top-right

2019 №7

Олег Кудрин


Олег Кудрин — писатель, журналист, литературовед. Родился в Одессе. Закончил геолого-географический факультет Одесского госуниверситета. Кандидат педагогических наук. Участник легендарной команды КВН «Джентльмены Одесского университета». Работал в газетах «Гудок», «Собеседник», журнале «Имена» и др. Автор романов «Фондурин 917» (М., 2006), «Код от Венички» (М., 2009). Как литературовед печатался в журналах «Вопросы литературы», «Новая Юность», «Октябрь», «Урал».

Полтавская перемога

Фрагмент романа

Безответный украинский вопрос

По поводу этого романа один мой знакомый — критик и литературовед, биограф и историк — сказал, что для читателя этот материал очень уж неожиданный. В этом его ценность. Но в этом же и трудность восприятия. Иногда — неприятия.
Несколько веков мощного имперского существования оставили большой след в коллективном бессознательном России. Иногда вообще кажется, что (само)ощущение русскости (как сказали бы до революции — великорусскости) нерасторжимо сплелось, спеклось, склеилось с имперским самовосприятием.
Но так ли это? Не всегда и не во всем. Показательно, к примеру, что самые принципиальные из современных русских националистов часто оказываются и принципиальными антиимперцами, делающими акцент на необходимости первоочередного обустройства своего народа, его культуры и идентичности (силен в их взглядах и элемент национального романтизма, как казалось недавно, устаревшего, но при взгляде на нынешние обстоятельства в Европе, в мире, кажется, все же вечного).
А если зайти с другой стороны — то примерно о том же, только другими словами, говорила еще и ленинская статья «О национальной гордости великороссов»: «Никто не повинен в том, если он родился рабом; но раб, который не только чуждается стремлений к своей свободе, но оправдывает и прикрашивает своё рабство (например, называет удушение Польши, Украины и т. д. «защитой отечества» великороссов), такой раб есть вызывающий законное чувство негодования, презрения и омерзения холуй и хам». (Другое дело что статья писалась в 1914 году после начала великой войны империй, когда большевикам выгодно было быть образцовыми демократами; как только условия поменяются, то и взгляды большевиков станут другими).
А что если провести социально-психолого-литературный эксперимент — попробовать отделить (велико)русскость от имперскости? Вот из этой идеи и появилась «Полтавская перемога». Но получившийся результат действительно оказался неожиданным, а для многих — категорически неприемлемым. Русские (великороссы в дореволюционном смысле) — не титульный народ империи? Нет, нет, я даже слышать об этом не хочу!
Но почему собственно? Что плохого в том, чтобы упрощённое изложение кантовского категорического императива («Человек должен относиться к другим людям так, как хочет, чтобы они относились к нему») приложить и к народам. А потом посмотреть и оценить сложившуюся альтернативную историософию (альтернативная история, низведенная до конвейерного «попаданса» — это для яркообложечного масскульта).
О том, что в «Полтавской перемоге» эксперимент удался, о том, что он честный, не ангажированный, свидетельствует и то, что для украинского, для шведского самосознания мир этой книги оказывается также не очень уютным — неудобным, колючим.
А ведь в России мало кто верит в искренность шведских заявлений, что они рады поражению в Полтавской битве, состоявшейся 310 лет назад и положившей конец имперским устремлениям их страны. Бывая в Швеции я с интересом наблюдал за общим, усредненным отношением шведов к личности Карла XII. По прошествии трёх веков, когда прошла боль от смертей и утрат, они относятся к нему с симпатией, с интересом. Но, скорее, не как к государственному деятелю (с положительным или негативным вкладом в историческую судьбу), а как к венценосному чудаку, любившему путешествовать в далёкие края, однако, в сопровождении армии. Но им действительно страшно представить, что Швеция, ставшая в XVII одной из главных европейских доминант, могла бы стать настоящей империей. Проиграв ту баталию, Швеция передала Московскому царству, России не только всю славу, но и всю тяжесть имперства, «надрывного», по определению Солженицына.
Сложности в восприятии материала «Полтавской перемоги» (причём со всех сторон) идут также от того, что мы чаще всего знаем не исторические данные, а набор клише, красивых государствообразующих мифов. Так, например, пара «Пётр и Мазепа» воспринимается совершенно манихейски, как борьба сил Добра и Зла (с соответствующими знаками «+» «-» в зависимости от страны рецепции). И чрезвычайно показательно, что до революции это восприятие было куда более ровным, близким к историческим сведениям.
Примеров здесь множество. Но чтобы ощутить это, полезно прочитать/перечитать несколько текстов. Скажем, статью «Пётр I Алексеевич Великий» у Брокгауза и Ефрона. Её написал Павел Милюков, не только политик, но и учёный (тема диссертации, защищённой в 1892 году «Государственное хозяйство России первой четверти XVIII века и реформы Петра Великого»). Или роман Мережковского «Антихрист. Пётр и Алексей» (1903–1904). Да и если вспомнить «наше всё». У Александра Сергеевича Пётр («он прекрасен») из «Полтавы» и гнетущий Царь из «Медного всадника» очень точно отобразили обе стороны дореволюционного российского восприятия Петра I... И лишь при Сталине «царь-антихрист» был историософски канонизирован в ряду других жёстких правителей России. Но именно такое благостное его восприятие сохранилось и доминирует до сих пор.
Роман этот был написан десять лет назад. С тез пор издавался только урывками и лишь обрел «широкую известность в узких кругах». Но я не очень-то переживаю по этому поводу. Поскольку это тот случай, когда «книга больше автора». И с каждым годом «Полтавская перемога» становится все острей и актуальней. Увы.
Но есть в этом одно обидное обстоятельство. Может быть, это «комплекс Левши» («Скажите государю...»), но иногда кажется, что если бы роман прочли и обсудили до 2013–2014 года, то что-то в истории могло бы сложиться иначе... Впрочем, нет, извините, это мания величия и неадеквуха. Помню, как в том же 2009 году на каком-то из литературных фестивалей разговорился с будущим властителем солнечных пылинок Львом Данилкиным, который незадолго до того воспел красно-белого интегратора русского Александра Проханова. Разговорившись, сказал ему о своей «Перемоге», об идеях, заложенных в ней. На что Данилкин недоуменно отмахнулся: «О чем вы? Кому это интересно? Зачем? Никакого «украинского вопроса» не существует в принципе. Мы — один народ». И так тогда говорили очень многие, большинство.
Так что произошедшее, видимо, было неизбежно. Но жизнь в любом случае продолжается. И хотя бы сейчас хорошо бы лучше понимать происходящее. «Полтавская перемога», как мне кажется, в этом — неплохой помощник.


Олег Кудрин


Богдану-Ивану, моему
русско-украинскому сыну.

Слова «Россия», «русский» были не так чтобы совсем запретные. Скорее — нежелательные, плохие, устаревшие. Ну, вроде «императора», «фрейлины», «чернеца». Только много, много хуже. Но для Пети Михайловко именно они были самыми притягательными, сладкими. Вот произнесешь их, пусть даже мысленно, и сердце сначала замрет сладко, а потом забьется быстро-быстро, как боевой барабан. И песни вспоминаются. Истинно московитские — тягучие раздольные. Одновременно и мужественные, и жалостливые. Их прадедушка пел. Ефрем Николаевич. Прадедушка был старый, очень старый. Настоящий осколок старого мира. Того, что «до основанья, а затем». Только старый мир совсем закончился, а дедушка был еще ого-го.
Ну, это он так говорил, что «ого-го». А на Петин взгляд, скорее «эхе-хе». Был он старый, седой и неприлично толстый. Ходил медленно-медленно, еле передвигая толстые ноги, да еще помогая себе палочкой. Жил дедушка в своей отдельной комнате. Больше ни у кого в доме такой привилегии не было. Это ему за старость и нездоровье такое счастье привалило. В комнате всегда стояло помойное ведро. От которого частенько попахивало свежими испражнениями (это бабушка так говорила, по медицински — «испражнения») и хлоркой. Хлорка была от бабушки, все остальное — от прадедушки.
Петя частенько заходил в гости к прадедушке. Сам удивлялся этому, но заходил. Ведро создавало тягостную атмосферу, но все равно было интересно. В углу висела икона. Старая, но ничего не стоящая, никчемушная. Не рукописная, отпечатанная типографским способом. Петя это сам узнал. Когда прадед собрал падалишные яблоки и пошел приторговать ими к распивочной, Петя залез на стул, потом на стол и обследовал икону. А жаль, что никчемушная. Если б настоящая, по дереву писанная, можно было б сдать в Музей атеизма и антирелигиозной пропаганды имени тов. Ярославского. А так — никчемушная.
Приторговав яблоками, прадедушка приходил веселый. Часто — очень веселый. Иногда отдавал бабушке мятые карбованцы, но чаще пропивал. Тогда его закрывали в комнате на ключ. И утром испражнениями пахло намного сильнее. Запертый прадед пел стрелецкие песни и… Даже сказать страшно. Пете с самого-самого раннего малолетства объяснили, как это страшно. В общем, прадед ругал, матерно, більшовиків, Великого Ленька и його наступника — Великого Сталька1.
Пете было ужасно стыдно за прадеда. Ужасно. Все лицо его горело от этого стыда и возмущения. Он чувствовал, самим сердцем чувствовал, что нужно пойти и рассказать о таком поведении, не достойном будівників третьої п΄ятирічки2. Но родители поговорили с ним, как со взрослым, и объяснили, что ничего никому не нужно рассказывать. Петя долго им не верил. Но они хорошо объяснили.
Конечно, со стороны можно подумать, что прадед их — самый что ни на есть недобитый контрик. Но на самом деле это не так. В Громадянську війну3 он был в красных стрельцах. А совсем не в белых или того хуже — в новгородских. И потом строил мирную жизнь первого в мире социалистического государства. Но однажды пошел в баню… То есть не однажды, конечно. В баню-то он, как всякий московит, ходить любил и ходил часто. Так вот, однажды после бани он выпил крепкого красного вина. И чуть не помер после этого. Красное вино, особенно сладкое — это ж та же кровь. И если его много выпить, крови в теле становится слишком много. Она в голову лезет, голова не выдерживает и ломается. Если совсем ломается — человек совсем умирает. Если не совсем — выживший немного дурной становится. Ну, то есть вся дурь, все мыслительные испражнения старого мира наружу вылезают, поганя атмосферу социализма. А так он вообще хороший — воевал за новую жизнь. Но вот из-за болезни и по старости разные процессы в организме нарушились.
Петя не стал никому рассказывать. Ефрема же Николаевича все равно любил. Даже таким, вдвойне ущербным. С наступлением весны они с прадедом в хоккей-футбол играли. «В хоккей» — потому что мячик маленький, а не большой, на большой слишком много тряпья ушло бы. А «в футбол» — потому что Петя ногами его пинал, а не крючковатой хоккейной клюшкой. Потому что так дешевле, а клюшка — дорого стоит. (Был, правда, вариант приспособить под нее прадедову палочку для ходьбы, но Ефрему Николаевичу этот вариант не понравился).
Прадед стоял на воротах. Точнее, сидел. Ворота были знатные: штанги — ножки стула, перекладина — сиденье. Ефрем Николаевич отбивал мяч ногами. Сначала очень ловко. Петя никак не мог забить. Начинал злиться и тогда меня тактику, метя не в ворота, а в голову прадеда. В нее попадал чаще. Как настоящий красный стрелец, прадед мужественно переносил эти удары. Но очень скоро начинал подозревать правнука в умышленном их нанесении. Тогда уже Ефрем Николаевич начинал злиться, говорил что-то матерно и уходил прочь от игры. Но на следующий день хоккей-футбол сызнова начинался.
С годами ноги деда становились все медлительней. Забивать становилось просто, а значит — неинтересно. Совместно решили, что хоть и не положено по правилам, но нужно дать вратарю клюшку. И снова Ефрем Николаевич отказался играть палочкой для ходьбы. Заместо взял веник. Новый, широкий, как борода у попа с картинки. Попробуй забей, когда две ножищи да в придачу такой замечательный веник. Петя провел переговоры — порешили, что веник нужно брать не новый, старый, втрое сузившийся. Вот это игра получалась!
Глаза у прадеда были небесного цвета, чистые-чистые, голубые-голубые. Бабушка говорила, с молодости они были синее, но выцвели. Ефрем Николаевич вообще был красивый. Вроде и старый, и больной, а сразу видно, что красивый. Лицо гладкое, правильной формы, и губы — правильные, и нос. Лоб — высокий. Волосы — густые, серо-стальные, с аккуратным пробором. И усы! Чудо что за усы, настоящие стрелецкие, густые. Одно плохо — зубов не осталось. Прадед любил показывать свой единственный последний зуб. А вот где, когда и как остальные порастерял — не рассказывал. Забыл, вроде.
Но когда он петь начинал, обо всем другом забыть можно было. Боевые барабаны, те самые, били в грудь. Или из груди. Казалось, да нет — понималось, что все на свете можно отдать за Россию-матушку, за Землю Русскую. Петя подтягивал песне… Только потом, когда она кончалась, почему-то стыдно становилось. Будто чем-то непристойным занимался. И немудрено, слова-то какие — «Россия», «русский». Сомнительные словечки, с душком, как сказал бы папа. Почти фашистские.
И Петя оставался наедине со своим стыдом.

Папа. Папа…
Папа — хороший. Это Петя сызмальства знал. Именно, что знал. Потому — про маму не нужно знать, что хорошая. Это — мама. Это вообще всё! А про папу нужно. Потому что у него недостатков много. С ним тяжело, он весь колючий, твердый. Руки грубые, натруженные. Профессия у него такая. А колючесть — в основном на лице. Щетина очень быстро вырастала. Из-за этого Петя не любил отцовских нежностей. Тот же, хоть и нечасто, но мог чмокнуть сыну в щеку, обтерев попутно наждачкой щетины. И запах! Табак, курево. Фу, гадость! И еще что-то вкрадчиво-прилипчивое, раздражающе. Ружейное масло, как узнал Петя позже, так противно пахнет.
Но мама объяснила, что не любить отца из-за этого, из-за таких мелочей просто смешно, глупо. Это же отец! Хорошо объяснила. Петя согласился. После чего понял, что и раньше любил отца. Но не понимая того, а теперь — понимая. Отец учил его делать зарядку, бегать по утрам учил. Еще он хорошо рассказывал песни. Именно рассказывал, петь не умел, слуха не было. И просто хорошо отец рассказывал. Про Володимира Ілліча Ленька, про Громадяньску війну, про Велику Жовтневу соціалістичну революцію4. Как красные победили всякую белую, националистическую и интервентскую сволочь. И как теперь страна строит социализм под водительством мудрого вождя Йосипа Сталька.
Эти рассказы лучше всего получались, когда свет выключался (а свет часто выключался). Тогда керосиновую лампу зажигали. Или свечу. И отец рассказывал. И они вместе с сыном жалели, что по молодости не успели во всем этом поучаствовать, помочь миру сделаться счастливее. А остальные почему-то молчали. Наверно, не умели так хорошо рассказывать и жалеть.
Хотя нет, мама тоже хорошо рассказывала. Но о другом. Про Попелюшку5, например. Бедную-бедную Попелюшку, по-батрацки работающую на двух сестер буржуек и их мамашу-нэпманшу. И о Дюймовочке тоже. Тут мама еще и песню знала. И в конце сказки всегда ее пела. Совсем не как Ефрем Николаевич пела. Но тоже хорошо. Нежно, глубоко. После ее песни Петя чувствовал счастье. Оттого, что есть мир, Петя, мама и Дюймовочка. И у Дюймовочки все так хорошо получилось.
Еще была бабушка. Она — прадедушкина дочь. И мамина мама. Бабушка в семье — самая неразговорчивая. Объясняла — потому что на ней весь дом держится. И вся больница тоже. Бабушка была старшей медсестрой. Всегда. Сколько Петя себя помнил, а это немало, всегда она была старшей медсестрой. Халат такой белый, что глаза режет. И крепкие жилистые руки. Как она ловко уколы делала! Из-за нее Петя уколов не боялся. Он даже чувствовал какое-то странное наслаждение в миг, когда игла входит в кожу. Еще она очень хорошо умела давать таблетки для питья и стакан воды для запивания. После уколов и таблеток Петя рос здоровым. А без них был бы больным и не мог бы ходить в дитячий садок6. Еще она хорошо умела ругать прадеда Ефрема Николаевича за все то, что он делал неправильно. Например, пил, курил и ругал посполиту владу.
В дитячий садок Петя ходил с трех лет. Ему там нравилось, потому что был коллектив, коммуна! Они вместе ели, играли, танцевали и какали. И все это было одинаково увлекательно. Правда, другие сидение на горшке не любили, просили виховательку7 Надію Василівну запретить чужим горшкам пахнуть. Вместо этого Надія Василівна говорила, что справжні більшовики8 не боятся трудностей и должны уметь терпеть. Петя умел терпеть, он же часто ходил в дедушкину комнату и был закаленный. Вихователька хвалила его. Ему это нравилось.
Садок был не московитский — русинский. С ним связывалась какая-то непонятная история. Петя как-то ночью подслушал. Папа с мамой думали, он спит. А он не спал. Слушал их спор и не мог понять, из-за чего они спорят. Поэтому быстро заснул. Но то, что спор был, запомнил.
Потом Надія Василівна почему-то исчезла и пришла другая вихователька — Соломія Орестівна. Тоже хорошая. Но дети все равно частенько называли ее Надією Василівною. Она не обижалась, но всегда исправляла ошибившегося. Не грубо, аккуратно, но исправляла. И дети скоро перестали ошибаться. Однажды Петин друг Фазилька подслушал, как взрослые говорили, что Надія Василівна тоже много ошибалась. Фазилька с Петей поняли — вихователька ушла из-за этого. Они вдвоем все равно продолжали ее любить, хотя имя, как и все, называли уже правильно — Соломія Орестівна.

А Москва была очень красивая. Красавица столица рядом с одиннадцатью другими красавицами-сестрами. Гордая древняя Москва-град протянулась вдоль Москвы-реки. Но Петя с семьей жил чуть в стороне, в доме на берегу Яузы. Вообще-то Москва вдоль Яузы тоже протянулась. Но это как-то мешало. Вот скажешь «Гордая древняя Москва-град протянулась вдоль Москвы-реки и Яузы» — и уже не так красиво получается.
Петя очень гордился тем, что успел родиться в столичной Москве. То есть это не он «успел родиться», это Москва так специально стала столицей к его рождению. 23 июня 1934 года. Вот когда это произошло. А Петя только через год родился. До того столицей Московитской ПСР был Воронеж — «замечательный пролетарский русинский город». Это так папа всегда говорил. Или нет… Так говорил великий Ленько. А папа просто повторял его слова. Только вот охальник прадед и над Воронежем всегда посмеивался. По разному. Чаще: «Москва — Воронеж, хм-м, догонишь!». Петя не мог понять, что это за странное «хм-м», но поговорка ему все равно нравилась. Реже дед бросал: «Кумпанство Воронежское!»9. Эти слова Пете меньше нравились, потому что тут он уж совсем ничего понять не мог.
Став столицей, Москва очень похорошела. И расти начала быстро. Все радовались, только Ефрем Николаевич снова ворчал, что этак новые площади, дома и проспекты пожрут все уютные сады и домишки. В том числе и их замечательную избу на берегу Яузы. Ну и пусть бурчит. Москве это мешает.
На выходные Пети с мамой обязательно «ездили в город». Смешно, будто их дом с садом — не город. «Нет, не город, а огород!» — отвечала на такие возражения мама и смеялась. Папа к ним редко присоединялся. Он чаще всего и в выходные работал. В городе был трамвай, газированная вода «Сітро» с эклером и карусель. Самая лучшая карусель — в центре, на Червоной площади, прямо напротив большущих колонн Собора Василия Блаженного. (Собор был наполовину музей, а наполовину в него даже глупых верующих старушек пускали). После карусели сильно хотелось есть. Петя тянул маму в робітничу їдальню10. Но мама чаще всего сопротивлялась. Причем отговорки были глупые — дома поешь! Ну, кто же не знает, что дома не так вкусно.
Петя так и сказал. Один раз. Что с мамой стало!.. Такой Петя ее еще никогда не видел. Она стала бледной, белой совсем. Губы сжались в комок, а глаза, обычно теплые, нежные, заискрились ледяными колючками. «Никогда не говори так! — прошипела она, — После того… Особенно… У нас в Московии… Еда — это святое!». И добавила, уже чуть мягче: «Не говоря уж о том, что мы с бабушкой так стараемся. Выготавливаем для вас…».
Петя не понял, что же он сказал не так. Но почувствовал, что произнес что-то ужасно неправильное, кощунственное. Ну, это вроде как родную посполиту владу ругать. А может, даже хуже. Хотя, что может быть хуже?!..

А когда заканчивается выходной, начинается рабочая неделя. Для Пети работа — дитячий садок. Правда, работа веселая радостная — заучивание революційних пісень та віршів. Хорошо!
Соломія Орестівна тоже была хорошая, но оказалось, что не совсем. Прочитав его имя — Петр Михайловко, она почему-то вздрогнула. И сказала, что Петя — «авжеж хороше хлоп’я, та ім’я в нього погане»11. Очень ему обидно стало — почему ж это имя у него поганое? Хорошее имя, родное, он же изнутри себя знает, чувствует, что оно хорошее — Петя, Петенька. Так больно стало, так солено в глазах. Он убежал в коридор и там выплакался. Соломія Орестівна его потом пожалела, но все равно никогда по имени не называла. Говорила просто — «хлопчик».
Фазилька тоже куда-то запропастился. Вместе с родителями. Поэтому Петя остался один. Вроде со всеми, в коллективе со всей группой, но один. Была, конечно, Юля… Но нет, нет, о ней вспоминать не хотелось. Потому что больно. Он с ней еще в два года расстался. И Петя совсем привык играть в садку в стороне от всех. Но пісні пел и в виставах12 участвовал вместе со всеми. Потому что «Колектив — то найголовніше!», как учил великий Ленько.
А Соломія Орестівна учила тому, как быть політично свідомими13. Для этого нужно много-много знать, ненавидеть буржуазных врагов и троцкистов, любить свою Социалистическую Родину. Единственную на свете — Русь Посполитую. Посполитая — на русинском языке означает «народная». Во времена революции народ сам придумал объединяться в посполитства, чтобы стать гегемоном, то есть главным. Это Соломія Орестівна так хорошо объясняла. Пете, конечно, трудновато было понять, но он очень старался.
Еще сложней было понять, почему русинский язык и украинский — одно и то же, а кроме того еще есть московитский. Хотя московиты тоже ведь из Руси, то есть, вроде как, тоже русины… Понять все это очень трудно, нужно было только запомнить, что русинская культура — великая, и все должны быть благодарны щедрому русинскому народу за то, что он объединил всех в Руси Посполитой.

А еще была такая непонятная штука, как писька, писюля, писюн, перчик, петюнчик, огурчик, свисток. Она была всегда, то есть с самого начала. Зачем? Ею очень приятно, хорошо писять, направляя струю, куда хочется. Так можно делать рисунки на земле, снегу или асфальте. А можно полезно поливать кусты и деревья. Еще писюном очень удобно играться, когда ничего другого нет под рукой.
Только вот мама сказала, что это нехорошо и неправильно. И Петя такие игры прекратил. Ну, разве что в задумчивости забывал, что это плохо, и вновь начинал теребить. Увидев это, мама спокойно, но настойчиво брала его руку и клала ее на колено. После осознания этой неправильности полезность писюна в Петином представлению резко понизилась.
Однажды зимой на улице было особенно холодно, а в хате особенно уютно. Вьюга завывала так страшно, что было особенно радостно находиться дома. И вдруг к вою ветра и снега присоединился еще какой-то звук, более высокий и совсем безнадежный. Петя стал думать, что или кто бы это мог быть, но не додумался. И спросил у мамы. Мама читала книгу, но тут на секунду отвлеклась и бросила:
— Это Мальчик.
Мальчик?! Так звали их собаку-дворняжку. Черненького с пегими пятнами на носу, хвосте и лапах. Важность этих пятен была очень велика. Если б не они, Мальчик был бы не Мальчик, а Черныш или Цыган.
— Мам, ну, мам… А почему Мальчик воет?
Мама с досадой отложила книжку в сторону:
— Что?
— Почему Мальчик воет?
Она не сразу ответила. Чувствовалось, что вопрос для нее необычный. По крайней мере, она сама раньше об этом не задумывалась.
— А почему вообще воют?.. Холодно ему. Грустно. Наверно, голодный… — и снова взялась за книгу.
Бедный Мальчик. Как же, наверно, страшно в такой жестокий снежный холод быть на улице.
— Мам, а, мам?
— Ну, что еще?
— А чего Мальчик на улице? Давай его в дом возьмем.
Мама была добрая. И поэтому не могла так сразу отказать в добром деле.
— Мы бы взяли… Но он — собака… Охранник. Он должен быть на улице. Дом охранять.
— Замерзнет…
— Не замерзнет… Будка у него теплая.
Мама снова уткнулась в книгу. А Петя задумался: почему так выходит, все говорят — хорошо творить добро и сделать его, в общем-то, хочется, но как же легко находятся поводы, чтоб не делать…
Он представил Мальчика, озябшего, продрогшего, холодного и голодного. И неожиданно для себя сказал:
— Мам. Зачем мне писюн. Давай лучше его отрежем и Мальчика на холоде накормим.
— Что?.. — мама мигом отложила книгу.
И улыбнулась. Петя почувствовал, что ей хочется рассмеяться, но она сдерживается. Ему стало обидно. Он же ничего плохого, глупого или глупостного не сказал.
— Нет, сынок, нет, — ответила мама, все еще улыбаясь. — Писюн мы отрезать не будем. Он тебе еще пригодится. А Мальчика я скоро и так накормлю. После ужина…
Самое ужасное, что эту историю и его вполне разумное предложение мама рассказала всей семье. Все усмехались так же как она и приговаривали: «Эх, Петя, Петя, добрый ты. Даже слишком…»

Петя рано понял свое московитство. И также рано понял — как это неудобно быть московитом.
Получилось это так. Он играл во дворе со взрослыми ребятами, лет по девять-десять. Трудно даже было определить, в чем эта игра заключалась. Они бегали, толкались и кричали что-то невнятное, вроде бе-бе, ме-ме, му-му. Потом кто сказал «Язык говняжий. Дярёвня!». Хорошо так сказал — смешно и смачно: «го-о-овня-а-ажий», «дя-а-арё-о-овня-а», вытягивая вслед за раздольным «о» резкое «а».
А это выражение, привычное в своей востребованности, удачно легло на бессмысленную игру. Все кричали наперебой, передразнивая друг друга. А скорей даже не друг друга, а именно ту самую тупую московитскую «дярёвню», общающуюся исключительно на «языке говняжьем» и культурной русинской речи совсем не знающей. Так игра обрела смысл и получилась она веселой, радостной, бурной.
Стемнело быстро и незаметно. Петю позвали домой и оставили его на кухне наедине с тазиком горячей воды. А родителю ушли в красную комнату, где радиотарелка, слушать КХАТовську виставу «Садка вишневого» Антона Чоха14.
Петя же никак не мог выйти из своей игры. И весело плескаясь в горячей воде (пожалуй, даже слишком горячей, это мама перестаралась, лучше бы чуть попрохладней), приговаривал со смехом: «Язык го-о-овня-а-ажий. Дя-а-арё-о-овня-а!». Неожиданно на кухню зашел Ефрем Николаевич. А ему с его весом и походкой трудно было делать что бы то ни было неожиданно. Но тут получилось. Да, он зашел неожиданно и залепил Пете крепкую затрещину. «За что? — спросил Петя обиженно и добавил уже привычное. — Дярёвня!». И прадед дал еще одну затрещину — больнее прежней. Петя разревелся. Из красной комнаты прибежала мама.
Мама прибежала из красной комнаты и чуть не набросилась на прадеда с кулаками. Петя обрадовался — вот сейчас дед получит за свою непонятную жестокость. Но радость его была недолгой. Ефрем Николаевич что-то прошептал маме на ухо. Лицо ее изменилось. И она… Невероятно — она тоже занесла руку для затрещины, третьей уже за какую-то минуту. Как же так, за что?.. Петя вжался в тазик. Вид его при этом был такой беззащитный и беспомощный, что мама не решилась ударить. Безвольно опустила руку на голову. И даже погладила его, ероша волосы.
— У-у, — сказал прадед осуждающе. — Предателя гладишь…
Мама вспыхнула:
— Он не предатель, он — ребенок. Шли бы вы, Ефрем Николаевич, в свою комнату…
Прадед резко махнул рукой и ушел, стуча по полу палочкой.
А мама домыла Петю, вытерла насухо. Как-то особенно тщательно и одновременно нежно вытерла. Завернула его в это же полотенце, как раньше делала, когда он совсем маленьким был. И отнесла в кровать.
А там взбила подушку. Укрыла его одеялом. Пете сразу же захотелось спать. Должно быть, организм хотел так защититься от непонятных перепадов злости и заботливости. И вот, когда глаза его сами уже закрывались, и не было никаких сил держать их открытыми, мама наклонилась над ним. Сказала:
— Это плохие слова. Гадкие. Никогда больше не говори их.
Она не произнесла этих слов, но он понял, о чем говорит мама — про «дерёвню» и «язык говняжий».
— Почему плохие? Смешно, — сказал Петя уже сонно заплетающимся языком.
— Плохие. Гадкие, — упрямо повторила мама. — Может, и смешно. Но плохо смешно. Глупо и оскорбительно. Нельзя смеяться над родным языком. Твои родители московиты, и ты московит…
Мама помолчала, а потом добавила:
— Московит. Русский!
«Русский!» Неужели она так сказала. А может, показалось. Трудно сказать, ведь в следующее мгновение он уже уснул.

<…>

— Так, сынок… И что же ты знаешь про Полтаву? — спросил папа.
— Полтава — особый город. Здесь была самая великая в истории битва, — твердил Петя заученно, правда, истории у него в школе еще не было, но он сам перечитал яркую книжку, в которой все описывалось, хорошо и коротко. — Полтавская битва. Она спасла весь-весь русинский народ от царя-антихриста Петра. Это все знают. Шведский король Карл XII и русинский император Иоанн VI заключили союз и нанесли жестокое поражение сумасшедшему царю. Тот еще до битвы был тяжело ранен, а потом погиб — был порублен. В церквях русинских неделю били в колокола, празднуя освобождение от антихриста... Па, а что такое «антихрист»?
Папа замер от неатеистического вопроса.
— Ну, это так в народе издавна называли очень-очень плохих людей. Нелюдей… Что ж, Петя, ты, в общем-то, правильно рассказал, — улыбнулся папа. — Только насчет императора Иоанна VI немного неточно.
— Не может быть! — Петя побежал в свою комнату, полез в книжку и вернулся обратно, довольный. — Нет, папа, правильно. Тут так написано.
— Ох, уже эти спрямленные детские книжки по истории. Это уж он потом стал русинским императором и в 1713 году основал двухсотлетнюю династию Мазеп, которую Велика Жовтнева революція свергла. А во время битвы он был только гетьманом України Іваном Степановичем Мазепою.
— Еще, папа, еще рассказывай.
— Это долго.
— Ну, хотя бы коротко.
— Царь-антихрист в Полтавской битве погиб (Карл XII, кстати, тоже). Царем московским стал его сын Алексей Петрович.
— А он тоже антихрист?
— Нет, он был тихий смирный человек. В общем неплохой, но слабый, такой юродивый монашек. А у нас в Московии нельзя быть слабым. Его убили. И в России началась Смута, вторая за сто лет. Представляешь, какое горе для народа. Власти нет, то есть, властей много — но это все равно, что нет. А тут еще польская армия, шведская, прусская… Казаки донские, и другие тоже, начали бузить, грабить. Волжские народы восстали. Крымские татары обнаглели. Потом самозванцы пошли: Лже-Алексей I, Лже-Алексей II, Псевдо-Софья. И даже Лже-Дмитрий III!..
— А Лже-Петр?
— Нет, сынок. И вот это самый важный показатель. Такой, что обмануть не может. Лже-Петра ни одного не было. Ни одного! Народ так боялся и ненавидел антихриста, что никто им назваться не захотел, не смог…
Ничего себя. Так вот почему все так на его, Петино, имя реагируют: «Хлоп’я хороше, але ім‘я в нього…»
— Па, а почему вы меня так назвали? Петей?
— Хороший вопрос… — казалось, папа смутился. — Даже не знаю. Мама захотела, а я не стал спорить. Я так счастлив был, когда ты родился…
Ох, уж эти родители. Сделают, не подумав, а ты за них отвечай.
— И чем все закончилось?
— В Новгороде…
— В Новгороде Великом?
— В Нижнем Новгороде! — сказал папа с нажимом. — В Нижнем Новгороде собрался Земский собор и порешил пригласить на царение православного гетьмана України Івана Степановича Мазепу с женой — молодою царицей. Все ж один народ — русины. Он прогнал захватчиков, навел порядок.
Да, все получалось очень понятно, но что-то не совсем так. Вот что!
— Пап, если революция императоров свергла, если мы все так радуемся, что так было, то почему ж о Мазепе столько хорошего говорят.
— Ну, мы свергли, когда династия уже выродилась — Микола II. А Іван Степанович… Ну, прежде всего, он победил! А потом — Смуту прекратил, церкви строил…
— Разве церкви строить хорошо?
— Сейчас — плохо, конечно. А раньше, когда народ темный совсем был, хорошо. В церквях книги были, грамоте какой-никакой там учили. Ну, все, мне пора идти…
Вот всегда так, разговор на самом интересном месте заканчивается.
И все равно, про Івана Степановича неубедительно получилось. Смута, какая-то, ну и что — разве так страшно, не царизм все же, да еще церкви — опіум народу… Получается, что Мазепа хороший только потому что победил. А если бы проиграл?

Полтава пострадала от войны больше, чем Батурин. Шведы очень не хотели оставлять этот город, говорили, что он для них святой. Бесноватый Хитлерссон что-то орал про нордический дух, требовал не отдавать Полтаву и вернуть в нее тело Карла XII. Большевики тоже тела короля и императора вернуть в Полтаву запланували. И вернули, но только когда в ней уже не было шведов…
Увидев, как хорошо и ловко папа восстанавливает разоренные установи, батуринский музей у папы отобрали, а дали полтавский. Назло Хитлерссону мудрый Сталько заранее все эвакуировал из меморіального комплексу. Оружие — в Тбілісі, книги и бумаги — в Симферопіль, тела Івана VI і Карла XII — в Вінницю.
А вот теперь нужно было собрать все это вместе. И снова же — восстановить, разложить, систематизировать-каталогизировать, исследовать. Слова сложные, но Петя все выучил. И очень хорошо, что маме работа нашлась. Она почему-то не могла работать хирургом, как раньше. А быть просто врачом, трудно — «сердце болит, а рука тянется к скальпелю». Пете трудно было понять, что это означает, но мама так говорила.
Так мама должна была возглавить группу, отвечающую за перевозку тел двох монархів. За их сохранность и, снова-таки, изучение.

Оказаться на поле Полтавской битвы было очень волнительно. Когда-то оно было за городом, за крепостью, взять которую царю-антихристу так и не удалось. А теперь чуть ли не в центре міста. Поле венчала Мазепинка — двойная церковь: православная и лютеранская, соединенная коридором, как память о том, что веры разные, а люди умирают одинаковые. Посполитая власть церкви вообще-то в основном разрушала. Или превращала в атеистические музеи. И правильно делала, потому что опіум. Но Мазепинку не тронула. Уж очень красиво, символически она смотрелась. Хотя, конечно, шведы, став фашистами, все испортили…
Потом они пошли в Мавзолей. Раньше Петя думал, что персональный Мавзолей есть только в Києві, на Майдані Свободи, у великого Ленька, що вічно живий. Папа объяснил что мавзолей — это давнее изобретение, он много у кого есть. Но такой хороший и правильный, как у Ленина — ни у кого. Хотя Мавзолей Іоанна и Карла — тоже правильный. Он был похож на церковь, только не тянущуюся вверх, а приросшую к земле, мрачно-торжественную, хоть и нарядную. Выкрашена она была в желтые и синие цвета. Пете не понравилось — ведь это цвета старого флага Руси дореволюционной — императорской.

Мама ожила… Повеселела, глаза загорелись, она стала почти как раньше. Потому что дело, интересная работа. Теперь уже и она часто ездила в командировки. Петя оставался один — ну так не страшно, он привык. Тем более что квартира их, служебная, директорская, располагалась тут же, в музее, в Меморіальному комплексі, на втором этаже, под охраной такой надежной, что можно не волноваться.
Довольно долго папа и мама были оживленные. А потом что-то произошло. Легкость и огонь из глаз родителей исчезли. Они опять стали тревожными. Петя очень хорошо чувствовал, что при нем стараются о многом, а значит, и о лишнем не говорить. А это обидно. Разве они не вместе столько пережили. Разве он когда-то, кого-то подвел?
Петя стал хитрым. То есть навострил уши. Напряг ушные мышцы, как говорила когда-то бабушка. Тогда удалось кое-что услышать. Но совсем не то, что он хотел. Когда родители оставались наедине мама часто плакала. И повторял одно и то же: «Со мной, как с б…» «Я — б…, я — б…, я — б…». А папа почти плакал и просил у нее прощения, что «не послушал, когда она говорила» (но что «говорила»?). Еще они часто вспоминали одного человека — «слідчий Ціферман». Причем все время договаривались его не упоминать, забыть навсегда, но потом опять вспоминали.
Петя очень расстроился от этих слов. Неприятно, когда мама себя так ругает. Совсем плохо, когда папа плачет. И «слідчий Ціферман»… «Слідчий» — по-русински «следователь». По-русински, не по-шведски. Получается, что папу все же пытали наши. Наши пытали папу… А, может быть, и маму?..
Но почему же они ничего не хотят говорить?! За что такое мучение. Как жить дальше с этим? И Петя понял как.
Нужно просто заранее предположить, принять самое худшее. А потом подумать, как с этим жить. Да, скорее всего папу, а может быть и маму, пытали наши. Но эти наши — не наши. Они, как шведы, как фашисты. А наши — это те две солдата, это Директорка, это Катя-Марта с мамой. Да, вот как становится хорошо и понятно.
Наши — это Надія Василівна, это Соломія Орестівна, это Муса, это Лесь, это директор, это капітан Лебедєв…
И снова все запуталось. Трусливый, скучный и бестолковый директор, Лесь сначала злой, драчливый, а потом беспомощный и по Петиной вине оказавшийся в злочинній колонії, липкий капітан Лебедєв — это наши или нет. А тот мальчик, у которого ноги были в крови и его мама с пальмой во рту. Их машина, спасаясь, сначала давила всех подряд. А потом с ними сделали такое — они наши?
И даже?.. Да, даже тот веселый и сильный человек, в шведской форме, но русский, который подарил ему иконки, выброшенные папой. Он сказал, что та форма — временно, для прикрытия, главное — Россия, та Россия, о который Пете тут говорить вообще запрещают. Он — наш?
Как трудно все это понять и разложить. Но, может, это потому что он, Петя… Нет, ну, не маленький, конечно, просто не совсем еще большой. Может, когда вырастет, все поймется лучше, быстрей и правильней.
Постоянно приезжали грузовики. Иногда з експонатами, но чаще со строительными материалами. Весь комплекс и так неплохо сохранился. Но нужно было совсем восстановить его, сделать, чтоб «як новенький». На строительстве и ремонте работали, в основном, пленные шведы. Они были счастливы, «дякували Богові»15, что попали именно сюда. В первую очередь, просились на работы в свою, шведскую, лютеранскую часть Мазепинки.
К шведам Петя сначала относился брезгливо, как к мокрицам, жужелицам или лишайным собакам. Ему противно было представить, что его руки может коснуться швед. Это же ворог! Но они, как на горе, к нему тянулись. Белькотали16 что-то на своем языке, улыбались, махали рукой. Но он гордо проходил мимо, не обращая внимания.
Но потом совсем избегать их стало труднее. Одно из подсобных помещений Комплексу отвели под політзаняття і засідання «Комітету Вільної Швеції»17. Их, получается, признали за нормальных людей. Их, нелюдей и оккупантов! А однажды он увидел шведа и в библиотеке. Тот улыбнулся и показал ему фотографию, на которой был сфотографирован с женой и сыном, похожим на Петю.
Это было уже слишком. Оказывается, нелюди и оккупанты — тоже люди.
Как жить?

Когда папа с мамой стали пропадать на работе и вдвоем, и слишком часто, Петя понял, как погорячился, решив, что ему не нужно друзей. Раньше он жил в надежде на возвращение родителей, теперь же они вернулись. И ушли от него в работу!
Он попробовал, на свой страх и риск (как это называлось в исторических романах), разыскать Марту. У них же в квартире был свой телефон. В школе он разузнал телефон Міського відділу освіти18. Позвонил и попросил соединить с Жулянським дитбудинком ім. Крупської. Но ему ответили: «Дитинко, не пустуй»19.
Разоблачили!
Значит, нужно быть хитрее. Петя договорился со строительным рабочим. Большим и сильным, но не очень умным (нехорошо, конечно так говорить о взрослых, но все же). Петя записал ему текст, что говорить відділу освіти. Так они узнали жулянский телефон. Петя записал новый текст, уже намного более сложный («В мене є племінниця, Марта. Прізвище? Іваненко. Але вона може його не пам’ятати. Тому шукайте просто — Марта»20). Рабочий и эти слова произнес очень хорошо, правильно. Просто как актер. Петя сам чуть не поверил, что рабочий ищет племянницу.

Им сказали подождать. Они подождали. И снова позвонили. Им ответили, что ни одной Марты в Дитбудинку нет. Петя отдал рабочему обещанный актерский гонорар — лечебный эликсир на спирту, которых мама накупило много, штук шесть (нехорошо, конечно, утаскивать что-то из семейного шкафа, но что делать). Гость ушел.
И снова нету Марты.

Хорошо хоть папа с мамой стали бывать дома чаще. И Пете снова удалось услышать один важный их разговор.
— Повтори еще раз, как звучит приказ, — сказала мама.
— Ну, если без лишнего бубнежа, — произнес папа. — То трам-трам-трам в том смысле, что нужно подробно исследовать тела и личные вещи двох монархів.
— Но с какой целью?
— Если б я знал.
— Подробно?
— Да…

Поделиться:

Журнал "Урал" в социальных сетях:

LJ
VK
MK
logo-bottom
Государственное бюджетное учреждение культуры "Редакция журнала "Урал".
Учредитель – Правительство Свердловской области.
Свидетельство о регистрации №225 выдано Министерством печати и массовой информации РСФСР 17 октября 1990 г.

Журнал издаётся с января 1958 года.

Перепечатка любых материалов возможна только с согласия редакции. Ссылка на "Урал" обязательна.
В случае размещения материалов в Интернет ссылка должна быть активной.