужем. Я был в курсе ее симпатий и антипатий, заветных мечтаний и детских страхов. Знал, например, что в девять лет она чуть не утонула в Лабе, в четырнадцать лет подралась с математичкой, а в шестнадцать потеряла девственность с поддатым одноклассником… Но такую осведомленность показывать не следовало. Я ограничился тем, что рассказал Сереге об обстоятельствах знакомства с Ксенией. Дескать, помог ей выпутаться из криминальной истории, избавил ее от домогательств бывшего работодателя. Несколько раз заходил к ней в течение последнего полугодия, справлялся, все ли в порядке, нет ли проблем. О ее отношениях с мужем не осведомлен, о внебрачных связях — тем более. Кому она помешала — понятия не имею.
— Об этом парне, Коновалове, что скажешь?
— Обычный дальнобойщик. Гоняет большегрузы по региону. Несудимый. Жалоб на него не поступало. Проблем не доставлял… Нет, Серега, больше ничего не знаю. Вместе водку не пили, «за жизнь» не базарили…
— Тем не менее позвонил он почему-то тебе, а не в службу «ноль-два».
— Ну, я как бы не ком с горы, я участковый. У Коновалова есть мой номер, я ему оставлял. Почему бы и не позвонить… Где он, кстати?
— Димка, мой напарник, увел его вниз, в нашу машину. Квартира крошечная, не хрен тут мельтешить, следы затаптывать.
— Его уже опросили?
— Да. Я сам. Говорит, в рейсе был. В семь вечера выехал из Кыштыма, в десять-тридцать поставил фуру на стоянку, в одиннадцать пришел домой. Назвал имена нескольких парней из Челябинской области, которые могут подтвердить…
— А что ваш медик сказал? — перебил я. — Когда ее замочили?
— С семи до половины девятого. Так что парень ни при чем.
— Ну, хорошо, хоть так. Родную жену мочкануть — это надо совсем отмороженным быть. Тем более если на трезвую голову… Слушай, а что насчет замка?
— Эксперт посмотрел, повреждений нет. Или родным ключом открыли, или вообще сама впустила… С кем Коноваловы дружбу водили, не знаешь?
Я покачал головой. Насколько мне было известно, близких подруг у Ксении в Городе так и не появилось. Иногда она упоминала своих знакомых, но почти все они были сотрудниками того универмага, в котором она сама работала с тех пор, как ушла от своего предыдущего хозяина. А вот ни о какой конкретной Леночке, Катюше или Маринке, с которой бы она интенсивно общалась и весело проводила время, Ксюха мне не говорила.
— Могу вам немного помочь со временем совершения преступления, — мрачно произнес я, глядя в пол. — В семь-пятнадцать она была жива.
— Откуда знаешь?
— Потому что именно в это время я от нее ушел.
— Что?! Андрюха, так ты сегодня был здесь? А чего раньше не сказал?
— Вот, сейчас говорю. Я, собственно, к ней не собирался. В этом подъезде, на пятом этаже, мужик один живет, судимый. Лютиков его фамилия. Полгода назад откинулся по УДО. Я его периодически навещал, как полагается. Ну вот, значит, поднимаюсь к нему сегодня, а он мне навстречу идет. Я ему пару вопросов задал, сам себе мысленно галочку поставил. Ну и решил заодно к Коноваловой зайти.
— И что, долго у нее пробыл?
— Минут двадцать. Понимаешь, — продолжал я, восхищаясь собственным враньем, — ведь обычно дальше прихожей она меня не пускала. А сегодня не так получилось. Она мне чаю предложила. Раньше такого не случалось. Отказываться неудобно было, я согласился. Вот на этой самой кухне сидели… Я сразу понял, что ей от меня что-то нужно, и не ошибся. Короче, Серега, она меня попросила с работой помочь.
— С работой? Она разве не работала нигде?
— Кассиршей в универмаге. И эта работа ей до чертиков надоела, как она выразилась. Чего там хорошего на самом деле… Оклад — двадцатка. Причем официально — десять, так что на больничных не посидишь. Зарплату постоянно задерживают. Если вскрывается недостача, штрафуют всю смену. Ну и перспектив никаких нет, особенно для людей без образования…
— Я понял, розничная торговля ее достала. А куда она хотела устроиться?
— К нам. В полицию.
— Ты шутишь?
— Нет. Она мне сказала, что хочет работать в государственном учреждении, получать официальную зарплату, иметь полный соцпакет и перспективу ранней пенсии. А к ментовской работе она будто бы склонность чувствует, с детства…
Я боялся, что Волков рассмеется над моими выдумками, но он только невесело усмехнулся и едва заметно покачал головой. Я пристально посмотрел на него и вдруг понял, что придуманная мною мотивация относится и к нему самому. Впрочем, она ко многим сотрудникам полиции относится.
— Вот об этом мы с ней и трепались за чаем. Я ее пытался убедить, что с одним только школьным аттестатом, причем довольно посредственным, в органах ей делать нечего. Тем более в эпоху оптимизации кадров. Ну куда бы ее взяли, сам посуди!
— Никуда бы не взяли, — согласился Волков. — Вот если бы она лет пятнадцать назад захотела попасть в нашу контору, то шансы были бы. Тогда всех желающих принимали, кто писать-читать научился… Так ты говоришь, вы здесь сидели и чай пили?
— Да.
— Ни одной грязной кружки на столе. Значит, помыть успела…
Он натянул резиновые перчатки и стал неторопливо исследовать кухонные шкафы. Потом встал на корточки и внимательно осмотрел пол. Ничего не обнаружив, скосил глаза на мусорное ведро.
— Андрюха, надо в помойку заглянуть. Помоги, а?
— А сам?
— Ты сейчас домой спать пойдешь, а мне до утра дежурить. А я в форме. Загляни, будь другом. Вдруг что-то важное найдем. На, держи перчатку.
Я неохотно приподнял крышку. Ведро оказалось почти пустым. Я успел заметить немного яичной скорлупы, упаковку из-под замороженных овощей, пару чайных пакетиков и две какие-то белые полоски. Волков, увидев их, присвистнул. Брезгливо морщась, вынул полоски из ведра и положил на стол. Лицо его помрачнело.
— Как плохо, как плохо, — пробормотал он. — Андрюха, она была беременна. Это тесты. Смотри, на каждом — по два штриха. Позови следака из комнаты. Надо их приобщать.
— Зачем?
— Ну, ты юрист или сборщик мебели? Беременность — квалифицирующий признак. За убийство беременной можно вышку получить.
Я выглянул в комнату и окликнул следователя, примостившегося на краю дивана и погруженного в свой протокол. Сам незаметно выскользнул на маленький балкончик, сплошь заставленный разнокалиберными ящиками, коробками и тюками. Будь прокляты эти тесты… Не нашлись бы они, я мог бы до конца жизни утешать себя тем, что Ксюха просто придумала беременность, чтобы побудить меня поскорее развестись с женой. Или не придумала, а ошиблась. Но два штриха на каждом из тестов красноречиво свидетельствовали, что никакой ошибки не было. Она действительно ждала ребенка…
— Андрюха, ты нигде мобильный телефон не видел? — послышался из комнаты голос Волкова.
— Чей?
— Девушки этой, Ксении. Мы всю квартиру осмотрели, все карманы проверили. Муж говорит, у нее «самсунг» был.
— Не, я не видел. Так может, его убийца забрал?.. Кстати, вы вообще спрашивали Коновалова, не пропало ли чего-нибудь?
— Спрашивали. Он говорит, денег в квартире не было. Телевизор, ноутбук, одежда — все на месте. А вот два золотых колечка пропали. Прямо с руки убитой. И кошелька нет, который всегда в прихожей лежал.
— Ну что за люди, — как можно спокойнее сказал я. — Это получается, что ее убили, а потом кольца с пальцев стянули… Дорогие кольца?
— По словам мужа, не очень. Обручальное они за пять штук покупали, а второе, с изумрудом, за десять. Больше у нее никаких цацек не было, только сережки дешевенькие. Но они так и остались в ушах. Не тронули.
— И в кошельке у нее наверняка только мелочь лежала, — глухо сказал я. — Ну что, неужели ради вот этого хлама ее замочили?
— Знаешь, иногда и ради меньшей наживы убивают. Спокойнее относись. Да, колечки и кошелек. И еще телефон, если мы его не найдем.
— Насчет телефона сейчас выясним. Я могу на него позвонить, Коновалова мне когда-то давала свой номер.
Я достал мобильник и по памяти набрал десять цифр. Послышалось приглушенное позвякивание. Толстов прислушался, посмотрел по сторонам, потом неуверенно подошел к дивану и приподнял край леопардового пледа.
— Ах, вот он где. Посмотрим… — он взял аппарат в руки и защелкал кнопками. — Так, в девятнадцать-сорок ей звонила какая-то Мила. Пропущенный вызов, значит, трубку не взяла. А вот, смотрите, через две минуты она написала этой женщине эсэмэску: «Мила, я перезвоню». А это что?.. В девятнадцать-пятьдесят исходящий звонок по номеру «ноль-два»!
Мы с Волковым переглянулись. Я обратил внимание, что лицо у него стало еще более мрачным, даже злым.
— Не люблю гнать лошадей, — угрюмо произнес он, — но тут вроде бы картина сама собой складывается. Ты, Андрюха, ушел отсюда в семь пятнадцать. В следующие двадцать минут к Коноваловой кто-то пришел. Тот, кого она знала. У них состоялся разговор… Достаточно важный, раз она даже на телефонный звонок не ответила. Разговор перешел в ссору. Тот человек или напал на нее, или еще каким-то образом проявил агрессию. Она поняла, что ей угрожает опасность, позвонила в полицию. И тут — удар вазой… Слава, надо срочно связаться с диспетчерской, — обратился он к следователю. — Надо узнать, что она успела им сказать…
— Да ничего не успела, Серега, — мотнул головой Толстов, — продолжительность звонка — ноль секунд.
— Вот оно, время смерти, — констатировал Волков. — Без десяти восемь. Завтра надо будет выяснить, нет ли поблизости камер видеонаблюдения. Если выход из подъезда просматривается, это будет огромная удача… Андрюха, будь другом, поднимись на последний этаж, проверь выход на чердак, а? Нужно удостовериться, что убийца не мог уйти через чердак. И если там все нормально, то можешь домой идти, ты нам больше ничем помочь не сможешь. Не возражаете, Вячеслав Михайлович?
— Да пусть идет, — махнул рукой Толстов. — Следователь, которому поручат вести дело, с вами свяжется. Послезавтра, наверное. Будьте на связи.
Я равнодушно пожал плечами и вышел из квартиры. Поднялся наверх и убедился в том, что чердачное отверстие заперто на замок, к которому явно не прикасались минимум полгода. Медленно спустился вниз и побрел к дому. Больше всего мне хотелось в тот момент, чтобы Светка к моему приходу уже успела уснуть. А то вопросами забросает. Не было у меня сил ни на какие вопросы отвечать, хотелось просто лечь и закрыть глаза. И обо всем забыть…

***

Следующий день я пережил с трудом. И совсем не потому, что не выспался. С недостатком ночного сна я за годы службы приноровился справляться. А вот справиться со своими эмоциями оказалось труднее.
«Ты должен вести себя как обычно, как обычно, как обычно, — твердил я себе. — Да, на твоей территории произошло убийство. Погибла молодая женщина. Чужая женщина, посторонняя. Тебя с ней ничего не связывало, ничего не связывало, ничего не связывало. Вот и веди себя так, как будто это убийство для тебя — лишь досадный эпизод…»
Обязан участковый содействовать уголовному розыску в пределах своей компетенции? Да, обязан. Вот я и содействовал. В течение второй половины дня я обошел все пятнадцать квартир в том подъезде, где жили супруги Коноваловы. И еще столько же квартир — в соседнем подъезде. Задавал стандартные вопросы, которые всегда задают участковые в подобных ситуациях. Замечали ли вы посторонних людей в подъезде и около него? А машина какая-нибудь незнакомая возле дома не парковалась? А шумов подозрительных вы не слышали с семи до восьми вечера?.. И ответы получил тоже стандартные и бесполезные, такие же, как вчера: не видели, не слышали, не замечали…
В числе прочих пообщался я и с той самой «бабкой со второго этажа», о которой вчера говорил Лютиков. Восьмидесятилетняя старушка подтвердила, что действительно вернулась домой около восьми вечера. Ни с какими незнакомцами она в подъезде не сталкивалась. С убитой Ксенией Коноваловой и ее мужем близко не знакома и ничего о них сказать не может.
Навестил я и самого Лютикова. Он оказался дома, как и его подруга. Да и кореш, освобождение которого они вчера так хорошо обмывали, тоже там был. Молодой жилистый парень с обширной лысиной и недобрыми маленькими глазками. По некоторым признакам я сразу решил, что он должен иметь отношение к наркотикам. Свою догадку я поспешил проверить и поинтересовался, по какой статье он сидел. Так и оказалось: статья два-два-восемь, часть вторая. Мелкий сбытчик.
Как мне показалось, мой визит пришелся как раз на тот момент, когда совместная опохмелка плавно перерастала в новую пьянку. Не сильно, видать, торопился бывший сиделец к своим родителям. Зачем папа с мамой, лучше с друганом побухать пару дней… Впрочем, какое мне до него дело? Я не для того зашел, чтобы на него посмотреть, а чтобы еще раз переговорить с Лютиковым и его подругой. Разговор состоялся, но никакой ценной информации я не получил. Правда, Сашка сказал, что он довольно близко общался с Савелием Коноваловым. Хотя познакомились они сравнительно недавно, в декабре, когда сам Сашка освободился из мест лишения свободы и вновь поселился в этом доме. За пять месяцев успели стать если не друзьями, то, по крайней мере, хорошими приятелями. Помогали друг другу машины ремонтировать, на рыбалку вместе гоняли. Выпивали, само собой. Наверняка и подруг своих обсуждали, хороший мужской разговор без «бабской» темы никак не обходится… А вот с самой Ксенией Лютиков едва здоровался, встречаясь на лестнице. По его словам, чем-то он ей не нравился. «Нос воротила», как он выразился. Я про себя усмехнулся, но не стал ему объяснять, что причина такой неприязни как раз предельно проста: Ксения опасалась, как бы дважды судимый Сашка не втянул ее простоватого мужа в какие-нибудь криминальные дела. Очень уж она боялась потерять то относительное благополучие, которое у нее было… И это не мои догадки, она мне об этом сама говорила, еще на заре нашего знакомства. Для нее это была излюбленная тема, она всегда любила поговорить о том, что больше всего хочет нормальной жизни, в которой не будет наркотиков, алкоголя, судимых родственников, нищеты, голода и скитаний по съемным квартирам. Потому она так и рвалась за меня замуж… Я вспомнил наши разговоры с Ксенией, подумал о нашем так и не родившемся ребенке и почувствовал, как увлажнились глаза. Попрощался с Лютиковым и поскорее вышел из квартиры, чтобы он не смог ни о чем догадаться по моему лицу.

***

В тот вечер мне несказанно повезло. Моя Светлана уехала к подруге праздновать день рождения и предупредила меня, что вернется только утром. Неслыханная удача. Целый вечер можно было не притворяться, не изображать спокойствие и невозмутимость. К тому же моя мятущаяся душа отчаянно требовала алкоголя, и я не мог ей отказать. Купив в нашем ближайшем магазине пару пузырей водки, я поспешил домой и сразу же приступил к «самолечению».
Надо сказать, в алкогольном смысле я всегда отличался умеренностью. Во всяком случае, на фоне большинства моих коллег в погонах. Понятно, что от хорошей выпивки да под хорошую закуску никогда не отказывался. Любил веселые застолья с шумными компаниями. Нечасто, но все же бывало и такое, что употреблял крепкие напитки в одиночку. Однако ни разу не доводил себя до такого состояния, по выходе из которого приходится вспоминать собственное имя и познавать мир заново…
Но в тот вечер выдержка мне изменила. Сверхчеловеческое напряжение, в котором моя психика пребывала со вчерашнего вечера, должно было смениться абсолютным расслаблением. Я сидел на ковре и забрасывал рюмку за рюмкой, изредка закусывая ломтиками подкопченной красной рыбы и испанскими маслинами. Думал о Ксении, крутил в памяти эпизоды нашего знакомства… Мне захотелось посмотреть на нее, но я сообразил, что ни одной ее фотографии у меня нет. Я ведь постоянно осторожничал, так что мне даже в голову не приходило хранить ее фотки на каких-либо материальных носителях. Да они мне и не нужны были, я же регулярно с ней виделся. А вот теперь больше не увижусь… По счастью, в двадцать первом веке проблему отсутствия фотографий можно решить с помощью социальных сетей.
До поздней ночи я просидел на полу, сжимая в руке мобильный телефон. Водя пальцем по экрану, я перебирал фотографии, которые Ксения размещала на своих интернет-страницах. Их было совсем немного, штук тридцать. И все относились к последним трем-четырем годам. Большинство из них были сделаны самой Ксенией. Самые обычные селфи-снимки, не отличающиеся ни оригинальностью, ни профессионализмом. Но я разглядывал их подолгу и чуть не плакал от переполнявших меня чувств. Самым сильным чувством была жалость. К самому себе. Из-за того, что никогда больше не увижу эту красавицу, не лягу с ней в постель, не коснусь губами ее кожи…
Если я в ту ночь и спал, то не более трех часов. Да и не сон это был, а алкогольная отключка. Когда ко мне вернулось сознание и я смог наконец себя идентифицировать, первой моей мыслью было — чтоб я умер. Второй — чтобы в квартире немедленно материализовалась еще одна бутылка водки. Третьей — вызвать из районной поликлиники врача и купить больничный. А вот четвертой — что Светка может вернуться с минуты на минуту. Значит, если я не хочу ее пугать своим непотребным видом и тошнотворным запахом, нужно прямо сейчас устранять следы ночного загула, с помощью таблеток и нехитрых процедур приводить себя в нормальное состояние и срочно уходить на работу.
Природа меня здоровьем и выносливостью не обделила, грех жаловаться. Уже к обеду в голове немного прояснилось. День выдался спокойный, никто не дергал. С трех часов у меня начался прием посетителей, как всегда и бывало по вторникам и четвергам. Но в тот день я успел принять только одного посетителя. Доцента Симоновича. Он неуверенно вошел в кабинет, задержал взгляд на моем лице, опасливо принюхался. Потом стал спрашивать, как продвигается проверка по случаю смерти его жены и не вскрылись ли какие-нибудь новые факты. Я ему честно ответил, что вопрос пока не решен, но, скорее всего, никакого уголовного дела не будет. И вообще, с этим вопросом лучше обращаться непосредственно к следователю Толстову, которому поручена проверка. Симонович стал допытываться, а какие лично у меня имеются соображения. На это я сказал, что никаких соображений у меня нет, потому что я не следак и не сыщик, а участковый, и не мое это дело, версии строить. Доцент ушел, пожимая плечами и всем своим видом демонстрируя разочарование.
Я подумал, что неплохо было бы выпить еще одну чашку крепкого чая, и уже поднес руку к электрическому чайнику, как дверь опять открылась, причем без стука. Вошли двое мужчин, один совсем молодой, второй моего примерно возраста. Были они в джинсах и легких куртках, но я сразу понял — коллеги.
— Здравствуйте. Вы капитан Шаманов?
Я кивнул. Старший предъявил мне полицейское удостоверение. Я прочитал фамилию и название структурного подразделения. Удивленно приподнял бровь.
— Чем могу помочь?
— Мы из наркоконтроля. К нам поступила информация, что два человека, проживающие на вашей подведомственной территории, регулярно занимаются перевозками крупных партий героина по всему региону. Источник информации непроверенный и ненадежный, поэтому решили сначала с вами поговорить. Может, поступали на них какие-нибудь сигналы. Нас все интересует, любые мелочи. Вы свой контингент хорошо знаете?
— Да, — уверенно ответил я. — В смысле наркоты у меня все спокойно. В прошлом году один чудак на балконе коноплю пытался выращивать, так и то не на сбыт, а для личного употребления… А на кого конкретно поступил сигнал?
— Александр Лютиков и Савелий Коновалов. В одном доме живут. Знаете таких?
— Да, — выдавил я.
— Мы их по своим базам проверили. Вроде чисто. По наркоте они не проходят. Правда, Лютиков дважды судимый, но по легким статьям. Может, вам, как участковому, что-то известно о них?
— Известно, — вздохнул я. — Только не то, что вас интересует, мужики. Позавчера в квартире Коновалова произошло убийство…
Я рассказал операм о трагедии, случившейся два дня назад. Естественно, без всяких интимных подробностей. Знать о моей любовной связи с несчастной Ксенией им было совершенно незачем.
— Кто ведет уголовное дело? — спросил старший опер.
— Не знаю пока. На труп выезжал следак по фамилии Толстов, из районного отдела. Но он не может вести дело по сто пятой, значит, должен передать его в следственное управление. А уж они там сами распределят.
— А оперативное сопровождение на ком?
— Тем более не знаю. Могу только назвать фамилию опера, который был на месте преступления. Сергей Волков, капитан. Я с ним немного знаком, так что могу дать координаты… Слушайте, мужики, а откуда у вас инфа про наркоту?
— Анонимный звонок по телефону. Потому я и говорю, что источник ненадежный. Но теперь-то понятно, что мы не напрасно приехали.
— Почему? Думаете, есть связь между убийством и наркотой?
— Да я почти уверен. Ну сам посуди, капитан, — перешел оперативник на более фамильярный тон, — позавчера убита жена Коновалова. А сегодня утром в нашу дежурную службу поступил звонок. Какой-то мужик протараторил, что эти двое активно занимаются наркотрафиком. Лютиков будто бы перевозит наркоту на своей личной машине, а второй, Коновалов, на служебных автомобилях. Он ведь дальнобойщик?
— Да, верно.
— Где он сейчас находится, не в курсе?
— Не знаю, я его с позавчерашнего вечера не видел. Думаю, он сейчас похоронами своей жены занимается… Если не запил от горя.
— А второй?
— Лютиков? Его я видел вчера, он был дома. Праздновал освобождение друга… Не исключено, что и сейчас продолжают гулять. Кстати, мужики, — я слегка повысил голос, — а друг-то этот как раз за наркоту и сидел. Он мне сам назвал свою статью, когда я вчера к ним заходил.
Опера переглянулись.
— Еще интереснее, — сказал старший и поднялся. — Пойдем, капитан, поможешь нам. Зайдем в гости к твоему Лютикову.
— Подождите, вы что, обыск у него в хате будете делать? — спросил я, мысленно взгрустнув о так и не выпитом чае.
— Нет. Для обыска в жилище нужна санкция суда. Мы будем очень глупо выглядеть, если попросим судью разрешить обыск на основании анонимного телефонного доноса. А вот тачку его мы сейчас досмотрим. Где он ее ставит, знаешь?..
Через несколько минут мы уже стучали в нужную дверь. Сашка сидел дома один. Жена, по его словам, была на работе. Кореш уехал наконец к папе с мамой, еще утром. Сам Лютиков был трезв и мрачен. На оперов смотрел непонимающим взглядом, совершенно не представляя, чего они от него хотят.
— Всего лишь досмотреть ваш автомобиль, — втолковывал ему старший опер. — По закону, мы должны это сделать в вашем присутствии. Но если вам так трудно спуститься вниз, то можем обойтись и без вас. Только потом чтоб не было претензий, что из машины кейс с деньгами пропал или, допустим, внутренняя обшивка поцарапана…
Лютиков уголовно-процессуальное законодательство знал плохо, поэтому аргументы оперов воспринял всерьез. Натянул на голые ноги кроссовки и вышел из квартиры. Мы подошли к его «Ладе» вместе с двумя женщинами предпенсионного возраста, приглашенными в качестве понятых. Лютиков вставил ключ в замок, но старший опер остановил его.
— Подождите минутку. Перед началом досмотра я обязан предложить вам добровольно выдать оружие, боеприпасы и наркотические вещества, если таковые имеются. А также я предлагаю добровольно выдать все не принадлежащие вам предметы, находящиеся в салоне вашего автомобиля.
— Чужого барахла не держу, — категорически заявил Сашка и распахнул обе двери. — Что найдете, все ваше.
Досмотр не занял много времени. Старший опер исследовал салон, младший рылся в багажнике. Я стоял у капота вместе с Лютиковым, который курил сигарету и поминутно сплевывал на землю.
— Понятые, прошу подойти сюда, — раздался из салона громкий голос старшего опера. — Нужно, чтобы вы это видели.
Обе дамы, толкая друг друга, заглянули в салон через правую дверь. Из-за их спин я увидел, как опер вытаскивает руку из кармана, притороченного к задней спинке водительского кресла. Он выпрямился и показал понятым свою находку. Обыкновенный носовой платок, не очень чистый и беспорядочно скомканный. Опер осторожно развернул его, держа над капотом, и на его ладонь выпали два золотых кольца. Одно тонкое, обручальное. Второе чуть потолще, с зеленым камнем. И то и другое я видел на пальцах Ксении Коноваловой всякий раз, когда приходил к ней в гости. А тем, которое с камешком, она однажды даже поцарапала мою спину в минуту любовной страсти…

Глава 8, написанная доцентом

Вполуха слушая несвязный и бесполезный лепет юной короткоюбочной студентки, я смотрел поверх ее плеча в окно, за которым стоял облачный, ветреный, довольно прохладный для конца мая день.
Да, именно так. Одно мое действие было главным, другое — побочным. В первую очередь я наблюдал за перемещением рваных облаков по хмурому, недоброму небу, а уже во вторую воспринимал убогое девушкино повествование об итальянских художниках эпохи Возрождения.
Всю жизнь, сколько помню, меня напрягала, раздражала и бесила эта дурацкая особенность, из-за которой я постоянно попадал в глупые и даже опасные ситуации. Каким бы делом я ни занимался, меня всегда отвлекала окружающая среда. Облако на небе, птица на ветке дерева, топающий по лужам чужой ребенок, ползущее по стене насекомое... да все что угодно, любой движущийся предмет, одушевленный или неодушевленный, мог отвлечь меня от написания конспекта или от разговора с собеседником. Не хочется даже вспоминать, сколько раз я проезжал на автобусе мимо нужной остановки и как часто друзья и знакомые нетерпеливо смотрели на меня, ожидая ответа на вопрос, который я пропустил мимо ушей. Мама, пока была жива, говорила, что Самуил Маршак именно с меня писал своего «Человека Рассеянного», и я, хотя на словах и возражал, внутренне с ней соглашался.
С такими, мягко говоря, странными особенностями срочная служба в армии стала бы для меня тяжелейшим испытанием. Закрытые мужские коллективы, будь то казарма или зона, обычно грубы и жестоки, и люди с отклонениями типа меня там всегда страдают. Представляю, как бы реагировали отцы-командиры и сержанты-людоеды на молодого бойца, то и дело выпадающего из реальности и витающего в своих иллюзиях... Впрочем, военная служба мне и не угрожала. От ратных подвигов меня спасло поступление в институт, по окончании которого я остался в аспирантуре. Кандидаты наук, как известно, призыву не подлежат.
А нелепую свою манеру отвлекаться на всякую ерунду я к двадцати годам сумел превратить в достоинство с помощью одного старенького профессора с факультета психологии. Он меня научил как бы раздваивать свое сознание, думать одновременно в двух направлениях... Не знаю, как точнее сказать. Ну вот помните Штирлица, героя культового советского сериала? Есть там эпизод, когда он едет в машине, слушает монолог пастора Шлага и при этом размышляет на иную тему, никак не связанную с тем, о чем бубнит пастор. И вдруг он внезапно поправляет Шлага в какой-то мелочи, и тот шибко удивляется, потому что был уверен, что Штирлиц его совсем не слушает. Вот и у меня примерно такой же навык появился.
— Как вы сказали? — неожиданно для раскрасневшейся от волнения девушки спросил я. — Еще раз, как фамилия художника?..
— Кватроченто.
— Кватроченто, — повторил я, легонько постукивая ногтем по столешнице. — Какие картины он написал, можете сказать?
Девушка растерянно посмотрела сначала на меня, потом в сторону, потом опять перевела взгляд на меня. Виновато улыбнулась:
— Не помню.
Неудивительно, что ты не помнишь, красавица. Может, ты и не законченная дура и кое-какие обрывки знаний в твоей русоволосой голове присутствуют, в том числе и благодаря моим лекциям. По крайней мере, леонардовскую «Джоконду» и рафаэлевскую «Сикстинскую Мадонну» только что назвала, молодец. А вот про полотна Кватроченто ты ничего не помнишь и помнить не можешь, потому что кватроченто — это не фамилия художника. И вообще не фамилия.
Лицо твое, милая девушка, мне знакомо, стало быть, на лекции ты ходила. А вчера, возможно, ты даже конспекты перечитывала. Но учиться тебя не научили, потому и толку от твоих стараний не шибко много. Ну да, сегодня ты мне экзамен сдашь, как в советские времена пионеры металлолом и стеклотару сдавали, а через неделю не сможешь вспомнить и пары фраз из всего лекционного курса.
— Давай так сделаем, — мягко предложил я. — Ты сейчас садишься на свое место и усиленно вспоминаешь, что такое кватроченто. У тебя есть минут пять-семь, а я пока послушаю господина Николаева. Вспомнишь — будет «четыре», не вспомнишь — ну извини...
Вова Николаев, которого я только что высокопарно назвал «господином», оставался последним студентом, кто еще не выходил отвечать по билету. Услышав свою фамилию, он слегка тряхнул головой, неохотно взял в руки зачетку и листочек и медленно подошел к моему столу. Присел на стул, только что освобожденный его однокурсницей, которой я только что подарил шанс получить хорошую отметку.
Не пяти и не семи, а всего трех минут хватило, чтобы оценить уровень знаний Николаева. Нулевой уровень или где-то возле нуля болтающийся. Ни по одному из двух вопросов я не услышал ничего дельного. Что германская готика, что фламандская живопись были для него просто словосочетаниями, лишенными всякого смысла. Судя по страничкам его зачетки, которые я бегло просмотрел, высшее образование давалось парню очень тяжело. Может, и не стоило себя мучить непосильными нагрузками?..
Вова вышел из аудитории, хмуря брови и расстроенно вздыхая. Перспектива пересдачи ему категорически не нравилась. Впрочем, готовиться он все равно не будет в надежде на то, что мне не захочется портить академическую статистику и вожделенную тройку я ему в конце концов нарисую.
Милая девушка, однокурсница Вовы, сочувственно поглядела ему вслед и незаметным, как ей казалось, движением убрала с голой коленки мобильный телефон, отправив его в лежащую рядом с ней оранжевую сумочку. Быстрым шагом подошла ко мне, присаживаться не стала. На один вопрос можно ответить и стоя.
— Так что же такое кватроченто? — весело спросил я. — Вспомнила?
— Да, конечно! — радостно сообщила девушка и выдала мне цитату с одного из самых популярных интернет-сайтов энциклопедического формата. Прямо слово в слово процитировала, придраться не к чему.
— Ну вот видишь, как все просто, — с оттенком легкой грусти сказал я, расписываясь в зачетке. — Счастливого лета!
— И вам того же!
Заглянув в деканат и отдав секретарю заполненную ведомость, я зашел на родную кафедру. Родная — это не преувеличение. Больше половины моей жизни связано с ней. Как пришел на втором курсе, так и остался. Сначала в качестве студента, потом аспиранта, потом стал преподавателем, а с недавних пор и доцентом. Сколько помню, здесь всегда было тесно из-за нерациональной расстановки мебели. Чтобы пройти к своему месту, приходилось лавировать между столами и шкафами. Эта проблема была решена в прошлом году, во время глобального ремонта, когда рабочие проломали одну из стен и соединили кафедру с соседней аудиторией. Пространства стало больше, да и интерьер изменился в лучшую сторону.
Кроме Андрея, на кафедре никого не было. Вообще, заведующего кафедрой приличествовало бы называть по имени и отчеству даже в мыслях. Но только не в нашем случае. Весь наш не очень дружный коллектив единодушно сходился во мнении (которое почти никогда не проговаривалось вслух, но как бы само собой подразумевалось), что Андрей Бурковский занимает не свое место. Оснований так полагать у нас было несколько. Во-первых, возраст. Тридцать семь лет, ну что это за завкафедрой? Лично мне недавно сорок четыре исполнилось, а есть у нас люди и хорошо за пятьдесят вроде профессора Зимникова, моего бывшего научного руководителя. Во-вторых, как-то уж традиционно сложилось, что должность эту занимает доктор наук. А Бурковский — только кандидат. Ладно бы докторов не было, так ведь есть, тот же Зимников. А в-третьих, не скажу за коллег, но лично я ради любопытства читал автореферат кандидатской диссертации нашего молодого шефа. Было это в прошлом году, когда он нежданно-негаданно свалился в нашу Академию, переехав из Москвы вслед за своим дядей, который примерно в то же время занял должность нашего ректора. Уже сам по себе сей факт прямо и недвусмысленно указывает на кумовство и родственный протекционизм. Блат, как говорили в советские времена... Так вот, скажу свое мнение: диссертация московского гастролера была сплошным плагиатом, сумбурной и бестолковой компиляцией и свидетельствовала лишь о том, что ее автор не умеет работать ни с источниками, ни с литературой. Никакой научной новизной там и не пахло. Оставалось только гадать, почему никто из московских коллег не выкатил черный шарик. Впрочем, кого в современной России удивишь такими вывертами судьбы? Разве мы не являемся свидетелями того, как ученые степени присуждаются топ-моделям, фигуристам и бывшим полевым командирам?..
Не знаю, чувствовал ли Бурковский наше отношение к нему. Скорее всего, ему было все равно. Для таких персонажей значение имеет только собственное мнение о себе, а мнение других людей они и знать не хотят. Наверное, это и есть один из самых важных признаков, отличающих интеллигента от толпы. Интеллигент не чурается рефлексии, то есть, проще говоря, может взглянуть на себя чужими глазами, а человек из толпы на такое не способен.
Так или иначе, завкафедрой общался со всем нашим коллективом сдержанно и ровно, а со мной даже в некотором смысле доброжелательно. Возможно, по причине того, что довольно долго он был знаком с моей покойной супругой. Знакомство их состоялось прошлым летом, чисто случайным образом. Только что назначенный на должность Бурковский едва успел принять дела и тут же засобирался в отпуск. Вместе со своей подругой, тоже москвичкой, поехал в Италию и там, на Лидо-ди-Езоло, в пятизвездочном отеле на первой линии пересекся с моей бедной Маргаритой. Она к тому времени уже занимала высокую должность в своей турфирме, много времени уделяла работе, так что командировки у нее случались не менее трех раз в год. Естественно, и перелеты, и проживание в отелях, и даже развлечения оплачивались фирмой. Помню, когда дела у них пошли в гору, Рита хотела и меня к себе на фирму пристроить, и я вроде бы даже согласился, но уже через неделю понял, что весь этот бизнес — не для меня. То есть против торговли и частного предпринимательства я ничего не имею, не совок какой-нибудь, но вариться в этой сфере мне категорически не понравилось. Вот читать лекции, осуществлять научное руководство и писать статьи — это мое, здесь я чувствую себя как рыба в воде. Свою позицию я пытался донести до Риты, но безуспешно. То ли мои доводы не были достаточно убедительными, то ли она их просто не хотела воспринимать. В любом случае, к общему мнению мы так и не пришли. Мое упорное нежелание сменить род деятельности черной нитью проходило через наши отношения вплоть до ее смерти.
О той встрече в Италии мне рассказал сначала Андрей, и мне было лестно слышать в его голосе нотки восхищения. Моя жена была привлекательной дамой, на нее мужики часто заглядывались. А уж если она произвела впечатление на Бурковского, за которым из самой Москвы тащилась репутация донжуана и обольстителя, значит, она действительно заслуживала самой высокой оценки.
Сама же Рита никак не характеризовала Андрея и вообще не очень охотно рассказывала мне об их мимолетном знакомстве. Вполне возможно, что она про их случайную встречу в Италии вообще успела позабыть.
— У кого экзамен принимали, Евгений Вениаминович? — поздоровавшись со мной за руку, спросил Бурковский.
— У журналистов. Второй курс.
— И как?
— Один не явился, трое мимо кассы.
— Трое? А сколько человек в группе?
— Двадцать восемь.
— Тогда трое не сдавших — это много. Я бы на вашем месте помягче относился к студентам, для которых история культуры не является профильным предметом.
«Ты бы на моем месте вообще ничего не делал, не нужна тебе никакая наука», — с легким раздражением подумал я. Вслух же сказал:
— Если бы я их ответы оценивал так, как того требует профессиональный долг, там бы полгруппы остались за бортом. Ну, сами посудите: я только что поставил четверку студентке, которая считает, что кватроченто — это фамилия итальянского художника. Вы можете представить себе уровень тех, кто получил «удовлетворительно»?
Признаться, я эту историю рассказал без всякой задней мысли, чуть ли не в качестве анекдота. Но, заметив недоуменное выражение, промелькнувшее на лице Бурковского, и услышав его неискренний, натянутый смех, сделал неутешительный вывод: он не оценил «шутку юмора». Заведующий кафедрой истории искусств тоже не разбирается в периодизации итальянского Возрождения. Очень грустно.
Простившись с Бурковским, я спустился на первый этаж и вышел на улицу. Посмотрел на часы. (Подарок Маргариты, кстати. Мы с ней сходились во мнении, что хорошие часы являются непременным атрибутом интеллигентного мужчины даже в век мобильных телефонов и прочих гаджетов. ) Начало второго. Человек, с которым я планировал сегодня встретиться, не назначал мне конкретное время, он просто высказал пожелание, что прийти лучше во второй половине дня. До учреждения, в котором он трудится, от нашей Академии совсем недалеко, минут за двадцать можно дойти пешком. А вот до моего дома довольно далеко, восемь автобусных остановок. Значит, домой ехать нет смысла, можно пообедать в кафе.

***

Я неспешным шагом следовал по направлению к «Лукоморью», славному ресторанчику, в котором мы в прошлом году провожали на пенсию нашего прежнего заведующего кафедрой. Заведение мне приглянулось, и с тех пор я там изредка обедал, в те дни, когда у меня было много учебных занятий. Дороговато, конечно, но с тех пор, как Рита стала зарабатывать настоящие деньги, мы перестали экономить на мелочах. А вот сейчас Риты нет, и мне придется рассчитывать только на собственную зарплату…
Я не оглядывался назад, но все же чувствовал Его присутствие где-то поблизости. Наверняка или за мной идет, или с противоположной стороны улицы наблюдает. Интересно, понял ли Он два дня назад, что я его заприметил? Наверное, нет. Если бы понял, то либо перестал бы следить, либо постарался бы хотя бы изменить внешность. А Он ни того ни другого не сделал, и вчера я Его снова «срисовал», как говорят детективные герои. Только я понять не мог, кто это такой и зачем он за мной ходит. Ну вот кому понадобилось следить за самым обыкновенным доцентом-искусствоведом?
Подходя к «Лукоморью», я вдруг сообразил, что есть подходящая возможность увидеть моего преследователя, не оборачиваясь и не оглядываясь по сторонам. Очень хорошо, что рестораторы позаботились о внешнем виде своего заведения. Такие шикарные двери сделали, широкие, с зеркальными панелями… Нужно просто перед этими роскошными дверями задержаться на пару секунд и внимательно осмотреться. Так я и сделал и сразу увидел Его. То же самое лицо, та же фигура. Только вчера и позавчера на Нем была футболка, а сейчас легкая куртка-ветровка.
Уже закрывая за собой двери, я увидел, что наблюдатель прошел мимо, не глядя в сторону ресторана. Ну и пускай идет. А я пока сделаю заказ да поем. Не скажу, что я совсем никакого значения не придал этой слежке, но и в панику тоже не впадал. Если бы я точно знал, что следят за мной не какие-нибудь уголовники, а сотрудники полиции, меня бы это даже обрадовало. Это бы означало, что они хоть что-то делают. Хотя бы меня самого проверяют. Раз проверяют, значит, все же работают… Впрочем, я тут же оборвал самого себя. Как они могут работать, если сегодня утром мне позвонил следователь и сообщил, что прокурор уже утвердил постановление об отказе в возбуждении уголовного дела?
Пообедал я сытно, хотя и без всякого удовольствия. Невеселые мысли мешали получать удовольствие от вкусной еды. В один момент мне пришла в голову идея, что можно выйти на улицу через запасной выход, как часто делают герои детективных кинофильмов. Но, подумав, я от этой идеи отказался. Во-первых, если наблюдатель меня не дождется из центральных дверей, он наверняка сообразит, что я его раскусил. А во-вторых, если это все же полиция, то своим «отрывом» я могу усилить их подозрения в свой адрес. Совершенно безосновательные, кстати. Вот интересно, о чем Он подумает, когда увидит, куда именно я направляюсь после ресторана?.. Впрочем, выйдя на улицу, наблюдателя я не увидел. То ли замаскировался, то ли откуда-то издалека следит, то ли вообще его сменил другой человек, более опытный.

***

К темно-серому трехэтажному зданию, в котором располагался отдел полиции Восточного района, я подошел ровно в три часа дня. На всякий случай нащупал в кармане паспорт, мало ли, вдруг придется предъявлять на входе, пропуск выписывать. Но документ никто не спросил. Пройдя мимо широкого окна с надписью «Дежурная часть», я поднялся на третий этаж по лестнице, которая, похоже, использовалась сотрудниками отдела в качестве зоны для курения. По коридору дошел до триста восемнадцатого кабинета и в недоумении остановился. По здравому разумению, триста двадцатый должен находиться рядышком. Однако его не наблюдалось. Пока я сомневался, из триста восемнадцатого вышел высокий темно-русый мужик в джинсах и темно-синем джемпере, задержал на мне взгляд, слегка прищурился и направился в конец коридора. У меня возникло ощущение, в общем-то не свойственное мне. Дело в том, что обычно я либо сразу узнаю человека, либо не узнаю совсем. Никаких таких «где-то я его раньше видел» у меня не случается. А вот с этим субъектом получилось не так. Увидев его, я в ту же секунду решил, что когда-то в прошлом уже пересекался с ним, но совершенно не представлял, где и когда это могло произойти.
— Простите, — окликнул я его, — где находится триста двадцатый кабинет?
— А вон в той стороне, слева от лестницы, — не замедляя шага, небрежно махнул рукой мужик и секунду спустя обернулся: — Точно, Евгений Вениаминович, это вы! А я вас сразу и не узнал! Только по голосу и понял, что это вы.
— Вот как? И где же вы слышали мой голос?
— В Гуманитарной Академии, на лекциях по культурологии, — улыбнулся молодой человек. — А потом и на экзамене.
— Видимо, это было очень давно?
— Лет десять прошло, Евгений Вениаминович.
— Как вас зовут, напомните?
— Сергей. Учился на факультете журналистики.
— Но журналистом, как я понимаю, не стали? Вы же здесь работаете, в полиции?
— Да, чуть больше полутора лет. А до этого служил в пресс-службе Центрального военного округа и ушел оттуда вовсе не из-за профнепригодности, — слегка помрачнев, сказал мой бывший ученик. — Так что учился все же не совсем зря... А вы где сейчас?
— Там же. Вот только сегодня экзамен принимал у нового поколения журналистов.
— Ясно. Вы же к нашему начальнику пришли, к Павлу Ивановичу?
— Да, к нему, — кивнул я.
— По поводу вашей супруги, да? — понимающе кивнул он. — Я слышал от коллег, какая беда у вас случилась. Евгений Вениаминович, я искренне сочувствую вашему горю. Очень бы не хотел пережить подобное… Пойдемте покажу вам кабинет.
Через минуту я распрощался с Сергеем (фамилию его так и не вспомнил) и открыл дверь триста двадцатого кабинета. Сразу же увидел Пашку Грушина, стоящего вполоборота ко мне и убиравшего в темно-коричневый сейф какие-то папки. Вот его я узнал сразу же, хотя никогда прежде не видел своего школьного приятеля в форменной одежде, при погонах. Да и вообще, последний раз мы встречались на десятилетней годовщине нашего выпуска и с тех пор не только не виделись, но и не созванивались.
Обмен любезностями не занял много времени, хотя Пашка встретил меня очень дружелюбно, даже с объятиями. То, что я к нему пришел не для того, чтобы вести разговоры «за жизнь» или вспоминать забавные случаи из школьной жизни, он понял еще вчера, когда я позвонил ему впервые за несколько лет и попросил о личной встрече. И не мог он не догадываться, что обращаюсь я к нему не только как к школьному товарищу, но в первую очередь как к сотруднику полиции. Так получилось, никто из друзей моего детства не связал свою жизнь с правоохранительными органами, так что Грушин был единственным человеком в этих самых органах, к которому я мог обратиться, скажем так, не на общих основаниях.
— Понимаешь, Пашка, — приступил я к невеселому рассказу, — я даже не уверен, что ты мне сможешь помочь. Сегодня уже тринадцатый день, а я из книжек знаю, что проще всего расследовать преступления по горячим следам...
— Тринадцатый день после чего? — уточнил он.
— Моя жена... Маргарита... Она погибла семнадцатого мая. И твои коллеги, которые проводили проверку, пришли к выводу, что она покончила с собой.
— Женька... Я тебе искренне сочувствую. Может, налить?..
Ну что он мог мне предложить? В лучшем случае коньяк, в худшем — водку. Не привык я пить такие напитки посреди дня. Вот наступит вечер, приедет ко мне Верочка, с ней и выпьем…
— Нет, Паш, спасибо. У меня сегодня еще дела в Академии, — соврал я.
— Ну хорошо-хорошо, заставлять не буду. Как это случилось, Женька?
Как случилось... Бессчетное количество раз я вспоминал тот кошмарный вечер, и все мои воспоминания были как будто подернуты пеленой серого тумана. Я помнил все, но так, словно это не со мной было, а с каким-то киногероем, за жизнью которого мне довелось наблюдать по телевизору. Возможно, это работал механизм психологической защиты, не позволяя мне слишком уж близко к сердцу принимать обстоятельства смерти Риты. У меня даже сложилось такое ощущение, что если бы я каждый вечер не обсуждал эту историю с Верочкой, то все подробности уже выветрились бы из моей головы.
Сколько ни напрягаю память, так и не могу припомнить хоть какую-то странность, хоть какую-то мелкую деталь, которая предвещала бы трагедию. Все же было совершенно обычно, как всегда!
Утром Маргарита ушла из дома чуть раньше меня, и я видел в окно, как ее красный «Шевроле» выехал с подземной стоянки, резко набирая скорость. У меня в тот день было две пары, потом я долго сидел с молоденьким первокурсником, писавшим курсовую под моим руководством и каждый раз удивлявшим меня сочетанием прилежной старательности и непроходимой тупости. Пообщался минут пятнадцать с профессором Зимниковым, недовольным очередными кадровыми перестановками в руководстве Академии. Домой приехал часа в три. Доел остатки вчерашнего ужина, посмотрел какое-то юмористическое шоу по телевизору...
Жена вернулась довольно поздно, уже начинало смеркаться. Выглядела спокойной и немного уставшей. Говорили ли мы с ней в тот вечер о чем-то? Если и говорили, никаких серьезных тем не касались, иначе я бы запомнил.
Ужинать Маргарита не стала, она вообще в последнее время старалась не есть после семи вечера, фигуру берегла. Я же себя таким испытаниям не подвергал, к лишним килограммам относился как к неизбежности, но вот в тот вечер тоже почему-то не ужинал. Не хотелось. Сидел перед телевизором, переключал каналы, никак не мог сосредоточиться ни на новостях, ни на ток-шоу. Около девяти вечера Рита пошла в ванную, долго плескалась под душем, потом вышла с полотенцем на голове, одетая в свой дорогущий халат, привезенный в прошлом году из Милана. Пока она наносила крем на лицо и сушила волосы феном, я подумал, что неплохо бы тоже принять душ, он меня всегда взбадривал и даже поднимал настроение. А взбодриться как раз хотелось, потому что на душе было тяжко, хотя в тот момент у меня не было никаких причин для тоски и хандры. Может, это было предчувствие надвигавшейся беды? Вполне возможно.
Буквально за минуту до того, как я закрыл за собой дверь ванной, Рита прошла на лоджию с открытой бутылкой красного вина в одной руке и наполненным бокалом в другой. Появилась у нее с недавних пор такая ежевечерняя традиция, выпивать после душа пару бокалов и выкурить две-три сигареты, причем с наступлением теплого времени года она предпочитала это делать, сидя на лоджии в раскладном кресле. Будучи наслышан об опасностях женского алкоголизма, я немного нервничал из-за подобной манеры проводить свободное время, но потом, заметив, что дозы не увеличиваются, а вино не превращается в крепкие напитки, махнул рукой. В любом случае Рите бесполезно было делать замечания, касавшиеся ее образа жизни, она их просто игнорировала и продолжала делать по-своему.
Не помню, сколько времени провел в ванной. Обычно на полноценную помывку у меня уходит минут двадцать. Наверное, и в тот раз тоже было примерно так. И вот, когда я уже выключил воду и вытирался, начались судорожные звонки в дверь. Сначала один раз позвонили, спустя минуту начали трезвонить не переставая. Я надеялся, что Рита вот-вот откроет дверь и звонки прекратятся, но этого не происходило. Недоумевая и раздражаясь, я торопливо набросил на себя халат и с мокрой головой выскочил в прихожую. В дверь уже не только звонили, но и колотили кулаком. С площадки слышались встревоженные голоса соседей. Я щелкнул замком и увидел молодого мужика с необычайно эффектной внешностью, похожего на кого-то из американских киноартистов. Наверняка я бы его не узнал, если бы не полицейская форма. Я сразу сообразил, что это наш участковый. Фамилию его я не помнил, но мне известно было, что он проживает в соседнем подъезде.
Ворвавшись в нашу прихожую, он выкрикивал какие-то ужасные вещи, которые мое сознание в ту минуту отказалось воспринимать. Помню, что участковый раза три повторил один вопрос: «Где ваша жена?!» Вид у него при этом был такой, что я усомнился в его психической адекватности. Когда же до меня наконец дошел дикий смысл его слов, сквозь мое тело словно электрический разряд пробежал. Маргарита... Где она? То, что говорил участковый, было абсолютным бредом, но ведь не могла же она не слышать ни многочисленных звонков в дверь, ни вот этих воплей? Где она, почему не выходит? Не сомневаясь ни на секунду, что сейчас увижу ее, живую и невредимую, я кинулся на лоджию, на бегу включая свет в комнате. «Рита, Рита!!» — отчаянно закричал я, увидев пустое кресло и опрокинутый бокал с небольшой красноватой лужицей рядом. Нет, это ведь не кровь, это вино, она же вино пила! Да, вино... Но где она сама?
Пока я дико озирался по сторонам, участковый резко перегнулся через ограждение, краем ботинка наступив в винную лужицу. Я последовал его примеру и сразу же увидел далеко внизу фигуру женщины, распластанную на земле. Совсем рядом стоял фонарь, и в его желтоватом свете был отчетливо виден до боли знакомый бежевый халат. В последнее время зрение мое стало ухудшаться, но это была дальнозоркость, то есть на большие расстояния я по-прежнему видел хорошо, как и в молодости. И поэтому, даже глядя с двенадцатиэтажной высоты, я четко и ясно понял, что застывшее в неудобной позе тело — это действительно моя жена...

***

Пашка смотрел на меня, и в его взгляде я видел искреннее сочувствие, на которое способен только человек, который и сам пережил нечто подобное. Как выяснилось впоследствии, я не ошибся.
— Плохо помню, что было в последующие три дня, — задумчиво сказал я. — Когда увидел ее лежащей на земле, сразу в глазах потемнело. Ноги подкосились, меня еле участковый успел подхватить. Потом я узнал, что он сразу вызвал «скорую», и меня увезли в клинику неврозов. Как меня там выхаживали, как таблетки давали, как кормили чуть ли не с ложки, это все я помню очень смутно. Словно не со мной было… Иногда я приходил в себя, но как только вспоминал о смерти Риты, так опять терял контакт с реальностью. Только на четвертый день более-менее оправился, и меня выписали. Прямо из больницы поехал на кладбище посмотреть на могилу…
— Мне очень жаль, Женька, — тихо произнес Пашка. — Знаешь, у меня в жизни тоже случилась подобная трагедия. Несколько лет назад моя супруга погибла. Поэтому я прекрасно понимаю, что нет таких слов, которыми можно было бы помочь в такой ситуации… Как ты себя сейчас чувствуешь?
— Поначалу вообще жить не хотелось, — махнул я рукой. — Был бы один, точно бы повесился.
— А кто у тебя остался из родственников?
— Да никого. Отец умер давно, да я с ним и не общался с подростковых лет. А мама умерла пять лет назад.
— Дети?
— Нет, Пашка. Детей я не нажил ни с первой женой, ни со второй.
— Но ты сказал, что ты не один… Кого имел в виду?
— Ах да… — я слегка замялся. — Есть одна девушка, молоденькая. Чудо, а не девушка. Я с ней познакомился как раз в день выписки.
— И у тебя с ней что, уже любовь? — улыбаясь, спросил Грушин.
— Нет. У меня с ней много больше, чем просто любовь, — значительно ответил я и замолчал, давая понять, что не желаю распространяться на интимные темы. Пашка понял правильно, допытываться не стал.
— Чего ты хочешь от меня, Женька? — спросил он.
— Я хочу, чтобы ты помог мне. Понимаешь, уголовное дело возбуждать не стали. Провели какую-то формальную проверку и решили, что Рита покончила с собой. А я в это не верю… Вернее, так: я в это поверю, если получу стопроцентные, исчерпывающие доказательства. А пока у меня таких доказательств нет, я склонен думать, что это было убийство.
Грушин с минуту помолчал, внимательно глядя на меня. Я ждал, что он сейчас начнет убеждать меня в том, что я не один такой… что все родственники самоубийц не могут поверить… что никто не хочет чувствовать себя виноватым и невнимательным… В этих словах не было бы ничего нового, я их многократно слышал и раньше. Но Пашка их и не стал произносить.
— Женька, видишь, в чем проблема… Я только сегодня вышел из отпуска. О смерти твоей жены услышал вот только сейчас, от тебя. Не владею ситуацией, короче. Ты не знаешь, кто из наших оперов к тебе выезжал?
— Ой, вот этого я не скажу. Откуда мне знать их фамилии?
— Ладно, сам узнаю, не проблема. А кто проводил доследственную проверку? — спросил Грушин.
— Толстов. Знаешь такого?
— Да. На него надежды мало, прямо скажем. Я бы очень хотел тебе помочь, Женька, но ты пойми правильно: у меня в отделе всего девять человек. Причем девять — это вместе со мной. Нагрузка у каждого — будь здоров. Они даже по реальным делам работать не успевают…
— Пашка, я все прекрасно понимаю, — поспешно перебил я. — Не надо давать операм никаких официальных заданий. Просто порекомендуй мне одного из них, кого считаешь толковым и опытным. А я уж сам с ним договорюсь.
— Договоришься?
— Вот именно. Денег ему дам, проще говоря.
— Денег дашь? Ну что ж, это упрощает. С деньгами многие проблемы решаются, да?.. Не знаю, Женька, кто из моих ребят самый толковый, а вот жадные они все. Любого назову, и любой согласится… если о сумме договоритесь.
— А мне бы все же хотелось, чтобы не только жадный был, а еще и преступления раскрывать умел, — упрямо сказал я. — А еще лучше, если это будет человек, с которым я лично знаком.
Грушин недоуменно посмотрел на меня.
— Ты что, хочешь, чтобы я сам этим занимался? Извини, даже за деньги не смогу. Мне отделом руководить надо.
— Нет, ты неправильно понял. Я имел в виду другого человека. Вот буквально только что я его встретил в коридоре. Оказывается, у тебя здесь работает мой бывший студент. Фамилию не помню, но зовут Сергеем.
— Да ну? — удивленно протянул Грушин. — Сергей у меня только один. Волков его фамилия.
— Точно, вспомнил! Конечно, Волков. Фамилию подзабыл, а вот как он мне на экзамене отвечал, помню отчетливо. Он тогда еще двух французских художников перепутал, Клода Моне и Огюста Мане. Впрочем, их многие путают, похожие фамилии… Но мне он показался толковым парнем.
— Ну так, серединка на половинку, — усмехнулся Пашка. — Звезд с неба не хватает, выдающихся способностей не демонстрирует. В меру сообразительный, в меру ленивый. Он у меня в отделе единственный, кто без юридического образования. Но он учиться умеет, вот что радует. На лету все схватывает.
— А преступления раскрывает? — с надеждой спросил я.
— Иногда. Когда повезет, — опять ухмыльнулся Грушин. — Да ты не расстраивайся, Женька. Шерлоков Холмсов у меня все равно нет. А Волков — вполне нормальный вариант. Поговори с ним. Если вы знакомы, так мое посредничество тебе и не нужно. Он в триста восемнадцатом сидит, зайди прямо сейчас. А то рискуешь его не застать, он у нас любит незаметно исчезать со службы…


Глава 9, написанная участковым

До следственного управления мы доехали быстро. Еще по дороге я созвонился с Волковым, сообщил о неожиданной находке, а заодно узнал фамилию следователя, который принял к производству дело об убийстве моей Ксении. Сергей тоже обещал подъехать, потому что по линии уголовного розыска этим делом занимался именно он.
По второму и по третьему кругу мы допрашивали Лютикова, задавая ему одни и те же вопросы и пытаясь подловить на неточностях и нестыковках. Парень был напуган и растерян, но старался держать себя в руках. Вопросы сыпались на него с четырех сторон, и он еле успевал переводить глаза со следователя на Волкова, с меня на оперативников из наркоконтроля.
— Да вы поймите, мне подкинули кольца, я же вам объясняю! — срывающимся голосом говорил он. — Ну, Андрей Сергеевич, вы-то хоть скажите: вы же сами видели, что они с моей машиной сделали. Разрисовали и вскрыли. Коллекторы, мать их… Они меня подставить хотят, чтоб я сел.
Я хотел напомнить пацану, что свою тачку он в тот день осматривал сам и никаких следов вскрытия не обнаружил. Но Волков меня опередил.
— Так ты хочешь сказать, что коллекторы и девчонку эту грохнули, да? И все для того, чтобы тебя, убогого, подставить? Вот скажи, сколько ты им должен?
— Сто штук занимал. Двадцать успел вернуть. Потом меня закрыли. А когда вышел, мне из банка стали звонить и требовать уже чуть ли не двести…
— Ну вот. Пусть даже двести. Это не те деньги, чтобы разыгрывать такую сложную комбинацию. Убивать постороннего человека, похищать золото и потом это золото подкидывать должнику.
— Но больше некому! — начинал срываться на крик Лютиков и повернулся к операм, сидевшим у противоположной стены кабинета. — Вы вот сами подумайте, ведь это же не случайность, что вам именно сегодня позвонили и про наркотики нашептали. Да я никогда с наркотой не был связан, ни разу в жизни не вмазывался. Вам только для того позвонили, чтобы вы мою тачку стали обыскивать и кольца нашли… Ну не совсем же я баран, чтобы девку убить и краденые вещи в своей машине хранить!..
Допрос длился около двух часов. В итоге следователь Ивановский вынес постановление о задержании гражданина Лютикова и вызвал конвой. Парень начал орать, что все это беспредел и вообще менты в доле с коллекторами. Не прекращал орать, даже когда его выволакивали из кабинета.
Я ожидал, что следак сейчас устроит совещание, чтобы обсудить ситуацию и прикинуть план дальнейшей работы. Но он, видать, куда-то торопился. Оно и верно, рабочий день давно закончился, мало ли какие дела могут быть у человека.
— Завтра с утра я буду ходатайствовать перед судьей о производстве обыска в хате этого чувака, — сообщил он напоследок. — Хорошо бы найти еще кошелек, пропавший из квартиры Коноваловой. Или одежду с каплями крови. Правда, крови там было не очень много, но чем черт не шутит. Вдруг повезет. Все, мужики, встречаемся завтра… А вам, ребята, — обратился он к сотрудникам отдела по борьбе с наркотиками, — вам огромное человеческое спасибо. Все свободны.
Уже начало темнеть, когда мы с Волковым вышли из отдела. Сергей сказал, что его машина со вчерашнего дня стоит в сервисе, и попросил подвезти до дома. Я не стал отказывать, тем более что ехать мне нужно было примерно в ту же сторону.
— Что тебя веселит? — поинтересовался я, выруливая с парковки. — Я еще в кабинете заметил, что ты еле улыбку сдерживаешь.
— А ты рожи этих оперов из наркоконтроля видел? Разочарование и недоумение в комплекте, да? Они ведь до последнего надеялись, что наш Лютиков начнет давать признательные показания по наркоте. Они приехали по анонимному сигналу, рассчитывали раскрыть целую сеть, изъять крупную партию — и тут такой облом.
— Да, не повезло ребятам. Зато нам повезло. Особенно повезло в том, что они сначала ко мне обратились и я на месте оказался. По большому счету обшмонать тачку Лютикова они могли и без моей помощи и даже могли меня в известность не ставить. А если бы так случилось, то на эти кольца они бы вообще внимания не обратили. Ну, лежат в машине побрякушки, завернутые в носовой платок, подумаешь?.. Они же не золото искать приехали, а наркоту. Удачно получилось, что я присутствовал при досмотре.
— Да, удачно, — пробормотал Волков. — Даже слишком удачно. Вот бы каждый раз так получалось: подходишь на улице к совершенно левому человеку, проверяешь у него документы, а у него из паспорта улика какая-нибудь выпадает прямо тебе в руки, именно по тому делу, которое ты сейчас ведешь… Сам-то что думаешь?
— Не знаю, что и сказать, — помотал я головой. — С одной стороны, такой хороший вещдок, снятые с трупа Коноваловой вещи… Не где-нибудь, а в личном автомобиле мужика, который был с ней знаком и имел реальную возможность ее замочить. А с другой стороны, очень уж похоже на подставу. Анонимный звонок, мифические наркотики… Вот найти бы звонившего да потолковать с ним.
— А я уверен, что следак это обязательно сделает. Я его немного знаю, пересекались один раз. Мозги у него наличествуют. Но я также уверен, что это ничего не даст. Звонили наверняка с сотового номера, и уж точно с чужого. Найдем мы человека, на которого номер оформлен, а он скажет, что телефон у него неделю назад украли. Вот и все.
— Как думаешь, Ивановский правильно сделал, что задержал парня?
— Да. Правильно. Представь, что он действительно убил. И оказался настолько тупым, что припрятал цацки в салоне своей машины. Ты знаешь, не так уж это и сказочно. На интеллектуала этот Лютиков не похож. Ни по лицу, ни по речи нельзя сказать, что он шибко умный. Вполне мог такую глупость свалять… И если его сейчас отпустить, после обнаружения колечек, то он может просто-напросто скрыться. Так что пусть лучше в камере посидит на всякий случай… Вот только если мы не найдем никаких других доказательств, то с одними колечками дело в суде развалится. Да Ивановский и не рискнет его в суд передавать. Колечек недостаточно для обвинительного заключения. Тем более Лютиков нам выдал собственную версию, каким образом цацки могли попасть в его тачку. На этой версии он и будет стоять до конца.
— Да муть это, а не версия, — откликнулся я. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы коллекторы убивали человека и подбрасывали изобличающие улики должнику? Это же бред. Абсолютно нелогично. Ты же сам говорил об этом Лютикову. С должника нужно выбивать деньги, а не подставлять его под «убойную» статью. Ну, сядет должник в тюрьму, и что толку? Деньги-то он все равно не вернет. Это во-первых. А во-вторых, по времени не сходится. Я уходил от Коноваловой в семь пятнадцать, она была жива и здорова. А машину Лютикова разрисовали раньше. Когда я вышел из подъезда, он уже стоял возле своей разукрашенной тачки. Девчонку убили примерно через полчаса после моего ухода, судя по ее смс-сообщениям и прервавшемуся звонку в полицию… А Лютиков, по его словам, как раз к этому моменту закончил отмывать свою машину, сел за руль и поехал на вокзал. Вот когда бы ему могли колечки подложить?
— Позже. Когда Лютиков уже вернулся домой вместе со своим другом и когда они начали бухать. Ведь его машина всю ночь простояла на стоянке. И весь следующий день. И еще одну ночь. Охраны там нет, видеонаблюдения нет…
— Хочешь сказать, машину сначала расписали, а через некоторое время вскрыли?
— Могли вскрыть, — уточнил Волков.
— А к чему такие сложности? Сначала машину разрисовывать, а потом возвращаться и вещдоки подкладывать?
— Не знаю, Андрюха. Выяснять надо. Сначала владельца телефона установить, с которого в наркоконтроль звонили. Может, хоть какая-то ниточка появится. Затем надо бы узнать, что за контора наезжает на этого парня. Кто они, эти коллекторы, которые деньги с Лютикова трясут? Надо с ними лично познакомиться, припугнуть, надавить… Тогда и понятно станет, подбрасывали они золотые кольца в машину или нет. Завтра этим займусь. Вот здесь останови, Андрюха, во двор не заезжай.
Я притормозил рядом с двенадцатиэтажным домом. Волков пожал мне руку и вылез из машины. Придерживая дверь, обернулся ко мне:
— Андрей, ты завтра с утра ничего не планируй. Я тебе позвоню до десяти часов. Если судья даст добро на обыск в квартире Лютикова, то нам понадобится твоя помощь.
— Без проблем.
Я проводил его взглядом и несколько минут сидел в задумчивости. Вздрогнул от резкого гудка, глянул в боковое зеркало и заметил, как мою машину объезжает огромный вишневый джип. Мимо меня проплыло широкоскулое лицо водителя, на котором явственно читалось все, что он думал обо мне и о моем умении парковаться. Мужик кинул презрительный взгляд на мою полицейскую форму и шевельнул губами. Артикуляция у него была хорошая, поэтому одно слово я понял точно, «мент». Во втором слове не уверен, но вряд ли его можно было бы воспроизвести на бумаге. Я усмехнулся, посмотрел вслед удаляющемуся джипу, на заднем стекле которого был наклеен небольшой плакат с нарисованным танком и надписью: «1945. Можем повторить». Что ты можешь повторить, придурок на немецкой тачке? Еще двадцать семь миллионов в могилы уложить?.. Я презрительно усмехнулся, потом ударил по газам и поехал домой.

***

Волков, как и обещал, позвонил с утра. Сообщил, что ходатайство о производстве обыска удовлетворено, и попросил меня подойти к дому Лютикова к одиннадцати часам.
— Только вместо меня от нашего отдела будет другой сотрудник, — предупредил он. — Славиком зовут, ты с ним знаком.
— Да, знаком. А почему не ты?
— Я через полчаса на кладбище поеду. Меня начальник отправляет на похороны Ксении Коноваловой. Сам понимаешь, это обычная практика при расследовании убийств. За людьми понаблюдать, чужие разговоры послушать, информацию выудить…
У меня мгновенно пересохло в горле. Ну конечно, похороны. Я как-то и не подумал про них. А ведь это мой последний шанс увидеть Ксению, хотя бы и мертвую.
— Алло, Андрюха, слышишь меня? — донесся из трубки напористый голос Сергея.
— Да, слышу, — прокашлявшись, ответил я. — В одиннадцать буду на месте.
Я порывисто поднялся из-за стола и стал мерить шагами кабинет. Ну что за невезение такое, а? Мне страшно хотелось в последний раз посмотреть на девушку, которая на протяжении последних месяцев дарила мне моменты сказочного блаженства. Которая носила в себе моего ребенка… Но не мог же я сказать Волкову, что отказываюсь участвовать в обыске, потому что хочу тоже поехать на кладбище! Да если бы и не было сегодня никакого обыска, если бы я был совершенно свободен, все равно нельзя мне появляться на похоронах. Обязательно поползут слухи: а чего это вдруг Шаманов пришел, разве он так уж близко знал убитую? Я ведь не следователь и не сыщик. Я просто участковый и не должен показывать своей особой заинтересованности. Вот в прошлом году на моей территории отравилась боярышником сорокалетняя алкоголичка из девятого дома, ну так не пошел же я провожать ее в последний путь, верно?
Около одиннадцати часов я подошел к дому Лютикова. Через несколько минут прикатили следователь Ивановский и опер Славик. Мы поднялись на пятый этаж, предъявили Валентине постановление о производстве обыска и приступили к работе. Понятыми попросили быть жильцов из соседней квартиры.
Однокомнатное жилище супругов Лютиковых обширностью не отличалось, но было порядком захламлено и еще хранило следы недавней пьянки. Куча пустых бутылок, гора немытой посуды, смрад дешевых сигарет… То ли Валентина по жизни была такой безалаберной хозяйкой, то ли на нее вчера так подействовало задержание мужа, что стало не до приборки.
Славик героически взял на себя кухню и санузел, мне досталась комната. Следователь сидел в единственном кресле и угрюмо наблюдал за нашими действиями. Контролировал процесс, так сказать, чтобы мы не схалтурили. Хозяйка квартиры тоже наблюдала, но с другой целью. Боялась, наверное, как бы мы чего-нибудь мимоходом не присвоили. Понятые, мужчина и женщина средних лет, топтались на месте, стараясь нам не мешать. Видно было, что все происходящее их не очень интересует.
Я последовательно осмотрел диван и телевизионную тумбу, приподнял ковер, пошарил за шторами. Приступил к огромному платяному шкафу. Одно за другим проверил все отделения, набитые мужской и женской одеждой. Порядка в шкафу не было, как и во всей квартире. Свитера и джинсы валялись вперемешку с блузками, юбками и колготками. Хорошо хоть, нижнее белье хранили в отдельном ящике.
— А это здесь зачем? — пробормотал я, извлекая из-под синего джемпера маленький прямоугольный предмет. — Что здесь делает банковская карта?
— Покажите, — потребовал Ивановский, взял карту у меня из рук, осмотрел и сунул под нос понятым. — Обратите внимание, уважаемые понятые. Наружным осмотром в платяном шкафу была обнаружена банковская карта. Зарплатная. Именная. Имя владельца выведено латинскими буквами: Ксения Коновалова…
— Что за чушь! — заверещала хозяйка квартиры. — Откуда здесь может быть ее карточка?! Да вы же сами ее подбросили, как и золотые побрякушки в Сашкину машину!
— Насчет золота не знаю, может, кто-то и подложил, но уж точно не мы, — запротестовал я. — А вот зарплатную карту Коноваловой в вашу берлогу точно никто не подкладывал. Вы же с вечера пятницы никуда из квартиры не выходили, все время бухали. Если даже ваш муж куда-то и выходил, хотя бы до винного магазина за добавкой, то вы-то сами все равно оставались дома. Никто не мог незаметно войти и карточку подкинуть…
На пожухлом лице Валентины отразилось смятение, но секунду спустя в ее голове родилась новая версия.
— Так значит, она приходила сюда, эта проститутка длинноногая! — выпалила Лютикова. — Значит, мой все же приводил ее сюда, когда я работала! А я ведь много раз замечала, как он на ее ляжки смотрит, что аж слюни бегут! Вот он, паразит… Получается, он ее сюда привел, они наверняка потрахались, и потом она, когда одевалась, карточку свою проклятую выронила!
— Не просто выронила, а сама ее в шкаф засунула, под ваши тряпки, — издевательски хмыкнул Ивановский.
— Ну, значит, мой Сашка потом нашел карточку на полу и поскорее в шкаф спрятал, чтобы я случайно не нашла…
— Зачем? Он мог спуститься на третий этаж и отдать карту Коноваловой.
Но ревнивая женщина уже сама прониклась своей только что выдуманной версией, и смутить ее было нелегко.
— А вот не мог он отдать, значит! — выпалила она. — Может, там муж дома был. Савелий этот. Узнал бы тот об их шашнях, так моему придурку бы не поздоровилось, он же доходяга по сравнению с Савелием…
— Можете оставаться при своем мнении, уважаемая, разубеждать вас я не буду, — пожал плечами следователь. — Находку мы изымаем, она будет приобщена к материалам дела… Вы все осмотрели? — обратился он к нам со Славиком.
Мы дружно кивнули. Спустя несколько минут все формальности были закончены. Понятые ушли к себе домой. После них вышли из квартиры и мы, оставив расстроенную и разгневанную женщину наедине с ее иллюзиями.
Распрощавшись с коллегами, я быстрым шагом поспешил домой. Скинул полицейскую форму, надел джинсы и куртку. Наплевать на то, что рабочий день в разгаре. Надеюсь, в ближайшие два часа меня не хватятся.

***

Мне даже сейчас трудно объяснить, зачем я в тот день помчался на Восточное кладбище. Увидеть лежащую в гробу Ксению? Нет, на это я не надеялся. По моим прикидкам, к часу дня похороны уже должны были завершиться, гроб должны были забросать землей. Но даже если бы церемония затянулась, если бы возле открытой могилы еще стояла группа друзей и родственников Ксюхи, я все равно не рискнул бы подойти к ним. Потому что я не был ни другом, ни родственником. И не хотел давать повод для сплетен. К тому же у меня не было уверенности, что при виде мертвой любовницы я сумею сохранить на лице бесстрастное выражение. Потому что бесстрастное — это когда нет страсти. А мои отношения с Ксюхой просто клокотали бешеной и неудержимой страстью…
Машину я оставил у ворот ради пущей предосторожности. Узнав в кладбищенской конторе о месте захоронения гражданки Коноваловой, двинулся в указанном направлении по грунтовой дорожке, поминутно оглядываясь. Очень скоро уперся в свежую могилу. Увидел на металлической табличке знакомое имя. Присел на корточки, прислонившись спиной к сосне. Задумался.
О чем?.. Да чушь какая-то в голову полезла. Мне вдруг вспомнился прочитанный мною в глубокой юности рассказ Эдгара По о заживо погребенных людях. Там описывалась история, как мужчина любил замужнюю женщину, и она тоже его любила, но уйти от опостылевшего мужа не могла. Девятнадцатый век, нельзя тогда было просто взять и развестись. Женщина очень тяжело переживала такую двусмысленную ситуацию, тяготилась своим положением любовницы и от жизни такой стала чахнуть и угасать. А потом умерла. Любовник узнал о ее смерти, но даже прийти на похороны не смог, потому что для всего общества он с покойной не был даже знаком. Только на следующий день он осмелился прийти на кладбище. И так сильно ему захотелось посмотреть на свою угасшую любовь, что он быстренько раздобыл лопату да и раскопал могилу. Сорвал крышку гроба и, рыдая, воззрился на лицо подруги. А дальше — как в пушкинской сказке о мертвой царевне. Веки женщины дрогнули, и она сделал едва заметный вдох. А любовник ее был парнем образованным, далеким от предрассудков, поэтому не убежал в ужасе, а взвалил подругу на плечи и при помощи попутного извозчика привез ее в свой дом. Применил какие-то медицинские процедуры, и через пару дней женщина была уже на ногах, и сознание к ней полностью вернулось. Некоторое время они жили в его доме, каждодневно предаваясь любовному сладострастию, а потом поняли, что в родном городе им оставаться никак нельзя, ведь для всех, включая ее мужа, женщина числилась мертвой. Они уехали в другую страну и жили там под чужими документами, но спустя десять лет их случайно повстречал ее бывший супруг, так и не женившийся повторно. Он сразу узнал любимую супругу, и у него даже хватило наглости потребовать, чтобы она к нему вернулась, и по этому поводу состоялся длительный судебный процесс, на котором двое адвокатов сделали себе громкое имя… В общем, воскресшая дама так и осталась со своим спасителем.
А вот бы мне так!.. Найти бы где-нибудь между могилок забытую лопату да и откопать Ксению. И убедиться, что она жива… Только было бы неплохо, если бы у нее случилось нечто вроде частичной амнезии, чтобы она забыла события последних дней жизни. Забыла бы о своих планах выйти за меня замуж, забыла бы о своей беременности... Да и сама беременность пусть бы замерла, рассосалась, растворилась или улетучилась каким-нибудь волшебным образом.
От бредовых мечтаний меня отвлек шум подъехавшего автомобиля. Я повернул голову и увидел, что на обочине припарковался «ниссан» вишневого цвета. Из машины вылез очень высокий мужчина средних лет, в деловом костюме и с букетом красных роз в руках. Я мельком взглянул на него и машинально отметил нездоровый цвет кожи и глубоко запавшие глаза. Он прошел мимо меня к одной из соседних могил, тоже свежей, заваленной дорогими венками. Дышал тяжело, натужно, как дышат при астме. Подошел к могиле, положил букет, скрестил на груди руки и замер, пристально глядя на памятник. Очевидно, он смотрел на портрет покойной. Так пристально и так пронзительно можно смотреть только на лицо любимого человека. Я со своего места не мог видеть портрет, потому что памятник был обращен ко мне тыльной стороной. А вот самого мужика мне было очень хорошо видно. В какой-то момент он поднял глаза, взглянул прямо на меня, и мне даже жутко сделалось, столько боли и страдания читалось в его взгляде. И еще черты его лица вдруг показались мне знакомыми. Где-то я его уже встречал. В жилом секторе, в отделе полиции?.. Или, возможно, в клубе «Буцефал»? Мужик явно не бедствует, судя по машине и по одежде. Вполне может оказаться клиентом элитного конного клуба.
В очередной раз завибрировал телефон. Я взглянул на дисплей. Три пропущенных, один из них от непосредственного начальника. Видать, потеряли меня. Глубоко вздохнув, я поднялся и направился в сторону выхода. Отошел немного, обернулся и увидел, что мужчина неподвижно стоит в той же позе. Я мысленно посочувствовал ему и пошел к своей машине.
Прежде всего я позвонил начальнику и выдал правдоподобную версию своего отсутствия на участке. Потом заехал домой и перекусил, благо время уже близилось к трем часам. Очень хотелось выпить, но это гибельное желание я в себе подавил. Мало ли с кем еще придется разговаривать до окончания рабочего дня. Надел форму и поспешил в отделение.
Возле двери своего кабинета я увидел Евгения Симоновича. Очень странно, мы же вчера с ним разговаривали, и я ему все объяснил. Может, за прошедшие сутки у него появились новые вопросы?
Оказалось, нет. Не вопросы у него появились, а деловое предложение.
— Меня не устраивает формальный подход, которым руководствуются ваши коллеги, — решительно заговорил он, усаживаясь напротив меня. — Я хорошо понимаю, что им выгоднее не возбуждать и не расследовать «лишнее» уголовное дело. Меньше дел — меньше работы, это ясно. И я даже не обижаюсь на то, что сотрудники полиции относятся ко мне как к постороннему. Потому что я и есть посторонний. И моя жена — тоже посторонняя… Но для меня, лично для меня, смерть Маргариты — это не просто единичка, вписанная в какой-нибудь отчет. Для меня это трагедия. И я хочу знать причины этой трагедии.
— Но ведь доследственная проверка еще не закончена, — осторожно возра­зил я. — Почему вы так уверены, что будет отказ в возбуждении?
— Потому что факты, указывающие на то, что это было убийство, не лежат на поверхности, — горько усмехнулся доцент. — А копать вглубь никто из вас не будет. Никому эти факты не нужны. Вот почему. Или я не прав?
— Уровень честности и добросовестности у наших сотрудников очень разный, не надо всех чесать одной гребенкой, — уклонился я от ответа. — Лично от меня вы чего хотите, Евгений Вениаминович?
— Проведите собственное расследование. Найдите убийцу Маргариты. Или найдите убедительные доказательства того, что она сама себя убила. И причины тоже найдите.
— Вы меня переоцениваете, — я вымученно улыбнулся. — Хотите, чтобы участковый уполномоченный выполнил ту работу, которую не могут выполнить несколько сыщиков в компании со следователем?
— Они могут, но не хотят. Потому что у них стимула нет. А у вас он будет.
— Какой?
— Деньги. Вам же нужны деньги?
О да, деньги мне были нужны всегда. Ради денег я даже обрек себя на жизнь с нелюбимой и некрасивой женщиной. Тем самым обеспечил себе удобную и просторную квартиру, хорошую тачку, вкусные и натуральные продукты, престижные курорты, занятия в конно-спортивном клубе и многое другое. Но вот чего я так и не смог себе обеспечить, так это финансовую независимость. Я не мог потратить достаточно крупную сумму, не отчитавшись за нее. Я был как маленький мальчик из богатой семьи, которому папа с мамой покупают все необходимое, причем самого лучшего качества, но карманные деньги дают в таком объеме, что их хватает лишь на пирожки и эклеры. Меня такая ситуация всегда бесила, но волей-неволей я с ней мирился. Свободные деньги мне нужны были в первую очередь для встреч с любовницами. Я не хотел выглядеть в их глазах грубым и невоспитанным самцом, озабоченным поиском объекта для спаривания и не способным думать ни о чем другом. Поэтому приходилось тратиться и на рестораны, и на букеты, и на подарки. Для всех этих трат у меня был только один ресурс — зарплата. Да и то не вся, потому что рано или поздно у Светланы мог бы возникнуть вопрос: а сколько денег накопилось на моей зарплатной карте, если я, по моим словам, их почти не трачу? Так что разбрасываться финансами я не имел возможности. А это непременно должно было отразиться на будущей личной жизни. С Ксенией-то мне повезло, она не требовала, чтобы я водил ее по шикарным кабакам и клубам, не клянчила у меня сережки и шубы, не просила снять ей отдельную квартиру. С ней было удобно до тех пор, пока она не начала настаивать на моем разводе… Но Ксении больше нет, и мне придется искать другую девчонку. С пустыми карманами это будет непросто сделать.
— Конечно, мне деньги нужны, — улыбнулся я. — Хотите предложить мне гонорар за расследование убийства вашей супруги?
— Это если ее убили. Если же она сама… Тогда вы мне должны назвать причины такого поступка. И обязательно с доказательствами.
— Ну что ж, давайте попробуем договориться, — произнес я после минутного раздумья. — Сколько готовы предложить?
Названная доцентом сумма примерно равнялась моей месячной зарплате со всеми надбавками. Вносить задаток Симонович решительно отказался, и я не стал настаивать. Понятно было, что в случае, если я выполню работу, он со мной расплатится полностью, кидать не станет. Не такой человек.
— Я помогу вам докопаться до правды, Евгений Вениаминович, — напыщенно произнес я. — Только знаете, есть такое выражение: иногда, докопавшись до правды, хочется закопать ее обратно… Уверены, что жалеть не станете?
— Не стану. Я реалист. Я не привык себя обманывать, не привык смотреть на мир сквозь розовые очки. Лучше знать самую горькую правду, чем мучиться догадками и сомнениями… Да и что такого страшного может всплыть? Что может быть хуже, чем смерть Маргариты?
— Будем надеяться, что ничего худшего уже не случится… Ну ладно, Евгений Вениаминович, приступим к делу. Вы должны мне рассказать о вашей супруге все, что знаете… Кстати! — вдруг вспомнил я. — В прошлый раз вы были в таком состоянии, что я постеснялся вас кое о чем спросить. У вас есть подруга?
— Подруга? — переспросил доцент.
— Ну да. Любовница, если говорить прямо.
— Нет, подождите… Для меня слово «любовница» означает женщину, с которой женатый мужчина поддерживает интимные отношения, тем самым изменяя жене. Я Маргарите никогда не изменял, значит, любовниц у меня не было. А подруга есть. Ее зовут Вера. Я с ней познакомился совсем недавно. Уже после смерти жены.
— Когда вы успели? Вы же в клинике лежали.
— А вот как раз в тот день, когда из клиники вышел, я ее и повстречал. На кладбище. И с тех пор мы каждый день видимся.
— Понятно. Ну тогда это вряд ли имеет отношение к делу… А можете вспомнить, в последнее время, еще при жизни Маргариты, вам какая-нибудь молодая девушка оказывала знаки внимания? Из числа ваших студенток, например.
Симонович на минуту задумался.
— Нет, — покачал он головой. — За мою педагогическую практику такие истории случались всего дважды. Последний раз — около пяти лет назад. С одной красавицей очень плохо поступил ее парень, она расплакалась прямо в аудитории. Я попросил ее остаться после занятия, расспросил о случившемся, успокоил, как мог. Она меня обняла, в порыве благодарности, а я ее погладил по волосам. Вот и все. И с того дня она вообразила, что между нами есть какая-то интимная связь, и всячески стала меня соблазнять. Пошли слухи, у меня даже с ректором был разговор на эту тему… А потом она «замутила», как они все говорят, с однокурсником, и весь ее интерес ко мне улетучился.
— Нет, если пять лет назад, то это тоже неважно… Меня интересуют последние месяцы. Подскажу вам: смуглая брюнетка с длинными волосами. Нет у вас такой?
— В группах, с которыми я в этом семестре провожу занятия, такие есть. Но ни одна из них в меня не влюблена. Во всяком случае, мне об этом неизвестно, — решительно заявил Симонович. — Может, объясните, откуда у вас такие гипотезы?
— Объясню обязательно, но не сейчас, — пообещал я. — Ничего от вас скрывать не хочу и не буду, но всему свое время. Давайте лучше поговорим о Маргарите…
Еще минут тридцать мы просидели в кабинете. Доцент подробно рассказывал историю своих отношений с покойной супругой. Описывал ее характер, привычки, увлечения и пристрастия. Называл имена общих знакомых и давал каждому из них краткую характеристику. Упоминал о людях, с которыми у Маргариты когда-либо случались конфликты. Видно было, что к нашему разговору он подготовился основательно, а не как вчера. И не как в тот раз, четыре дня назад, когда я пришел к нему и он не смог ответить на самые простые вопросы. Впрочем, его можно понять, он тогда еще не пришел в себя после неврологического диспансера. Наверняка не мог думать ни о каких расследованиях.
Я делал пометки в блокноте, задавал уточняющие вопросы и уже прикидывал в уме, с чего начну свое расследование. На первый взгляд ухватиться было не за что. Тем не менее изложенные Симоновичем факты вызывали некоторый чисто человеческий интерес. Оказывается, на Маргарите он был женат вторым браком. С первой женой развелся в девяносто шестом году, и причиной будто бы послужила ее неверность. Хотя мне показалось, что доцент и сам не до конца уверен в том, что та девушка ему изменяла. Как бы то ни было, произошел разрыв, и она уехала то ли к родителям, то ли за границу. А сам Евгений Вениаминович спустя шесть лет женился на Маргарите. Познакомились в институтской аудитории, на семинаре по искусствоведению. Она была очень красивой студенткой, а он — преподавателем с кандидатской степенью. Первый шаг, по словам Симоновича, сделала девушка, и он не стал противиться, потому что надоело ему жить без женской ласки, а Маргарита действительно отличалась внешней привлекательностью и была неглупой, то есть отношения с ней обещали быть для него приятными во всех смыслах. Не прошло и полугода, как они уже сочетались законным браком.
После ухода Симоновича я еще некоторое время размышлял над его откровениями. Кое о чем он, конечно, умолчал. Постеснялся говорить. Но я же не дурачок, выводы делать умею и в человеческих отношениях немного разбираюсь… Мне стало понятно, что совместная жизнь Евгения Вениаминовича и Маргариты Николаевны дала трещину, на первый взгляд невидимую, но в перспективе довольно опасную. Наверное, поначалу они друг друга искренне любили. Хотя не исключаю, что со стороны Маргариты имелся и расчет: она ведь лимитчицей была, приехала в наш большой город из какой-то дыры. Поступила в институт, поселилась в общаге. Для такой девушки было большой удачей выскочить замуж за кандидата наук, единственного сына и наследника уже немолодой мамы. Правда, жить они стали не в маминой квартире, а в съемной, но в перспективе мамино жилье все равно должно было достаться Евгению. И разница в возрасте у них не такая уж большая была, всего семь лет. Так что на момент вступления в брак каждый из них наверняка полагал, что вытащил счастливый билетик.
А потом… А потом Рита окончила институт и с головой ушла в бизнес. Пропадала в офисе до позднего вечера, делала карьеру. Сменила одно за другим несколько мест работы, преимущественно в сфере туризма. На такие мелочи, как ведение домашнего хозяйства, времени у нее не оставалось, так что уборка квартиры и походы по продуктовым магазинам пали на Симоновича. Зато в семье появились деньги. И год от года доходы Маргариты увеличивались. Квартиру умершей матери Симонович продал, и супруги приобрели новую хату в нашем доме. И обстановка у них в квартире была вполне престижная, не хуже, чем у нас со Светой.
Вроде бы можно только радоваться таким успехам, но… Наметился явный дисбаланс. Из скромной студентки-провинциалки выросла пробивная, энергичная и активная бизнесвумен. (Не люблю этот корявый англицизм, но в данном случае он наиболее точно передает сущность Маргариты Симонович, и я вынужден его употребить.) А ее супруг так и остался преподавателем на кафедре истории искусств, разве что получил ученое звание доцента. Маргарита неоднократно пыталась втянуть мужа в свой бизнес, и он вроде даже пробовал, но быстро понял, что создан не для этого, и вернулся к прежней профессии. Женщина явно была недовольна таким решением. По всей вероятности, роль семейного локомотива ей надоела. Устала она быть главной добытчицей денежных сумм. Но и у Евгения Вениаминовича, в свою очередь, тоже имелись причины для недовольства. Чем старше он становился, тем больше боялся так и не увидеть потомства. Не то чтобы сильно хотел нянчить детишек, а просто чувствовал себя не до конца состоявшимся мужчиной. Как специалист, как ученый — состоялся. А вот как мужчина — нет. И тут его желание вступало в противоречие с нежеланием Маргариты. Она рожать не хотела. Боялась вылететь из бизнеса на два-три года. Да и по прошествии этих лет не так-то просто строить карьеру и зарабатывать деньги, имея на руках маленького ребенка. Для любой семьи рождение ребенка — это резкое увеличение расходов и столь же резкое снижение доходов. А если учесть, что семейный бюджет Симоновичей на три четверти формировала Маргарита, то снижение доходов могло быть просто катастрофичным.
Так что не все было гладко в отношениях супругов. Да, они жили вместе, имели общий бюджет, вели совместное хозяйство, иногда даже в постель ложились вместе, но день ото дня отдалялись друг от друга. Жили каждый в своем мирке. Не зря в прошлый мой визит Симонович мне говорил про «личное пространство», которое должно быть у каждого члена семьи. В принципе, я с этим согласен, определенную свободу супруги действительно должны предоставлять друг другу, но и какие-то связывающие звенья тоже обязаны присутствовать в их жизни. А в этой паре я таких звеньев не видел. Нет общих интересов, нет общей компании, нет доверия… Показательно хотя бы то, что Маргарита не сочла нужным рассказать мужу о своем онкологическом заболевании. Да ведь любая женщина первым делом поделится таким известием с близким человеком, как же иначе!.. Впрочем, тут есть два варианта. Во-первых, Маргарита могла о своем диагнозе и не знать. По крайней мере, в той клинике, которую она регулярно посещала, никто ей онкологию не диагностировал. А во-вторых, у нее мог быть и другой мужчина, действительно близкий, с которым она была откровенной и которому доверяла свои тайны. Если красивая, успешная и относительно молодая женщина живет с невзрачным и нелюбимым мужем, то очень велика вероятность того, что у нее имеется увлечение на стороне... Вот, точно. Я улыбнулся и сам себя похвалил за удачное решение. Начну с того, что попытаюсь найти любовника Маргариты Симонович. И заставлю его рассказать то, о чем никто другой не знает.
Внезапно мне в голову пришла очень толковая мысль. Если у погибшей женщины был любовник, то ведь есть очень простой способ узнать его имя. Я набрал номер Симоновича, и он ответил после третьего гудка.
— Евгений Вениаминович?.. Это Шаманов. Вы уже дома?
— Да, Андрей Сергеевич, дома. У вас появились еще вопросы?
— Нет, но у меня к вам будет одна просьба. У вас ведь остался мобильный телефон, которым пользовалась ваша супруга?
— Конечно, остался. Он вам нужен?
— Да. Я хотел бы его забрать, если вы не возражаете. Это может помочь мне проводить расследование. Естественно, потом я вам его верну.
— Заходите ко мне, я вам его дам. Только, Андрей Сергеевич, — голос в трубке слегка замялся, — заходите не очень поздно. Ко мне должны прийти гости…
— Не волнуйтесь, я подойду к вам прямо сейчас.
Закрыв кабинет, я вышел на улицу. Проходя знакомым маршрутом в сторону дома, думал о том, что Симонович совершенно прав. Мои коллеги действительно отнеслись к проведению доследственной проверки формально и несерьезно. Ни следователь Толстов, ни оперативники Славик и Виталик не проявили должного усердия и профессионализма. Они даже не додумались изъять мобильник погибшей Маргариты и покопаться в нем. Это в наше-то время, когда по содержимому мобильного телефона можно так много узнать о его владельце!.. Смс-сообщения, исходящие и входящие звонки, видео, фотографии, ссылки на интернет-сайты — это же бездонный кладезь информации. А наши олухи такой прекрасной возможностью пренебрегли. Ну что ж, у них ведь действительно мотива не было, правильно доцент говорит. Зато он есть у меня.
В квартиру я проходить не стал. Симонович просто отдал мне мобильник вместе с зарядным устройством и сообщил пароль, которым пользовалась его жена. Я рассчитывал, что уже сегодня вечером изучу содержимое телефона и найду ответы на свои вопросы. Но случилось иначе.
Когда я уже вышел из подъезда, позвонил Серега Волков. Предложил прямо сейчас «встретиться, посидеть, выпить». Меня это предложение слегка удивило, мы с ним все же не друзья, а так, добрые знакомые, и никакие дела, кроме служебных, нас не связывают. Но в его голосе явно чувствовались какие-то нервные, тягостные интонации, которые побудили меня согласиться. Вечер пятницы, почему бы и не посидеть с хорошим мужиком за бутылочкой крепкого алкоголя. Дома все равно никто не ждет, кроме Светланы. А к ней меня не тянет.

***

Сидели в «Севане», недавно открывшемся питейном заведении, в котором я еще не успел побывать, но которое понравилось мне с первого взгляда. Сначала пили водку, потом заказали бутылку виски. Закусывали овечьим сыром, чесночной колбасой и насаженными на шпажки люля-кебабами. После нескольких рюмок я почувствовал, как по телу разливается приятная расслабленность, как раскрепощается мой разум, как отступают на дальний план тревожные мысли. Но я все же помнил, что не могу себе позволить полного расслабления. Ведь если двое мужиков совместно выпивают, то разговор с железной неизбежностью должен рано или поздно свернуть на «женскую» тему. А если у меня под влиянием алкоголя развяжется язык, то не начну ли я трепать лишнего? Не начну ли вспоминать свою любовь, похороненную сегодня на Восточном кладбище? А я ведь не с другом закадычным сижу, а с опером, который разбирается с убийством Ксении. Он ни в коем случае не должен догадаться, что у меня с ней были интимные отношения. А раз так, значит, нельзя напиваться до потери сознания, как я это сделал позавчера.
Серега сначала был мрачен и немногословен до такой степени, что я вообще удивился, для чего ему вздумалось приглашать меня в кабак. Но на спиртное налегал усердно, и скоро из него полились пьяные откровения.
— Уходить надо с этой работы, Андрюха, — бухтел он, сжимая пальцами рюмку. — Не знаю куда, но надо. В любое подразделение… В кадры, в тыловые службы, да хоть жезлом полосатым на дороге махать… Или нет, лучше в пресс-службу. Я же журналист по диплому.
— Шутишь? — усмехнулся я. — Блатные места давно блатными и заняты. А все эти кадры да пресс-службы наполовину сокращены, на треть распогонены… Оптимизация же, мать ее, — выругался я.
— Ну, тогда в участковые. На эту должность очередь не стоит.
— Не советую, — покачал я головой. — Геморройная работа, поверь на слово. А в деньгах потеряешь. Да и вообще, с чего вдруг ты уходить из оперов собрался?
Он опрокинул в себя наполненную до краев рюмку, куснул от люля-кебаба, прожевал. Помолчал, то ли собирая в кучу мысли, то ли подыскивая слова.
— Фильм один сегодня вспомнился. Старый, советский, по Юлиану Семенову. Там двое ментов осматривают обезглавленный труп женщины, а потом сидят в кафе, вот как мы с тобой, и один другому говорит: «Будь проклят наш профессионализм. Видели труп, а сейчас спокойно обедаем. И сердце не разорвалось». А второй возражает: «А может, и разорвалось. Не всегда мы замечаем, как оно рвется…» Андрюха, я не хлюпик какой-нибудь и от вида крови в обморок не падаю, типа как Гиммлер в концлагере упал, когда ему показали трупы казненных людей... Но сегодня я смотрел на нее, на эту девчонку… Я вплотную подошел, хотя никакой надобности не было. Она как живая в гробу лежала, понимаешь? Четвертый день, а она как живая! Такую красоту даже смерть портить не решается, вот в чем дело…
— Брось, — мягко возразил я. — Смерть не личность, чтобы на что-то решаться или не решаться. Просто особенность организма. Она молодая была, здоровая, не наркоманка какая-нибудь и не алкашка. Ну и в морге их ретушируют, прежде чем хоронить, ты же знаешь…
— Вот именно! — вскрикнул Волков, легонько хлопнув ладонью по краю стола. — Молодая, здоровая и вдобавок необычайно красивая. А ведь что такое красота? — вопросил он, театрально взмахнув рукой. — Красота есть показатель генетической ценности человеческой особи. Вот так. Я убежден, что наука в скором времени откроет и изучит ген красоты, и тогда будет найден ответ на один из сложнейших вопросов мироздания… Ты читал Ивана Ефремова?
— Кто это?
— Советский писатель-фантаст. Он до конца понял глубинный смысл человеческой красоты. Он писал, что внешняя красота напрямую взаимосвязана и с физиологическим здоровьем, и с приспособленностью к жизни, и с возможностью производить качественное потомство. Я и сам много раз убеждался в том, что некрасивые люди, будь то мужчины или женщины, зачастую оказываются еще и болезненными, слабыми, хилыми, страдают повышенной утомляемостью и целым сонмом психологических проблем… А ведь это все тоже по наследству передается, Андрюха. Поэтому для меня красивая женщина — это женщина вдвойне. А смерть красивой женщины, наступившая в репродуктивном возрасте, — это двойная, тройная трагедия. Она детей могла нарожать и обогатить генофонд нации своими правильными генами. А ее — вазой по голове… Черт, да за это и наказание должно быть предусмотрено вдвойне более строгое, чем за убийство дурнушки! Может, юристы будущей России дойдут когда-нибудь до этой мысли…
Я слушал пьяный бред Волкова и сочувственно кивал. Юристы будущей России могут еще и не до такого безумия дойти, подумалось мне. Особенно если принять во внимание некоторые тенденции, которые прослеживаются в современной российской правовой системе. Порой сомневаешься, в каком веке живешь. Словно дремучее средневековье вернулось на Русь… Если за размещенную в социальной сети карикатуру или неосторожное смс-сообщение российские граждане получают реальные тюремные сроки, в то время как расхитители миллиардных капиталов отделываются условным наказанием или отстранением от должности, значит, наше бедное правосудие стремительно деградирует.
Серега намахнул еще одну рюмку, не дожидаясь меня. Закусывать не стал. Я подумал,что ему, возможно, действительно стоит подобрать более спокойную работу, раз его так подкосили похороны Ксении. Правда, я и сам два дня назад находился в таком же состоянии, даже в худшем, но ведь меня с Ксюхой связывали продолжительные отношения, да и напился я тогда не столько из-за самого факта ее смерти, сколько из-за того, что никогда больше не смогу улечься с ней в постель. А Волкову-то она кто? Обычная потерпевшая. Молодая, привлекательная, но все же посторонняя.
— Ну а что-нибудь новое ты на похоронах узнал?— постарался я перевести разговор в деловое русло.
— Нет, — мотнул головой мой пьяный собеседник. — Да там и узнавать не у кого было. Кроме мужа еще три ее подружки пришли, из магазина, где она работала. А вот родители не приехали, хотя Савелий говорит, что он их оповестил. На билеты тратиться не захотели, упыри, они же в Краснодарском крае живут… Да, и еще несколько мужиков было, друзья мужа. Поддержать и помочь пришли. Ну и выпить-закусить, конечно…
— И как Савелий? Рвет и мечет? Или он пока не знает про Лютикова?
— Да знает, как же не знать… К нему жена Лютикова вчера вечером заходила. Орала, истерила, требовала, чтобы он какое-то заявление написал, что к Лютикову претензий не имеет и просит его выпустить… Бред, короче. Ксению называла шлюшкой и стервой. Орала, что будто бы ее Сашка с Ксенией спутался, будто бы у них был секс и в машине, и в квартире, и вот будто бы таким образом кольца и карточка оказались и там и там… Чего только бабы не придумают, чтобы своего мужика от зоны отмазать!
— Коновалов ее хоть не прибил?
— Нет, просто из квартиры пинками выгнал… Блин, жалко парня. Он у гроба стоял вообще как контуженный.
— Ему хоть не сказали, что она ребенка ждала? — глухо спросил я.
— Что, какого ребенка? — непонимающе глянул на меня Волков. — Ах да, Андрюха, ты же не знаешь… Короче, не была она беременной. Экспертиза точно установила, двух мнений быть не может.
— А тесты?! — выкрикнул я.
— А вот бывает так! — Сергей впервые за вечер улыбнулся и щелкнул пальцами. — Я у медика спросил, и он объяснил, что в некоторые периоды организм женщины генерирует особые гормоны, которые схожи с теми, которые выделяются при беременности. И вот если в такой период провести тестирование, то будет ложный результат. Вот так и получилось, причем в двух случаях… Мы же в мусорном ведре два два теста нашли, если помнишь.
Я смотрел на него во все глаза и боялся поверить такому счастью. Ксения не была беременной! Она просто ошиблась. Я чувствовал, что с моей души слетела немалая тяжесть. Все в жизни относительно, и часто приходится выбирать между большим и малым злом. Да, конечно, Ксюху все равно не вернуть. Я никогда больше не прикоснусь к ее роскошному, призывному, сексуально-манящему телу ни руками, ни губами, ни чем-либо еще. Но меня, по крайней мере, не будет до конца жизни мучить мысль, что мой ребенок умер, даже не успев появиться на свет.
— Не знаю, что произошло бы с Савелием, если бы кто-нибудь из нас ляпнул про ее мнимую беременность, — пробормотал Волков, теребя салфетку. — Он бы или с ума сошел, или повесился. После похорон я его немного растормошил, так он, знаешь ли, просто рыдал. Я никогда не видел, чтобы взрослые мужики так плакали. Они с женой так мечтали о ребенке, постоянно пробовали, но все никак не получалось. Даже обследоваться собирались, чтобы выяснить, почему никак зачатие не происходит и в ком из них причина…
— Что?! — возмущенно выкрикнул я. — Да врет он! Мне Ксения сама говорила, что он напрочь отказывается детей заводить и во время каждого интима предохраняется! А щас ему непонятно, в ком причина, блин…
— Да ну? — удивился Сергей. — Нагнал, значит… Интересно, зачем? — прищурился он. — Впрочем, неважно. Хочет врать, ну и пусть врет. Алиби у него железобетонное, так что никаких подозрений быть не может.
Мне пришло в голову, что сейчас самая подходящая ситуация, чтобы получить всю интересующую меня информацию по убийству Ксении. На трезвую голову Волков может быть не до конца откровенным.
— С Лютиковым проблем не возникнет, как думаешь? — спросил я. — Сможет Ивановский дотащить его до суда?
— После обнаружения зарплатной карты убитой Коноваловой положение гражданина Лютикова стало безнадежным, — театрально продекламировал Сергей. — С ним очередная истерика приключилась, когда ему протокол обыска показали. Естественно, он никак не смог пояснить, каким образом карточка попала в его квартиру… Золотые кольца в машине он объясняет гнусными происками коллекторов, а вот насчет карточки у него вообще никакой версии нет… Кстати, я сегодня узнал, что за организация трясет с Лютикова деньги. Юридическое агентство «Чисто и быстро». Основная сфера деятельности — покупка и последующее выбивание проблемной задолженности. Ребята там работают не самые отмороженные, в громких скандалах агентство замешано не было. Моральное давление оказывают, конечно, но все же стараются не беспредельничать. Долг Лютикова они купили у банка еще в прошлом году, по договору цессии. Понятно, что в разрисовывании лютиковской тачки никто не признался. «Это не наши методы» типа… Да я и сам на сто процентов уверен, что никакие коллекторы не стали бы убивать девчонку и подкидывать должнику улики! Тем более из-за каких-то двухсот штук…
— А что связывало Лютикова с Коноваловой, вы у него не спрашивали?
— Спрашивали. Напрямую вопрос поставили: а не состоял ли он в интимной связи с Ксенией?.. Нет, говорит, не состоял. Категорически отрицает. А ведь если бы состоял, то это была бы хоть какая-то возможность объяснить и кольца в машине, и карточку в шкафу. Мог бы сказать: да, трахались с Ксенией в машине, и она кольца сняла, а потом надеть забыла. И в квартире тоже трахались, и она карточку выронила, а я, типа, припрятал, чтоб жена не нашла… Тоже ведь версия, хотя и очень хлипкая. Но он до нее не додумался.
— Может, жены боится? — хмыкнул я.
— Жены своей боится больше, чем колонии строгого режима? Вряд ли. Не такая уж страшная у него баба… Нет, Андрюха, любовную связь между ними я напрочь исключаю. Он бы не стал ее скрывать в такой опасной для себя ситуации.
— А следователь как настроен?
— Полон решимости засадить твоего Лютикова минимум на десятку. Корыстный мотив налицо, значит, сто пятая, часть вторая.
В его голосе мне послышались нотки сомнения. Блуждающий взгляд Волкова стал более осмысленным, он слегка откинулся назад и задумался.
— Тебя что-то смущает? — спросил я.
— Да. Сразу два факта. Во-первых, анонимный звонок. Понять не могу, кому и зачем понадобилось наводить оперов из наркоконтроля на тачку Лютикова. Очень уж на подставу похоже. Номер мы пробили, оказался левый, как я и думал. Оформлен на женщину из Перми, умершую в прошлом году. А звонил, судя по записи, мужик средних лет, с хрипотцой в голосе. Биллинг показал, что в момент звонка аппарат находился в нашем районе, недалеко от лесопарка. Где сейчас находится — без понятия, потому что сразу после звонка номер перестал функционировать.
— А второе что?
— Время, Андрюха. Время немного не сходится. Помнишь пропущенный вызов и смс-сообщение с мобильника Ксении?
— Ну да.
— Смотри, ты ушел от нее в семь пятнадцать. Увидел Лютикова возле машины, несколько минут поговорил с ним. А что после этого делал Лютиков?
— Он сам сказал, что отмывал машину от краски. Поднялся к себе на пятый этаж, взял растворитель, спустился, стал тереть… Но это все — по его словам. А на самом деле он зашел к девчонке и грохнул ее, паскудина.
— Допустим. Но ты вспомни: в семь сорок Ксении позвонили по телефону. И она не взяла трубку. А через две минуты отправила эсэмэску: «Мила, я перезвоню»…
— Кстати, кто такая эта Мила, удалось узнать? — перебил я.
— Да, это школьная подруга Коноваловой. Из Краснодара. В нашем-то городе у Ксении близких подруг не появилось, а вот с теми, которые остались на ее малой родине, она созванивалась регулярно… Ну так вот. Блин, мысль потерял… Ах да, время. В семь сорок две отправила смс, а в семь пятьдесят попыталась дозвониться до полиции. И не успела… Так вот: получается, Лютиков пробыл у нее в квартире не меньше десяти минут. Они о чем-то говорили. И разговор был настолько важным для Ксении, что она даже на телефонный звонок не ответила. А о чем они могли трепаться, если у них не было никаких отношений?
Я на минутку призадумался. Действительно, зачем может мужчина прийти к малознакомой девушке, живущей в одном подъезде, и о чем они могут разговаривать в течение десяти минут?
— А может, он у нее денег хотел занять? — предложил я свою версию. — Он же собирался на вокзал ехать, друга-уголовника встречать. Знал, что придется этого друга угощать, стол накрывать. И ведь так оно и получилось, они же два дня пили, не просыхая… Да, наверняка именно такая история и приключилась в квартире Ксении. Лютиков попросил у нее денег в долг, она отказала. Он стал настаивать, она стала его выгонять. Слово за слово… Судимые все обидчивые, с расшатанной психикой. Разъярился да и грохнул ее. А потом колечки с руки стянул и кошелек из прихожей забрал и на вокзал поехал.
— Здорово придумано! — восхитился Волков. — Ни мне, ни следаку такое в голову не пришло. Надо будет подсказать ему… Блин, Андрюха, но тогда тоже хренотень получается, — помрачнел он. — Если Лютикову срочно требовались бабки и он похитил цацки, так чего ж он их в машине-то оставил? Он же потом на вокзал двинул, вот там бы прямо и сдал. Я знаю, там есть точка, где в любое время дня и суток берут все, что принесешь, и не спрашивают, откуда взял. Почему же он их там не продал?
— Ну, может, мало предложили, — пожал я плечами. — А может, ему хватило тех денег, которые лежали в кошельке Ксении. Мы его так и не нашли, кстати. Значит, деньги Лютиков взял, пустой кошелек выбросил, а карточку припрятал, чтобы потом с помощью какого-нибудь хитрого способа ее обналичить… Сейчас почти во всех магазинах требуют код ввести, так что украденная карта сама по себе ценности не представляет. Но люди, знакомые с современными банковскими технологиями, умудряются снимать деньги и без кода. А Саша Лютиков к числу таких профи явно не принадлежит, вот и засунул бесполезную карту в шкаф, авось да пригодится в будущем…
Мой визави опять щелкнул пальцами и одобрительно улыбнулся. Потянулся к бутылке, налил себе и мне. Приглашающе поднял рюмку.
— Сразу видно бывшего опера, — произнес он, глядя мне в глаза. — Андрюха, а за что тебя из розыска турнули?
— Ни за что, — пожал я плечами. — Пришло новое штатное расписание, одну должность потребовали сократить. Я был самым молодым сотрудником в отделе и к тому же не имел никаких связей в верхах. Вот и вся причина. Начальник сказал, ищи себе место сам. Все, что я смог найти, это должность участкового…
Ответив на вопрос, я слегка отвернулся, чтобы Волков не подумал, будто по его лицу я стараюсь понять, поверил он мне или нет. А то прочитал недавно в одной книжке по психологии, что люди, когда лгут, внимательно следят за реакцией собеседника, и по этому признаку их ложь можно распознать. Впрочем, в данной ситуации можно было и не осторожничать, потому как мой коллега набрался изрядно и вряд ли мог оценивать уровень моей откровенности.
— Да, многие ребята-опера вынуждены были уйти на понижение или вообще погон лишились, — глядя мимо меня, пробормотал он. — А вот меня никто не гонит, а я уже сам готов уйти, только чтобы на женские трупы не смотреть…
Я незаметно взглянул на часы. Время позднее, надо бы поспешить. По сложившейся привычке я старался сильно не задерживаться по вечерам, чтобы не давать Светке лишний повод для ревности. Конечно, будь на месте Сереги сексапильная красавица, да если бы она еще мне симпатизировала, то я мог бы и продолжить общение, желательно с глазу на глаз, в более интимной обстановке. Ради плотских удовольствий можно было бы и рискнуть. А от Волкова, хоть он и хороший мужик, никаких удовольствий ожидать не приходится.
Я вызвал такси. По домам поехали на одной машине, благо жили мы недалеко друг от друга. Сначала завезли меня. Выйдя из автомобиля, я на прощанье подал руку полусонному Волкову. Он ответил крепким рукопожатием, как будто и не пил. Но в глазах его на секунду мелькнул злой огонек, который тут же скрыли смежившиеся веки. На свой счет я это относить не стал. Мало ли о чем может думать или вспоминать сильно выпивший мужик. Но неприятный осадочек все же остался. К тому же, меня не отпускало ощущение, что Сергей не был полностью откровенен в разговоре со мной и что некую важную информацию он предпочел мне не сообщать.


(Окончание в следующем номере)


Поделиться:

Журнал "Урал" в социальных сетях:

LJ
VK
MK
logo-bottom
Государственное бюджетное учреждение культуры "Редакция журнала "Урал".
Учредитель – Правительство Свердловской области.
Свидетельство о регистрации №225 выдано Министерством печати и массовой информации РСФСР 17 октября 1990 г.

Журнал издаётся с января 1958 года.

Перепечатка любых материалов возможна только с согласия редакции. Ссылка на "Урал" обязательна.
В случае размещения материалов в Интернет ссылка должна быть активной.